Уставшая душа летела над тротуаром, догоняя своё измученное тело и, пытаясь что-то вспомнить, яростно размахивала руками. Ярко светило солнце. Играла какая-то медленная и монотонная музыка. И в такт ей двигалось всё вокруг. Лишь душа, не смотря на усталость, продолжала свой собственный, не похожий ни на один другой танец.
А в это время на другом конце города, закрыв лицо руками и прислонившись к фонарному столбу, плакала девушка. Проходящие мимо люди не обращали на это никакого внимания. То ли от того, что не хотели замечать этого, то ли от нежелания поднимать взгляд с пыльного асфальта тротуара.
Прошло ещё пять минут, и душа запрыгнула в трамвай. Она повисла на поручне вниз головой, скрестив ноги, и начала разглядывать собственное отражение в глазах стоящей рядом женщины в чёрном платье. А потом резко спрыгнула и уселась на коленки маленькой девочке и стала смотреть в окно, изредка оглядываясь на своё тело, заснувшее на сиденье. В вагоне трамвая было душно. Яркий свет беспощадного солнца слепил глаза, а воздух источал неприятный запах, состоящий из огромного количества разных духов и табачного дыма.
Заплаканная девушка вбежала в метро. Запах метрополитена и шум надвигающегося поезда заставили её остановиться. И только через несколько секунд девушка, оглядев станцию, побежала вниз по эскалатору. Она смотрела себе под ноги, стараясь не привлекать внимание. Меньше всего сейчас ей хотелось, чтобы кто-то интересовался причиной возникновения слёз и уставшего вида. Она продолжала идти к уже приближающемуся поезду, когда новая волна воспоминаний ударила по расшатанным нервам. Еле сдержав слёзы, девушка вошла в вагон и, сев на самое крайнее сиденье и закрыв лицо руками, стала рассматривать пустующее место напротив сквозь промежутки между пальцами.
Вагон трамвая медленно плыл по погружённому в летнее забвение городу. Сонные прохожие, не замечая присутствие друг друга, просачивались сквозь плотный слой горячей пыли. Город терпел их присутствие и лишь иногда выказывал своё недовольство тем, что поднимал песок с дороги и обрушивал его на людей. Трамвай продолжал дрейфовать меж маленьких улочек, и только когда он завернул на мост, душа вдруг подскочила и подбежала к задней двери, в ожидании остановки. Её тело уже проснулось и, поправив воротник рубашки и взглянув на часы, стало пробираться к выходу. Трамвай остановился возле парка. На остановке происходило хаотичное движение уставших людей: одни хотели побыстрее покинуть душный вагон трамвая, другие спешили занять места. Душа, подождав, когда её тело протиснется через толпу, направилась к парку, раздвигая руками плотный тёплый воздух, как будто она плыла сквозь заросли камышей.
Девушка продолжала сидеть, закрыв лицо руками, вздрагивая, когда уже до боли знакомый всем голос объявлял следующую станцию. В вагоне почти не осталось людей. Заметив это, девушка осмелилась поднять голову. Увидев своё отражение в окне напротив, она решила привести себя в порядок. Девушка достала из сумочки расчёску, косметичку и маленькое круглое зеркальце. Разложив все необходимы приборы у себя на коленях, она стала пристально всматриваться в миниатюрное зеркальце. Потом вытерла слёзы, тщательно расчесала свои длинные светлые волосы и, решив не краситься, сложила всё обратно в сумку. Голос где-то из-под потолка вагона сообщил следующую станцию. Девушка выпрямилась и закрыла глаза. Стук мчащегося под землёй поезда смутно напоминал шум прибоя. К этому времени в вагоне осталось не больше пяти человек.
Тем временем, уже порядком утомлённая долгими передвижениями, душа присела в тени большого, старого тополя. Она смотрела вверх на крону дерева. По небу плыли редкие облака, солнце немного умерило свой пыл, но до сих пор было душно и тяжело дышать. Полоска неба далеко к северу была черно-синего цвета. Всё говорило о том, что будет дождь. Душа выглянула из-за дерева, чтобы удостовериться, что её тело на месте. Убедившись в том, что всё в порядке она продолжила рассматривать небо и листья тополя. Её тело неподвижно сидело на скамейке и тяжело дышало. По парку изредка прогуливались молодые пары и пробегали дети. Поднялся ветер.
Услышав объявление очередной остановки, девушка быстро встала и вышла на станцию. Оглядевшись, она решила не сразу подниматься наверх, а немного подождать и оглядеться. Поезд, из которого она вышла, тронулся. Прошло около минуты, когда все, кто приехал на эту станцию, поднялись к выходу. И на несколько секунд девушка осталась одна. Её охватило странное чувство, но это не было одиночеством или грустью: ей показалось, что её тоже нет в метро и, как будто, она наблюдает за всем этим со стороны. Через мгновение в метро стали входить люди и странное чувство исчезло. Девушка немного отдышалась от волнения, ещё раз осмотрелась и направилась к эскалатору. По дороге снова достала зеркальце и, убедившись, что всё в порядке, стала подниматься наверх. Выйдя на улицу, она сразу направилась в парк, в надежде найти свободную лавочку и немного отдохнуть. Девушка медленно шла по парку, опустив голову. Слёзы снова наворачивались на глазах.
Листья тополя медленно шевелились, небо вместе с солнцем заволокло серой дымкой. Душа, придерживаясь за дерево медленно встала и направилась к своему телу, которое продолжало сидеть на скамейке, почти не двигаясь. По дороге она сорвала какой-то цветок и, оглядев его со всех сторон начала вплетать себе в волосы. Устав и от этого занятия душа встала и, с укоризной посмотрев на своё тело, которое, поправив брюки и перевязав шнурки, направлялось к выходу из парка, последовала за ним. Ветер становился всё сильнее. И вдруг душа, подняв голову, остановилась как вкопанная, не обращая внимания на то, что её тело продолжало идти. Взгляд замершей души был прикован к идущей впереди девушке. В это же время девушка подняла голову, в надежде увидеть свободную лавочку, а душа поспешила вернуться в своё тело и тем самым, вернуть его из полусонного состояния.
Девушка пристально смотрела в ясные голубые глаза напротив. Она уже не могла сдерживать слёзы, и они градом вырвались из глаз. Ветер безжалостно трепал её волосы, не обращая внимания на то, что сердце девушки вот-вот разорвётся на части. Она медленно подошла к юноше и взяла его за руки.
Душа, уже из своего тела, всматривалась в свое отражение в глазах девушки напротив. Она не могла понять, что с ней твориться. Казалось, что через тепло рук этой девушки к ней передаётся какое-то особенное счастье, неподдельное и неописуемое.
«Помирились наверно!» — пророчески подумала проходившая мимо женщина увидевшая молодую пару, держащуюся за руки. Смотря на их, ей захотелось побыстрее прийти домой, увидеть мужа и детей. Последний раз взглянув на девушку и юношу, она побежала к выходу. И миновав парк, скрылась в метро.
Девушка и юноша продолжали молча смотреть в глаза друг другу и держаться за руки. Души обоих ликовали от счастья.
Начинался теплый июльский дождь…
17 марта 2005 г.

Дождь

Она родилась плохо. Родилась тяжело. Родилась неизличимо-больным человеком. Родилась стариком. Болезнь навсегда подчинила себе всю её жизнь. Она приковала её к кровати, лишила её зрения, разума и речи. Лишила её всего, оставив, только слабо-бьющееся сердце и бесконечные сны. Врачи, проклиная Бога, опускали руки.
Я не стану описывать то, что было с ней дальше – это невыносимо. И я никогда и никому не скажу её имени.
Но однажды она заговорила. Заговорила в последнюю свою ночь. Заговорила во сне.
Речь её была долгой, и временами казалась даже бесконечной. Закончив свою речь, она дико закричала, и сердце её остановилось.
P.S: Может быть, кто-то осудит меня, но я не смог поступить иначе. Я должен был это сделать. И большую часть её речи я успел записать на диктофон. Она должна была быть услышана. Она хотела спастись.

……………………………………………..

…тихо. Тишина часто издевается надо мной, она знает… стерва, но она моя… стерва. Любовь к ней… нет. Её любовь ко мне, …но я могу закричать… и… ариведерчи, сука. Ты слышишь меня, тишина? То-то же!
Как темно — это её цвет, цвет тишины… и страха. Холодно. Вкус её кожи – сладкий, с привкусом крови. Но почему, мне становится смешно и хочется спать? Но ничего, ничего, однажды я закричу, однажды я так закричу, что лопну как шарик, маленький и ужасно некрасивый шарик, который я видела на дереве около мясной лавки. Он развевался на ветру и ждал. Он ждал избавления, он ждал свободы. Нет, нет, он не хотел летать, он ни за что на свете не хотел летать, он хотел лопнуть… и не мог… сам не мог… и не лопнул. Гуманизм, мать вашу, съел все рогатки и камни в этом городе, на диете сейчас человек с иголкой. А дождь не смог и плакал вместе с ним.
Несчастный некрасивый шарик, с тех пор он висит во мне. Мы вместе с ним теперь висим во мне. Я — чёртово дерево, повисайте на мне… никогда теперь не лопнет.
…закричу, обязательно закричу, однажды я смогу это сделать и тогда мы ещё посмотрим, кто из нас более раним, более слаб, …а сейчас спать.
Глаза предательски зевнули. А вот и сон плетётся, будто пёс голодный, ну что ж, пора кормить его своей костлявой совестью. Да, мало в ней мяса сейчас, время ест его …и одиночество. Кожа да кости. А сон, что сон – собака, да и только. Прочь!
Но все мы люди… боже, я снова себя оправдываю, я всегда себя или жалею, или оправдываю, всегда, всегда… Как я погибла, господи, как я погибла! Чёрт, опять мне становится смешно, да при чём здесь это, ну не к месту же, дура, не к месту. Прочь!
Мне плевать, всех к чёрту. Людям нравится, когда смеётся тот, кому уже совсем не смешно. Они любят это, по настоящему любят, по принципу.
Но нужно быть сильной. Нужно суметь, даже если не боишься. Спать. Спать – это сильно в моём доме, здесь не каждый сможет уснуть. Здесь только тошнит… чёрт, опять…
Мой дом – это… я не знаю что это такое, но я знаю его запах. Его вонь. Он воняет… Специфический аромат маразма, алкоголизма и всегда открытых дверей. Здесь постоянно кого-то ждут. Я ненавижу гостей своего дома потому, что мне жаль их. Прочь, сукины дети, прочь, он воняет… здесь не гастрономический запах уксуса, здесь он воняет гипнозом. Здесь вены…
… грудью кормят.
Я не вижу вас и ненавижу…
Я не хочу здесь спать, не хочу. Здесь нет сильных, а я… я, кажется плачу. Господи, не смотри, не смотри, господи! Хоть бы никто не заметил.
… Вены здесь всегда голодные. В моём доме они у всех голодные, у всех. Однажды я слышала это… мне страшно. Да, я слышала, как вырастали, вырывались, даже не знаю, как точнее передать эти звуки, пробивались, резали кожу на руках и появлялись на свет первые зубки, жадные и непрочные, но уже неизбежные, в беззубых грязно-синих пастях вен. Вены просили жрать… а эти люди кормили их на кухне, точно грудных младенцев. Мне нужно было «учить уроки» и стараться вспомнить что-нибудь хорошее в этом доме, но это необычайно трудно — мне нечего вспомнить. Я даже не могу понять, что такое детство. Где-то я уже слышала это слово, но где? Может быть, шарик знает, что это такое, он детей видел…
Сложно остаться ребёнком рядом с матерью, которая лежит пьяная около собственного дома в грязной осенней луже и улыбается, очень сложно улыбнуться ей в ответ… мамочка.
Темно, на каждом сантиметре моего тела непривычная мерзкая слякоть. Кто-то дышит рядом и как угрожающе стучит его большое сердце… это я… бред, но я панически боюсь своего дыхания. Кто-то во мне жив-в-в-в-вой…

Он так нелепо смотрится с букетом, пьяных от аспирина и мороза, белых роз. И как он навязчив и глуп в своих надеждах и, всегда отутюженных брюках. Он жаждет меня, моих взглядов, моих сонно-безразличных улыбок, он постоянно жаждет. Откуда он знает, что я постоянно гляжу в себя?
Его взгляд повсюду находит меня, ни разу не обознавшись в море прохожих. Я ненавижу его, ненавижу. Но как счастлив этот подонок, и счастлив лишь оттого, что видит меня. Рентген хренов. О, как я ненавижу его взгляды, как противны они мне, кто бы знал, господи. Но неужели… неужели он тоже повис во мне, как тот вонючий шарик с мясной лавки? Нет, ну я и впрямь чёртово дерево, самое натуральное чёртово дерево… и вся шваль виснет, хоть бы вешались что ли, так нет — виснут. Бесконечное Чёртово дерево, неизбежное и кровожадное, не срубить его, не спасти на нём… да что за бред я несу… нос чешется.
Я не хочу делать его счастливым, но этот мерзавец от этого ещё более счастлив. Наглец. Кто позволил ему видеть меня, он не достоин этого. Я готова даже умереть ради того, чтобы он больше никогда не увидел меня, …чтоб он скорбел по мне и не был бы счастлив. Но он, даже скорбя по мне, будет счастлив. Сволочь, так сам издохни как собака, чтоб я была счастлива. Да, я желаю его смерти. Пусть его не станет, пусть. А ещё я ненавижу цветы, а он их дарит мне и никто не может запретить
ему это. И он их дарит, бесконечно дарит. Нет такого закона, запретить ему это. Я задыхаюсь в дебрях его анонимных цветов, я погибаю в них. Смерти ему, в смерть его. Пусть будет так, как я хочу, господи, сделай же хоть что-нибудь. Убей его, господи. Цветы …мне …за что? А просто так, он, видите ли, любит меня безвозмездно. Жестокое слово это ваше «безвозмездно». И я не знаю его имени — несправедливо. Хотя зачем оно мне, скорее всего оно скверное, как и он сам. Да, смерти ему, смерти…
Как я люблю зеркало, я таю в нём, я утопаю… я в нём живу целыми ночами. В зеркале я идеальна, в зеркале я необычайно красива. Я обожаю свои отражения в нём. Эгоизм? …а мне всё равно, я ведь так одинока. А друзья – они хуже врагов, в них нет меня. Они любимы и беззаботны, как свиньи, и все свои проблемы они хватают за волосы и волокут ко мне – помогай, Друг. Я их друг, да пошли вы все.
Сволочи, я больна. А зеркало… оно отражает меня, оно любит меня, оно лечит меня. Вот мой единственный стеклянный друг и лекарь, мой соглядатай.
Странно — я в вечернем платье, ну ничего себе. Рыжие волосы, греческого профиля нос и белые, ровные, словно церковная ограда, зубки, а глаза… да, что со мной за лакомство такое приключилось сегодня, почему? Ах да, ну какая же я всё-таки дура. Забыла. Точно. Мамочка, сегодня же будет Он. Ах, как я долго ждала этого, как я ждала его здесь. Наконец-то. Мамочка, какая же я дура, чуть не забыла об этом, но, слава богу, я вспомнила.

…А потом маленький, но на удивление, уютный ресторанчик, музыка, вино, Он. И… прощай, мой анонимный поклонник, я прощаю тебе себя, ты более не нужен моей ненависти. Я влюблена, я счастлива — теперь у меня есть Он.
Кстати, о свиданье, хотя теперь это уже не важно, но всё-таки, я признаюсь. Как я долго бегала за Ним, как часто Он снился мне. Я прощала Ему все его отказы, я унижалась, разрывалась. И однажды, Он не отказал мне, однажды Он сказал «да». Боже, наконец-то ты заставил его сделать это. Его гордое «да». Наконец-то я услышала это. Жалость? Развлечение? Мимолётный животный рефлекс на стенание самки? Трахнуться? Дам, дам! Я всё ему отдам, всё, все свои плоды, все капельки.
Да ну и пусть — это только сейчас всё так, а потом, …волшебное слово «потом», Он не сможет отвернуться от меня. Он будет отражаться во мне, я стану его зеркалом. И Он будет глядеться в меня и ему понравится то, что Он увидит там. Ему понравятся Его отражения во мне… Он не сможет больше отвернуться от меня… и полюбит. Он привыкнет любить себя, а я не буду с Ним спорить. И стоит только раз Ему уснуть в моём доме и всё, всё — Он мой. Я убаюкаю Его. Я подарю Ему самые сладкие, самые жаркие, самые бешенные и опасные ночи со мной. О, как я счастлива. Я утоплю Его в нём самом, и …Он полюбит меня …самые печальные ночи со мной. Уйдёт земля из-под ног, ещё как уйдёт, а ты на дереве уснул, глупенький. На деревьях спать опасно – одно неверное движение и…
Звонок!!! А-а-а, господи, да где же эта проклятая дверь? Куда ты спрятал эту чёртову дверь, господи, отдай её мне… ах вот же она. Секундочку, сейчас, сейчас, сейчас. Только надену крылья и всё, всё, я лечу к тебе, мальчик. Этот замок — зачем он здесь? Всё против меня.
Господи, до чего же я неуклюжа в этом платье, Он ведь ждёт уже 10 секунд. Дождись, не уходи, я сейчас, сейчас, сейчас. Не улетай. Ты слышишь? Сейчас.
И вот я уже вижу Его.
Он — бог, ухмыляется и курит сигарету, немножечко щурясь от блеска моих сумасшедших глаз, а я стыдливо, как провинившийся щенок, начинаю скулить Ему о том, что я счастлива, что сердце почти готово и уже можно мыть руки и садиться за стол. А Он знает это и курит, курит и изучает меня, курит и ухмыляется, а я таю в дыму Его сигареты и молю лишь об одном, чтобы Он не забыл обо мне сейчас… Только не сейчас, умоляю.
И, о боги, Он что-то протягивает мне… Он не забыл, не забыл, что я всё ещё рядом, Он помнит это…
И коротко рявкнув «я сейчас», Он вышел из подъезда.
А я ликовала, я… умирала и возрождалась, я ковыляла от земли к небу тысячи раз в секунду, я звенела от возбуждения, как колокольчик на шее у прокажённого — это любовь, любовь…
Устав летать, я обнаружила в своих руках букет белых роз. Белых как саван, белых как снег, белых как я сейчас. Да, я бледна, впервые бледна от счастья. Он подарил мне цветы, и я обожаю их, я люблю их. Я люблю их за то, что именно Он подарил их мне, это Его цветы. Миллионы лет я не замечала, как прекрасны эти цветы, как они божественны, как не порочны. Как благоухали они в моих руках,
как пели мне своим мертвенно-бледным ароматом! Ах… Любовь способна на всё, а я способна любить, спасибо, мамочка, спасибо!
У подъезда глухо и агрессивно зарычал мотор и растворился навсегда в бесконечном лабиринте дорожных лент. Мой несостоявшийся бог исчез, даже не попрощавшись. Исчез навсегда. Сбежал. Сбежал, даже не попробовав меня, не откусив ни одного моего кусочка, даже не… сбежал, сбежал, сбежал.
А я стояла и ждала, плакала и ждала, молилась и плакала. Я ждала целую вечность… нет, это слишком быстро, слишком легко, слишком просто. Я плакала и ждала две вечности, три вечности, четыре, пять… две, три, четыре, пять… четыре, пять, пять, пять…
Дверь тоскливо скрипела, гонимая сквозняком и обречёнными, безнадёжными, ничтожными хлопаньями моих помятых крыльев. И дом, вооружившись утром и сквозняком, взял своё — я закрыла дверь и легла на пол, укрывшись серым потолком, как одеялом. Стены, точно мухи, тихо покусывали мне бока, а я смеялась. Ветер беспощадно трепал мои губы. Откуда он здесь? Как он нашёл меня? Сбежал, сбежал…
…Слёзы смыли последнюю улыбку и стали жечь. И всё вокруг смеялось, а я сгорала. Я горела впервые в жизни. Мне страшно, очень страшно. Упасть с небес — это не больно, это страшно, невыносимо страшно.
Его белый букет глядел на меня из мусорного ведра и смеялся, он подмигивал мне и кривлялся, как пьяный дворник. Подонок. Но он умирал, умирал от жажды, он хотел пить. А я не дам ему пить, не позволю. Наверное, сейчас мои слёзы могли бы напоить и даже утопить миллионы, таких, как он, но лишь он сегодня умрёт от жажды — так хочу я и баста! Пусть, пусть хлебнёт одиночества и захлебнётся в нём. Пусть он будет мной сегодня, пусть. И он не сможет больше смеяться, никогда уже не сможет смеяться надо мной. Господи, благослови мою ненависть! Пусть хоть кто-нибудь в этом безмятежном городе станет мной. Пусть хоть кто-нибудь почувствует меня в себе, почувствует, хотя бы на миг то, что чувствую я всю свою жизнь. Пусть узрит в себе мою боль, мою вечную боль. И он не сможет более смеяться надо мной. Никто. Никогда. Не будет смеяться надо мной. Это моё утро! Надо бы запомнить эти слова, в них нет страха.
Кому я лгу, я ненавижу себя, я боюсь себя. Одиночество съедает меня заживо. Что я делаю здесь, когда я знаю, что «там» лучше? Они всегда «там», а я всегда здесь. Я обречена, наказана, обречена. Они смеются, слушают музыку, а я? Они мечтают стать лучше, а я? Они гордятся тем, что их любят, а я? Нет, кого я хочу обмануть — это мой крест. Я осознанно обречена. Я спрятана здесь и никто не будет меня искать, никому даже в голову не придёт, меня искать. Кому я нужна? Никому, я никому не нужна. Я потеряна для всех, я потеряла себя. И никто не будет сожалеть о такой потере, как я. Кто вспомнит обо мне, кто? Никто. Потому, что невозможно вспомнить то, чего ты никогда не знал. Невозможно! Моё «здесь» не способно вместить в себя даже эхо потухающей свечи… не пролезет просто. Оно до такой степени переполнено мной, что…
Такое чувство, что в трёхлитровую банку впихнули сорокалетнего человека — попробуйте-ка теперь в эту баночку хотя бы спичку ещё засунуть, да какой там засунуть, попробуйте вообще эту банку для начала найти. Не закроешь эту банку, не положишь туда больше ничего. Происходит, обычная для этого весёлого мира, метаморфоза — банка каким-то чёртом оказывается внутри того, что изначально было у неё внутри. А что теперь человеку остаётся делать со своей баночкой, скажи, ум, скажи на милость?
А вся моя жалкая сущность, как проститутка, круглыми сутками носится то к чёрту, то к Богу. И ни в ком не находит себе места… И не найдёт… И никто в ней не находит себе места… Нет там места… И нигде не находит себе места… И уже не найдёт проститутка… Господин Бог, господин чёрт, извольте ко мне в душу на часок, станцуемся, сцелуемся… или мне к вам? …да пропади оно всё пропадом…
Прости меня, Господи!
…И на что мне дался этот куряга? Тоже мне Бог выискался. Боги не курят. Чмо.
Где, где мой, безвозмездно вздыхающий, анонимный пёс? Где мой верный и единственный поклонник? Где он? Где его бесконечные цветы? Почему я не чувствую теперь ненависти к нему? Как я могла желать ему смерти? Как? Где его взгляды? Терпеливые, жаждущие, покорные взгляды, в которых жила только я. О, как я люблю его сейчас, как понимаю его. О, как много теперь его во мне. Он заполнил меня до краёв и разжёг подо мной весь мир, а я ненавидела его и убивала, я кипела от злости и убивала. И вот теперь я выкипаю…
Я потушу мир под собой и понесу в себе грязно-жёлтую накипь, которую оставила в душе выкипевшая злость. На смену святой злости придёт пустая злость, терпкая и безмолвная. Бородатая злость. Она будет резать мне язык своей бородой, с языка будут падать капельки…
… и я стану пропастью.
…в последний раз покричу к нему…
Вернись ко мне, найди меня опять, и я отдамся твоим взглядам. Я буду только твоей. И нас сплотит наша боль. Вернись в меня, теперь я готова к нам. Ты свят.
Но он, наверное, с другой сейчас, и он поступил верно… поделом мне, поделом…
Я опять плачу. Господи, хоть бы он услышал мои слёзы и простил меня. Простил бы мне моё ничтожество, моё скотоподобие и… Оправдываюсь ли я сейчас? Не знаю. Но эти мысли придают мне сил и не дают спать. А это главное сейчас.

День доедал остатки утра. Букет затих, и было слышно лишь слабое потрескивание его опадающих листьев. Он умирает, умирает, как следует, умирает плохо!
Я пью чай, безразлично и тихо, лишь изредка вспоминая о случившемся. Мне кажется, я научилась ждать его, и я жду его. Я жду моего первого, единственного и самого преданного человека. Я жду последнего, кто был в силах полюбить меня и полюбил. Он сильный. Когда-то он ждал меня, питаясь всего лишь памятью обо мне, теперь я его жду, вместе с чаем и пропастью. Я … о, Господи, я слишком часто плачу. Надо взять себя в руки, в эти слабые дрожащие руки и держать, из последних сил, держать…
Букет уронил последнюю свою голову. Всё! Умер букетик! Из ведра торчали, лишь серые колючие прутья. Но, что-то белеет на них… так неужели он всё ещё жив??? Гад колючий, ты испытываешь меня? Молчишь? Ну получай тогда, получай, получай мой получай и полупропасть… но что же это? Это не бутон? Господи, да это же конверт, маленькие белый конверт. Но как же я его раньше не замечала. Наверное, этот проклятый букет всё это время держал его в последней своей голове. Но голова слетела с плеч… да ну и чёрт с ним…
…Нет, но что меня больше всего удивляет в этой истории, так это то, что я не смогла сжечь этот конверт. К чему он, зачем было оставлять его мне? Видимо ему показалось мало этих ужасных цветов, теперь ещё и это письмо. Что я сделала ему, за что мне это наказание. Жестоко. Только начинаешь забывать, и снова… подонок. Наверняка эта мразь думает, что я сожгу его… и курит, кряхтит от удовольствия и курит. Нет, теперь я сильна, и я прочту его. Чего бы мне это не стоило, прочту и покончу с ним раз и навсегда. Вычту всю жизнь из него, до последней капельки.
«Здравствуй, любимая! Как приятно снова видеть твои глаза. Как печальны они сейчас, как одиноки. Не печалься! Я знал, что однажды, ты будешь скучать по мне. Я знал, что однажды, ты будешь звать меня. Прости мне этого человека, я не мог иначе. Мёртвые не могут иначе. Где я? Что со мной? Издох твой преданный пёс. Издох тебе в подарок. Издох в твоё израненное сердце. Не плачь, пожалуйста, не плачь! Я ведь не сказал, что я перестал любить тебя. Я по-прежнему люблю и жду тебя… ну хватит об этом. Я с тобой! Не бойся думать обо мне, не бойся ждать меня, не бойся звать меня. Я рядом, я всегда буду рядом! Да, ты была права, — цветы, действительно, дрянные подарки для любимой. Ты всегда была права. Я люблю тебя и никогда, ты слышишь, никогда не перестану любить, ведь даже смерть не смогла разлучить меня с тобой. Смерть не властна над теми, чьи жизни заключены в любимых. Я жив вместе с тобой, я мёртв, только после тебя. Ты вечна. Прощай, любимая! Прощай!

Твой Дождь.

P.S: Довольно скверное имя для человека, не правда ли? Но у матерей свои секреты».

…мма-ма-а-а-а-а-а…

Никогда не любила больницы, в них совершенно не хочется выздоравливать. А что говорят врачи? Бред. Я даже не помню своего диагноза. Сколько времени прошло? Не помню. Месяц, два месяца, три… не помню. Да и ни к чему это.
Уколы в душу нравоучениями психолога – шок лечится так… да пошли бы вы все к чёрту, доктора, к чёрту! Ведь его больше нет, к чему всё это? Я убила его, я.
Откуда только появились, все эти участливые улыбки, где они были раньше? Кто нарисовал эти ласковые рожицы рядом со мной? И каждая из них, так и норовит задать мне, как можно больше, своих вопросов о нём. Да не больна я вовсе, я убийца, убийца… Это совесть. Совесть поёт мне свои песенки. Да заткните же её, к чёртовой матери! Убейте меня! Вас так много здесь, ну хоть один из вас, сделай же это, сделай…
…Поделом мне, поделом…
…Устала я, оставьте меня одну…
…Не виновна я в его смерти, не виновна. Я больна, я устала, оставьте меня, я хочу спать.
Хочу домой.

На улицах душно, как в бочке с мёдом. Солнце напоминает мне огромную розовую свинью. Ни капли ветра нет на этих улицах. Скорее всего, будет дождь. Надо бы поторопиться домой, там же бельё! Ну, вот, пожалуйста. Чёрт, так я и знала, дождь. Теперь всё промокнет. Ну, когда же всё это кончится? Господи, ты что, издеваешься надо мной? Во мне уже живого места нет, ну а тебе всё мало. Только начинаю жить, и на тебе – проблема за проблемой. Тебе что, больше делать нечего, Господи? Ещё Бог называется. Быстрее, быстрее… странно, но на мне нет ни одной капли. Неужели, я так быстро бегу? Точно, ни одной!? Надо же! Я бегу между каплями! Ладно, ещё чуть-чуть. Придётся на балконе сушить. Ненавижу.
Сколько же здесь белья понавесили, как будто специально. А я ещё додумалась, дура, в самом центре повесить. Чёрт, надо было с краю, с краю. Хоть одно радует – не я одна. Все будут сегодня сушить, ха-ха. Странно, но я до сих пор сухая. Я пробираюсь сквозь все эти мокрые тряпки, с неба льёт, как из пожарного шланга, а я сухая. Такое чувство, что даже дождь меня презирает, не хочет пачкать мной свои капли. Ничего, я ещё всем покажу, будет время. Ну, наконец-то, вот оно! Оно… оно… сухое? Как сухое? Не может быть! Сухое? Да, что же это? Так это ты??? А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а…

Она родилась плохо. Родилась тяжело. Родилась неизличимо-больным человеком. Родилась стариком. Болезнь навсегда подчинила себе всю её жизнь. Она приковала её к кровати, лишила её зрения, разума и речи. Лишила её всего, оставив, только слабо-бьющееся сердце и бесконечные сны. Врачи, проклиная Бога, опускали руки.
Я не стану описывать то, что было с ней дальше – это невыносимо. И я никогда и никому не скажу её имени.
Но однажды она заговорила. Заговорила в последнюю свою ночь. Заговорила во сне.
Речь её была долгой, и временами казалась даже бесконечной. Закончив свою речь, она дико закричала, и сердце её остановилось.
P.S: Может быть, кто-то осудит меня, но я не смог поступить иначе. Я должен был это сделать. И большую часть её речи я успел записать на диктофон. Она должна была быть услышана. Она хотела спастись.

Дождь

…тихо. Тишина часто издевается надо мной, она знает… стерва, но она моя… стерва. Любовь к ней… нет. Её любовь ко мне, …но я могу закричать… и… ариведерчи, сука. Ты слышишь меня, тишина? То-то же!
Как темно — это её цвет, цвет тишины… и страха. Холодно. Вкус её кожи – сладкий, с привкусом крови. Но почему, мне становится смешно и хочется спать? Но ничего, ничего, однажды я закричу, однажды я так закричу, что лопну как шарик, маленький и ужасно некрасивый шарик, который я видела на дереве около мясной лавки. Он развевался на ветру и ждал. Он ждал избавления, он ждал свободы. Нет, нет, он не хотел летать, он ни за что на свете не хотел летать, он хотел лопнуть… и не мог… сам не мог… и не лопнул. Гуманизм, мать вашу, съел все рогатки и камни в этом городе, на диете сейчас человек с иголкой. А дождь не смог и плакал вместе с ним.
Несчастный некрасивый шарик, с тех пор он висит во мне. Мы вместе с ним теперь висим во мне. Я — чёртово дерево, повисайте на мне… никогда теперь не лопнет.
…закричу, обязательно закричу, однажды я смогу это сделать и тогда мы ещё посмотрим, кто из нас более раним, более слаб, …а сейчас спать.
Глаза предательски зевнули. А вот и сон плетётся, будто пёс голодный, ну что ж, пора кормить его своей костлявой совестью. Да, мало в ней мяса сейчас, время ест его …и одиночество. Кожа да кости. А сон, что сон – собака, да и только. Прочь!
Но все мы люди… боже, я снова себя оправдываю, я всегда себя или жалею, или оправдываю, всегда, всегда… Как я погибла, господи, как я погибла! Чёрт, опять мне становится смешно, да при чём здесь это, ну не к месту же, дура, не к месту. Прочь!
Мне плевать, всех к чёрту. Людям нравится, когда смеётся тот, кому уже совсем не смешно. Они любят это, по настоящему любят, по принципу.
Но нужно быть сильной. Нужно суметь, даже если не боишься. Спать. Спать – это сильно в моём доме, здесь не каждый сможет уснуть. Здесь только тошнит… чёрт, опять…
Мой дом – это… я не знаю что это такое, но я знаю его запах. Его вонь. Он воняет… Специфический аромат маразма, алкоголизма и всегда открытых дверей. Здесь постоянно кого-то ждут. Я ненавижу гостей своего дома потому, что мне жаль их. Прочь, сукины дети, прочь, он воняет… здесь не гастрономический запах уксуса, здесь он воняет гипнозом. Здесь вены…
… грудью кормят.
Я не вижу вас и ненавижу…
Я не хочу здесь спать, не хочу. Здесь нет сильных, а я… я, кажется плачу. Господи, не смотри, не смотри, господи! Хоть бы никто не заметил.
… Вены здесь всегда голодные. В моём доме они у всех голодные, у всех. Однажды я слышала это… мне страшно. Да, я слышала, как вырастали, вырывались, даже не знаю, как точнее передать эти звуки, пробивались, резали кожу на руках и появлялись на свет первые зубки, жадные и непрочные, но уже неизбежные, в беззубых грязно-синих пастях вен. Вены просили жрать… а эти люди кормили их на кухне, точно грудных младенцев. Мне нужно было «учить уроки» и стараться вспомнить что-нибудь хорошее в этом доме, но это необычайно трудно — мне нечего вспомнить. Я даже не могу понять, что такое детство. Где-то я уже слышала это слово, но где? Может быть, шарик знает, что это такое, он детей видел…
Сложно остаться ребёнком рядом с матерью, которая лежит пьяная около собственного дома в грязной осенней луже и улыбается, очень сложно улыбнуться ей в ответ… мамочка.
Темно, на каждом сантиметре моего тела непривычная мерзкая слякоть. Кто-то дышит рядом и как угрожающе стучит его большое сердце… это я… бред, но я панически боюсь своего дыхания. Кто-то во мне жив-в-в-в-вой…

Он так нелепо смотрится с букетом, пьяных от аспирина и мороза, белых роз. И как он навязчив и глуп в своих надеждах и, всегда отутюженных брюках. Он жаждет меня, моих взглядов, моих сонно-безразличных улыбок, он постоянно жаждет. Откуда он знает, что я постоянно гляжу в себя?
Его взгляд повсюду находит меня, ни разу не обознавшись в море прохожих. Я ненавижу его, ненавижу. Но как счастлив этот подонок, и счастлив лишь оттого, что видит меня. Рентген хренов. О, как я ненавижу его взгляды, как противны они мне, кто бы знал, господи. Но неужели… неужели он тоже повис во мне, как тот вонючий шарик с мясной лавки? Нет, ну я и впрямь чёртово дерево, самое натуральное чёртово дерево… и вся шваль виснет, хоть бы вешались что ли, так нет — виснут. Бесконечное Чёртово дерево, неизбежное и кровожадное, не срубить его, не спасти на нём… да что за бред я несу… нос чешется.
Я не хочу делать его счастливым, но этот мерзавец от этого ещё более счастлив. Наглец. Кто позволил ему видеть меня, он не достоин этого. Я готова даже умереть ради того, чтобы он больше никогда не увидел меня, …чтоб он скорбел по мне и не был бы счастлив. Но он, даже скорбя по мне, будет счастлив. Сволочь, так сам издохни как собака, чтоб я была счастлива. Да, я желаю его смерти. Пусть его не станет, пусть. А ещё я ненавижу цветы, а он их дарит мне и никто не может запретить
ему это. И он их дарит, бесконечно дарит. Нет такого закона, запретить ему это. Я задыхаюсь в дебрях его анонимных цветов, я погибаю в них. Смерти ему, в смерть его. Пусть будет так, как я хочу, господи, сделай же хоть что-нибудь. Убей его, господи. Цветы …мне …за что? А просто так, он, видите ли, любит меня безвозмездно. Жестокое слово это ваше «безвозмездно». И я не знаю его имени — несправедливо. Хотя зачем оно мне, скорее всего оно скверное, как и он сам. Да, смерти ему, смерти…
Как я люблю зеркало, я таю в нём, я утопаю… я в нём живу целыми ночами. В зеркале я идеальна, в зеркале я необычайно красива. Я обожаю свои отражения в нём. Эгоизм? …а мне всё равно, я ведь так одинока. А друзья – они хуже врагов, в них нет меня. Они любимы и беззаботны, как свиньи, и все свои проблемы они хватают за волосы и волокут ко мне – помогай, Друг. Я их друг, да пошли вы все.
Сволочи, я больна. А зеркало… оно отражает меня, оно любит меня, оно лечит меня. Вот мой единственный стеклянный друг и лекарь, мой соглядатай.
Странно — я в вечернем платье, ну ничего себе. Рыжие волосы, греческого профиля нос и белые, ровные, словно церковная ограда, зубки, а глаза… да, что со мной за лакомство такое приключилось сегодня, почему? Ах да, ну какая же я всё-таки дура. Забыла. Точно. Мамочка, сегодня же будет Он. Ах, как я долго ждала этого, как я ждала его здесь. Наконец-то. Мамочка, какая же я дура, чуть не забыла об этом, но, слава богу, я вспомнила.

…А потом маленький, но на удивление, уютный ресторанчик, музыка, вино, Он. И… прощай, мой анонимный поклонник, я прощаю тебе себя, ты более не нужен моей ненависти. Я влюблена, я счастлива — теперь у меня есть Он.
Кстати, о свиданье, хотя теперь это уже не важно, но всё-таки, я признаюсь. Как я долго бегала за Ним, как часто Он снился мне. Я прощала Ему все его отказы, я унижалась, разрывалась. И однажды, Он не отказал мне, однажды Он сказал «да». Боже, наконец-то ты заставил его сделать это. Его гордое «да». Наконец-то я услышала это. Жалость? Развлечение? Мимолётный животный рефлекс на стенание самки? Трахнуться? Дам, дам! Я всё ему отдам, всё, все свои плоды, все капельки.
Да ну и пусть — это только сейчас всё так, а потом, …волшебное слово «потом», Он не сможет отвернуться от меня. Он будет отражаться во мне, я стану его зеркалом. И Он будет глядеться в меня и ему понравится то, что Он увидит там. Ему понравятся Его отражения во мне… Он не сможет больше отвернуться от меня… и полюбит. Он привыкнет любить себя, а я не буду с Ним спорить. И стоит только раз Ему уснуть в моём доме и всё, всё — Он мой. Я убаюкаю Его. Я подарю Ему самые сладкие, самые жаркие, самые бешенные и опасные ночи со мной. О, как я счастлива. Я утоплю Его в нём самом, и …Он полюбит меня …самые печальные ночи со мной. Уйдёт земля из-под ног, ещё как уйдёт, а ты на дереве уснул, глупенький. На деревьях спать опасно – одно неверное движение и…
Звонок!!! А-а-а, господи, да где же эта проклятая дверь? Куда ты спрятал эту чёртову дверь, господи, отдай её мне… ах вот же она. Секундочку, сейчас, сейчас, сейчас. Только надену крылья и всё, всё, я лечу к тебе, мальчик. Этот замок — зачем он здесь? Всё против меня.
Господи, до чего же я неуклюжа в этом платье, Он ведь ждёт уже 10 секунд. Дождись, не уходи, я сейчас, сейчас, сейчас. Не улетай. Ты слышишь? Сейчас.
И вот я уже вижу Его.
Он — бог, ухмыляется и курит сигарету, немножечко щурясь от блеска моих сумасшедших глаз, а я стыдливо, как провинившийся щенок, начинаю скулить Ему о том, что я счастлива, что сердце почти готово и уже можно мыть руки и садиться за стол. А Он знает это и курит, курит и изучает меня, курит и ухмыляется, а я таю в дыму Его сигареты и молю лишь об одном, чтобы Он не забыл обо мне сейчас… Только не сейчас, умоляю.
И, о боги, Он что-то протягивает мне… Он не забыл, не забыл, что я всё ещё рядом, Он помнит это…
И коротко рявкнув «я сейчас», Он вышел из подъезда.
А я ликовала, я… умирала и возрождалась, я ковыляла от земли к небу тысячи раз в секунду, я звенела от возбуждения, как колокольчик на шее у прокажённого — это любовь, любовь…
Устав летать, я обнаружила в своих руках букет белых роз. Белых как саван, белых как снег, белых как я сейчас. Да, я бледна, впервые бледна от счастья. Он подарил мне цветы, и я обожаю их, я люблю их. Я люблю их за то, что именно Он подарил их мне, это Его цветы. Миллионы лет я не замечала, как прекрасны эти цветы, как они божественны, как не порочны. Как благоухали они в моих руках,
как пели мне своим мертвенно-бледным ароматом! Ах… Любовь способна на всё, а я способна любить, спасибо, мамочка, спасибо!
У подъезда глухо и агрессивно зарычал мотор и растворился навсегда в бесконечном лабиринте дорожных лент. Мой несостоявшийся бог исчез, даже не попрощавшись. Исчез навсегда. Сбежал. Сбежал, даже не попробовав меня, не откусив ни одного моего кусочка, даже не… сбежал, сбежал, сбежал.
А я стояла и ждала, плакала и ждала, молилась и плакала. Я ждала целую вечность… нет, это слишком быстро, слишком легко, слишком просто. Я плакала и ждала две вечности, три вечности, четыре, пять… две, три, четыре, пять… четыре, пять, пять, пять…
Дверь тоскливо скрипела, гонимая сквозняком и обречёнными, безнадёжными, ничтожными хлопаньями моих помятых крыльев. И дом, вооружившись утром и сквозняком, взял своё — я закрыла дверь и легла на пол, укрывшись серым потолком, как одеялом. Стены, точно мухи, тихо покусывали мне бока, а я смеялась. Ветер беспощадно трепал мои губы. Откуда он здесь? Как он нашёл меня? Сбежал, сбежал…
…Слёзы смыли последнюю улыбку и стали жечь. И всё вокруг смеялось, а я сгорала. Я горела впервые в жизни. Мне страшно, очень страшно. Упасть с небес — это не больно, это страшно, невыносимо страшно.
Его белый букет глядел на меня из мусорного ведра и смеялся, он подмигивал мне и кривлялся, как пьяный дворник. Подонок. Но он умирал, умирал от жажды, он хотел пить. А я не дам ему пить, не позволю. Наверное, сейчас мои слёзы могли бы напоить и даже утопить миллионы, таких, как он, но лишь он сегодня умрёт от жажды — так хочу я и баста! Пусть, пусть хлебнёт одиночества и захлебнётся в нём. Пусть он будет мной сегодня, пусть. И он не сможет больше смеяться, никогда уже не сможет смеяться надо мной. Господи, благослови мою ненависть! Пусть хоть кто-нибудь в этом безмятежном городе станет мной. Пусть хоть кто-нибудь почувствует меня в себе, почувствует, хотя бы на миг то, что чувствую я всю свою жизнь. Пусть узрит в себе мою боль, мою вечную боль. И он не сможет более смеяться надо мной. Никто. Никогда. Не будет смеяться надо мной. Это моё утро! Надо бы запомнить эти слова, в них нет страха.
Кому я лгу, я ненавижу себя, я боюсь себя. Одиночество съедает меня заживо. Что я делаю здесь, когда я знаю, что «там» лучше? Они всегда «там», а я всегда здесь. Я обречена, наказана, обречена. Они смеются, слушают музыку, а я? Они мечтают стать лучше, а я? Они гордятся тем, что их любят, а я? Нет, кого я хочу обмануть — это мой крест. Я осознанно обречена. Я спрятана здесь и никто не будет меня искать, никому даже в голову не придёт, меня искать. Кому я нужна? Никому, я никому не нужна. Я потеряна для всех, я потеряла себя. И никто не будет сожалеть о такой потере, как я. Кто вспомнит обо мне, кто? Никто. Потому, что невозможно вспомнить то, чего ты никогда не знал. Невозможно! Моё «здесь» не способно вместить в себя даже эхо потухающей свечи… не пролезет просто. Оно до такой степени переполнено мной, что…
Такое чувство, что в трёхлитровую банку впихнули сорокалетнего человека — попробуйте-ка теперь в эту баночку хотя бы спичку ещё засунуть, да какой там засунуть, попробуйте вообще эту банку для начала найти. Не закроешь эту банку, не положишь туда больше ничего. Происходит, обычная для этого весёлого мира, метаморфоза — банка каким-то чёртом оказывается внутри того, что изначально было у неё внутри. А что теперь человеку остаётся делать со своей баночкой, скажи, ум, скажи на милость?
А вся моя жалкая сущность, как проститутка, круглыми сутками носится то к чёрту, то к Богу. И ни в ком не находит себе места… И не найдёт… И никто в ней не находит себе места… Нет там места… И нигде не находит себе места… И уже не найдёт проститутка… Господин Бог, господин чёрт, извольте ко мне в душу на часок, станцуемся, сцелуемся… или мне к вам? …да пропади оно всё пропадом…
Прости меня, Господи!
…И на что мне дался этот куряга? Тоже мне Бог выискался. Боги не курят. Чмо.
Где, где мой, безвозмездно вздыхающий, анонимный пёс? Где мой верный и единственный поклонник? Где он? Где его бесконечные цветы? Почему я не чувствую теперь ненависти к нему? Как я могла желать ему смерти? Как? Где его взгляды? Терпеливые, жаждущие, покорные взгляды, в которых жила только я. О, как я люблю его сейчас, как понимаю его. О, как много теперь его во мне. Он заполнил меня до краёв и разжёг подо мной весь мир, а я ненавидела его и убивала, я кипела от злости и убивала. И вот теперь я выкипаю…
Я потушу мир под собой и понесу в себе грязно-жёлтую накипь, которую оставила в душе выкипевшая злость. На смену святой злости придёт пустая злость, терпкая и безмолвная. Бородатая злость. Она будет резать мне язык своей бородой, с языка будут падать капельки…
… и я стану пропастью.
…в последний раз покричу к нему…
Вернись ко мне, найди меня опять, и я отдамся твоим взглядам. Я буду только твоей. И нас сплотит наша боль. Вернись в меня, теперь я готова к нам. Ты свят.
Но он, наверное, с другой сейчас, и он поступил верно… поделом мне, поделом…
Я опять плачу. Господи, хоть бы он услышал мои слёзы и простил меня. Простил бы мне моё ничтожество, моё скотоподобие и… Оправдываюсь ли я сейчас? Не знаю. Но эти мысли придают мне сил и не дают спать. А это главное сейчас.

День доедал остатки утра. Букет затих, и было слышно лишь слабое потрескивание его опадающих листьев. Он умирает, умирает, как следует, умирает плохо!
Я пью чай, безразлично и тихо, лишь изредка вспоминая о случившемся. Мне кажется, я научилась ждать его, и я жду его. Я жду моего первого, единственного и самого преданного человека. Я жду последнего, кто был в силах полюбить меня и полюбил. Он сильный. Когда-то он ждал меня, питаясь всего лишь памятью обо мне, теперь я его жду, вместе с чаем и пропастью. Я … о, Господи, я слишком часто плачу. Надо взять себя в руки, в эти слабые дрожащие руки и держать, из последних сил, держать…
Букет уронил последнюю свою голову. Всё! Умер букетик! Из ведра торчали, лишь серые колючие прутья. Но, что-то белеет на них… так неужели он всё ещё жив??? Гад колючий, ты испытываешь меня? Молчишь? Ну получай тогда, получай, получай мой получай и полупропасть… но что же это? Это не бутон? Господи, да это же конверт, маленькие белый конверт. Но как же я его раньше не замечала. Наверное, этот проклятый букет всё это время держал его в последней своей голове. Но голова слетела с плеч… да ну и чёрт с ним…
…Нет, но что меня больше всего удивляет в этой истории, так это то, что я не смогла сжечь этот конверт. К чему он, зачем было оставлять его мне? Видимо ему показалось мало этих ужасных цветов, теперь ещё и это письмо. Что я сделала ему, за что мне это наказание. Жестоко. Только начинаешь забывать, и снова… подонок. Наверняка эта мразь думает, что я сожгу его… и курит, кряхтит от удовольствия и курит. Нет, теперь я сильна, и я прочту его. Чего бы мне это не стоило, прочту и покончу с ним раз и навсегда. Вычту всю жизнь из него, до последней капельки.
«Здравствуй, любимая! Как приятно снова видеть твои глаза. Как печальны они сейчас, как одиноки. Не печалься! Я знал, что однажды, ты будешь скучать по мне. Я знал, что однажды, ты будешь звать меня. Прости мне этого человека, я не мог иначе. Мёртвые не могут иначе. Где я? Что со мной? Издох твой преданный пёс. Издох тебе в подарок. Издох в твоё израненное сердце. Не плачь, пожалуйста, не плачь! Я ведь не сказал, что я перестал любить тебя. Я по-прежнему люблю и жду тебя… ну хватит об этом. Я с тобой! Не бойся думать обо мне, не бойся ждать меня, не бойся звать меня. Я рядом, я всегда буду рядом! Да, ты была права, — цветы, действительно, дрянные подарки для любимой. Ты всегда была права. Я люблю тебя и никогда, ты слышишь, никогда не перестану любить, ведь даже смерть не смогла разлучить меня с тобой. Смерть не властна над теми, чьи жизни заключены в любимых. Я жив вместе с тобой, я мёртв, только после тебя. Ты вечна. Прощай, любимая! Прощай!

Твой Дождь.

P.S: Довольно скверное имя для человека, не правда ли? Но у матерей свои секреты».

…мма-ма-а-а-а-а-а…

Никогда не любила больницы, в них совершенно не хочется выздоравливать. А что говорят врачи? Бред. Я даже не помню своего диагноза. Сколько времени прошло? Не помню. Месяц, два месяца, три… не помню. Да и ни к чему это.
Уколы в душу нравоучениями психолога – шок лечится так… да пошли бы вы все к чёрту, доктора, к чёрту! Ведь его больше нет, к чему всё это? Я убила его, я.
Откуда только появились, все эти участливые улыбки, где они были раньше? Кто нарисовал эти ласковые рожицы рядом со мной? И каждая из них, так и норовит задать мне, как можно больше, своих вопросов о нём. Да не больна я вовсе, я убийца, убийца… Это совесть. Совесть поёт мне свои песенки. Да заткните же её, к чёртовой матери! Убейте меня! Вас так много здесь, ну хоть один из вас, сделай же это, сделай…
…Поделом мне, поделом…
…Устала я, оставьте меня одну…
…Не виновна я в его смерти, не виновна. Я больна, я устала, оставьте меня, я хочу спать.
Хочу домой.

На улицах душно, как в бочке с мёдом. Солнце напоминает мне огромную розовую свинью. Ни капли ветра нет на этих улицах. Скорее всего, будет дождь. Надо бы поторопиться домой, там же бельё! Ну, вот, пожалуйста. Чёрт, так я и знала, дождь. Теперь всё промокнет. Ну, когда же всё это кончится? Господи, ты что, издеваешься надо мной? Во мне уже живого места нет, ну а тебе всё мало. Только начинаю жить, и на тебе – проблема за проблемой. Тебе что, больше делать нечего, Господи? Ещё Бог называется. Быстрее, быстрее… странно, но на мне нет ни одной капли. Неужели, я так быстро бегу? Точно, ни одной!? Надо же! Я бегу между каплями! Ладно, ещё чуть-чуть. Придётся на балконе сушить. Ненавижу.
Сколько же здесь белья понавесили, как будто специально. А я ещё додумалась, дура, в самом центре повесить. Чёрт, надо было с краю, с краю. Хоть одно радует – не я одна. Все будут сегодня сушить, ха-ха. Странно, но я до сих пор сухая. Я пробираюсь сквозь все эти мокрые тряпки, с неба льёт, как из пожарного шланга, а я сухая. Такое чувство, что даже дождь меня презирает, не хочет пачкать мной свои капли. Ничего, я ещё всем покажу, будет время. Ну, наконец-то, вот оно! Оно… оно… сухое? Как сухое? Не может быть! Сухое? Да, что же это? Так это ты??? А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а…

Дождь. Он так был похож на ее настроение. На душе было так же пасмурно и сыро.
Она задумчиво смотрела на мелкие капли дождя оставляющие пузыри в лужах.
Зачем? Зачем он опять появился в ее жизни? Прошло столько лет. Столько усилий было потрачено, на то, чтобы забыть о нем, забыть о любви. И вот когда ей это удалось, когда она смогла начать новую жизнь, появился Он.
Он – как приведение из далекого прошлого, такого нежданного.
Это произошло на днях. Случайная встреча в троллейбусе. Вероника даже не поняла в начале, что это был Он, когда ее скользящий взгляд вырвал Его из толпы. И сердце, сердце на мгновение замерло.
— Нет, не может быть, — сказала она, себе, встряхнув головой, — откуда? Ты просто переутомилась. Хватит таращиться.
Но глаза не слушались, они просто впились в до боли знакомое лицо.
— Только бы не повернулся. Только бы не заметил. Господи, только бы…
И тут Он повернулся и увидел ее.
На мгновение жизнь остановилось. Какое-то время они так и стояли, смотря, друг другу в глаза.
Затем, когда первый шок слегка отошел, на Его лице появилось удивление.
— Это ты?
— Я.
— В этом городе? Но как, какими судьбами?
— Я здесь живу. А ты?
— А я в командировке. Слушай, не могу поверить. Прошло столько лет.
— Да, пути Господни неисповедимы.
— Здравствуй. А ты совсем не изменилась.
Вероника осмотрела Его с ног до головы
— Господи, сколько лет я мечтала тебя увидеть, хотела знать, каким ты стал, посмотреть тебе в глаза. И вот теперь, когда мы встретились, я не знаю что сказать.

Время.
Время – оно не остановилось, нет, оно сделала виток назад, назад в прошлое. В их про-шлое.

Она пришла домой. Поцеловала мужа с сынишкой.
— Вероника, что с тобой? Ты какая-то рассеянная, что ни будь, случилось?
— Нет, ничего, просто устала. Пойду приму ванну.
Теплая вода с ароматной пеной подействовала успокаивающе. Она закрыла глаза.
— Боже, Боже, что же это что же?
Сердце тоскливо сжималось. А мозг безжалостно выдавал картинки из прошлого. Вот Он высокий и красивый идет по коридору университета. Все девчонки с курса тогда просто влюбились в него.
— Он будет моим, — шепнула тогда Вероника подружке.
— Ты в этом уверена?
— На все сто!
— Тогда удачи.
Вероника разработала целый стратегический план. Они познакомились, и больше нико-гда не разлучались. Их всегда видели только вместе. Словно две половинки единого целого.
Однажды утром, проснувшись, она сидела на кровати в глубокой задумчивости.
— Что с тобой?
— Знаешь, у меня такое чувство, что я тебя знаю.
— Ну, мы вроде как знакомы, — Он улыбнулся и поцеловал ее в макушку, — или я ошиба-юсь?
— Да нет, как бы тебе объяснить, — Вероника нахмурила брови пытаясь подобрать нужные слова, — такое чувство, что я знала тебя всегда. Ну, вот, я только родилась, а уже знала тебя.
— А я думал, что только у меня такое ощущение.
Они долго смотрели в глаза друг другу и безмолвно общались. Да и зачем нужны слова, когда их души соединились во вселенском просторе.
Это были не забываемые дни. Сессия была безнадежно завалена. Но кого это интересо-вало? Ведь у Вероники за спиной выросли крылья. Она не ходила по земле, она просто лета-ла.
Люди смотрели на них и улыбались. Ведь это были две половинки единого целого, ко-торые смогли встретиться, смогли найти друг друга в этом огромном мире.
Но…, счастье не могло быть вечным. Однажды утром Он просто исчез. Оставив на столе короткую прощальную записку. Всего несколько строк. Два десятка слов, принесшие нестер-пимую боль.
Но время хороший лекарь. Оно смогло залечить и эту рану. Со временем, она перестала искать Его в толпе глазами. И научилась жить без него. Но каждый раз она благодарила Бога, за то, что он послал ей эту встречу. За эту безумную любовь. А еще, она благодарила Его, за то, что он подарил ей крылья и научил летать…

— Вероника, у тебя там все в порядке?
Голос мужа вернул ее в действительность.
— Да, все хорошо, я просто заснула.
Вода уже успела остыть, и была очень неприятной.
— Надо же, — сказала она сама себе, оборачиваясь в теплое, махровое полотенце, — вся эта история похожа на сказку «Снежная королева», только в отличие от Герды, я не пошла на край света, чтобы спасти свою любовь.
Вероника грустно улыбнулась своему отражению в зеркале. Накинула халатик, и вышла из ванной.

Вечером Он ждал ее на остановке.
— Боже, как я соскучился. – Прошептал Он, прижимая ее к себе, вдыхая аромат ее волос. – Я и представить себе не мог, что мне так будет тяжело без тебя. Как же я счастлив, что мы снова встретились.
— Да. Только не надо забывать, что у каждого другая жизнь и другая семья. Мы не мо-жем принадлежать друг другу как прежде.
— Нет?
— Нет. У нас был шанс, но мы его упустили. Но знаешь, я всегда хотела сказать тебе спа-сибо. Те чувства, что я испытывала с тобой, я не испытала больше ни с кем. Спасибо, спасибо тебе за крылья.
Он слегка отстранил ее от себя, и посмотрел ей в глаза.
— Скажи мне, ты – счастлива?
Вероника на мгновение задумалась.
— Ты счастлива? – снова прозвучал его вопрос.
— Знаешь, у меня все есть для счастья: дом, любимая работа, замечательный сын, любя-щий муж, друзья.
— Но ты все равно несчастна. Так?
— Нет не так.
— Тогда скажи, скажи мне, глядя в глаза, что ты счастлива!
— Отстань.
Вероника убрала Его руки и пошла вдоль дороги. Начинался дождь.
— Завтра я должен уехать. Поехали со мной. Я сделаю тебя счастливой.
— Я не могу.
— Но почему?
— У меня есть семья. У тебя есть семья. Помнишь у «Маленького принца» говорилось: Мы в ответе за тех, кого приручили.
— Но…
— Никаких но.
— Нет, я не согласен. Наша встреча с тобой не случайна. Судьба дает нам шанс…
— У нас уже был шанс, а мы им не воспользовались. Мы оба струсили.
Вероника остановилась.
— Пойми, мы не можем вот так все бросить и уехать. У меня есть обязанности. У тебя есть обязанности. Есть люди, которые нас любят, которые в нас нуждаются? Мы не можем так с ними поступить.
— А как же Мы?
— Мы – остались в прошлом.
— А наша любовь? А крылья, о которых ты говорила.
— Крылья? – Вероника горько усмехнулась, — А крылья сломались. Я ведь тогда летала очень высоко, до самых звезд. Твой уход был для меня подобен смерти. Я упала. И па-дая, переломала свои крылья. А останки собрала и спрятала далеко – далеко, что бы никто не нашел и не увидел. Рядом с ними я положила свою безумную любовь к тебе.
— Значит, Мы никогда не будем вместе?
— Никогда не говори никогда. Знаешь, — Вероника обхватила его лицо своими ладонями, — где-то там, в другой реальности, тот парень и ты девушка никогда не разлучались. И любовь жива. И крылья целы. И мы с тобой вместе навсегда. Но все это там. Понима-ешь – там!
Больше говорить она не могла. Слезы душили, комок застрял где-то в горле. Дождь уже набрал свою силу и безжалостно поливал все вокруг. По Его лицу бежали капли соединясь между собой в маленькие ручейки. Толи это были слезы, толи дождь, толи и то и другое вме-сте. А может, сама природа оплакивала эту любовь.
Он прижал Веронику к себе и поцеловал.
— Я всегда буду любить тебя. Слышишь? Всегда.
И развернувшись, зашагал прочь.
— Я тоже буду тебя любить всегда. — Прошептала Вероника.
Она одиноко стояла посреди улицы, твердя как молитву: «Зачем? Зачем? Зачем…»
А вокруг шел дождь, который был так похож на ее настроение.

Иногда жизнь кажется обычным сном.
Дни, словно скучная кинолента, летят незаметно, неожиданно приходят и так же неожиданно уходят люди, в голове рождаются бесцветные, прозрачные, унылые мысли. И никак не удаётся избавиться от надоедливого чувства, что всё это лишь сон, или, может, бред…
Она сидела за своим письменным столом. Думала о жизни, думала, что это мучавшее её ощущение нереальности должно когда-нибудь пройти. Всё проходит рано или поздно.
За окном лил дождь.
Уже неделю Она жила словно в тумане, среди горьких обрывков воспоминаний и жалких, призрачных мыслей. \»Может, — успокаивала Она себя, — всё это из-за того, что я всё время сижу дома… притом одна\». Но дело было не в этом. Просто в душе у Неё поселилась пустота, неотвратимая и жестокая. Поэтому и не было желания выходить на улицу, не было желания вообще делать что-либо… Хотелось принять снотворного и забыться хоть на два часа. А ЛУЧШЕ НАВСЕГДА.
Когда всё в мире кажется ненастоящим, искусственным, фальшивым, можно сойти с ума…
Дождь лил уже неделю и, будто Ей назло, не собирался прекращаться.
\»Вот бы выглянуло солнце.\» Но не стоило даже мечтать об этом. Бесполезно. Если уж кто-то решил Её помучить, то так просто он Её не отпустит. Этот Кто-то заставлял Её чувствовать себя одинокой, заставлял беспрерывно копаться в своей душе, искать проколы, вспоминать ошибки.
Она вспоминала отрывки всего, что с Ней было. Люди, те всемогущие люди, в которых Она свято верила, оказались настолько лживыми, что хотелось умереть от разочарования. Раньше (в детстве? в прошлой жизни?) Она жила, совсем не зная этого мира. Настоящего мира, а не того, каким он казался в давным давно. Мира, который теперь обнажил перед Ней свои длинные острые клыки, алые от крови. Жила с огромными розовыми очками на глазах. Было трудно, больно, обидно забыть всё то хорошее, во что Она раньше верила, примириться с тем, что творилось вокруг… Люди надевали маски, словно плохие актёры в дешёвом театре, лгали себе и другим, и часто сами не могли отличить, что правда, а что ложь. ЛОЖЬ…
Дождь стучал по крыше Её дома.
Она не верила этому весеннему дождю, как с недавних пор не верила НИКОМУ. Не верь никому. Вот чему надо было следовать, вот как надо было жить, чтобы больше никогда не обмануться, не обжечься. У Неё осталось только это недоверие, только им Она могла защититься от мира. \»Никому не верь, и ты останешься собой, не превратишься в марионетку, которой умело манипулируют чьи-то руки. Только так ты останешься честна с самой собой\».
Она ненавидела то, что надо защищаться. Замыкалась в себе, сильнее чувствовала своё безнадёжное одиночество. Но всё же не могла поступить по-другому.
Дождь лил беспрерывно, скрывая от Неё дорогу, деревья, дома, людей за окном. Бесцветные, прозрачные капли медленно текли по холодному стеклу. Так же, как по Её щеке.

* * * * *

Что такое счастье? Опять же — ложь. ЧУШЬ! Счастье — это только слово, семь букв, простой звук… На самом деле люди чувствуют только боль, много боли, СЛИШКОМ много боли… Когда им кажется, что они счастливы, то болезненный страх потерять всё это, остаться ни с чем, съедает их изнутри, как червяк. И все живут, тая в душе боль и ненависть, разочарование и печаль… Зачем тогда искать счастье? Зачем снова и снова убеждаться, что ты лишь жалкая песчинка в этом огромном кровожадном мире, что ты, человек, не достоин даже кусочка тепла, солнечного лучика, дуновения свежего ветра… Ведь всё равно рано или поздно потеряешь это счастье, эту мечту, эту ВЕРУ. Зачем страдать, зачем наблюдать, как медленно умирает твоя душа?
Так думала Она, сидя у себя дома и слушая, как дождь выстукивает свою странную мелодию за окном. В доме царил полумрак.

Как же долго лил чёртов дождь! Она подумала, что скоро ей придётся плести корзины в психиатрической лечебнице, если он не прекратиться.
Она вздохнула. Одиночество, грусть, подавленность — всё навалилось на её хрупкие плечи. \»Несправедливо!\».
Попыталась представить, что сейчас лето. Улыбнулась.
Устало и беспомощно.

* * * * *

Она не знала, сколько проспала. Наверное, часов пять, хотя Она не бралась утверждать — с недавних пор Она потеряла счёт времени. Дождь непереставая шумел за окном.
\»Господи, как же я устала!\» Она снова плакала. Ей было жаль себя. Жаль, потому что Она неожиданно стала худшим врагом самой себе…
Словно наконец заметив Её слёзы, дождь немного успокоился. Теперь он лил не так ожесточённо, как раньше, а как простой летний дождик. \»И на том спасибо!\» Она вытерла слёзы и подошла к окну.
Обычная картина: Её маленький двор, бесцветные, прозрачные лужи на асфальте, в которых отражается тёмно-серое небо, соседний дом, деревья, уже покрытые листвой и весенними белыми цветами, но всё же какие-то серые, нерадостные. Она видела крышу своей школы, выглядывающую из-за деревьев.
Унылая картина за окном — такая же, как и у Неё в душе.
Какой-то парень стоял на дорожке возле соседнего дома. В руках он держал чёрный зонт, и Она не могла увидеть его лица. \»И не холодно ему в такую погоду?\» Было ясно, что он кого-то ждёт. \»Ну и пусть ждёт, по крайней мере, у него нет ощущения, что он сходит с ума. Счастливчик…\»

Она лихорадочно придумывала, чем заняться, чтобы хоть ненадолго забыть свои больные мысли. Прошла по коридору, нашла в своей комнате старый фотоальбом. На фото увидела малышку с огромными блестящими глазами, полными искреннего интереса к этой странной, непонятной жизни. \»Неужели это я?\» Странное изобретение — фотография. Она запечатлевает мгновения… В этом есть что-то… сверхъестественное.
Закрыла альбом. Вздохнула. Снова подошла к окну. Странно, на улице не видно прохожих. Ни одного. Кроме того парня. Хотя кому охота вылезать на улицу в дождь…
Все Её одноклассники уехали. Всё-таки, сейчас каникулы. Недолго, всего две недели, но Ей они казались целой вечностью. Время тянулось, как скучная кинолента. Хотелось взять трубку, набрать первый попавшийся номер и рассказать обо всём тому, кто ответит на звонок. Просто высказаться, не рассчитывая на сочувствие. Но Она не стала этого делать. Она ещё не до конца свихнулась.
Парень всё стоял на дорожке. \»Хотя беру свои слова обратно. Кажется, он тоже псих.\» Стоять под дождём уже больше получаса (но кто знает, сколько он уже там простоял) — это было довольно странно. Её мама не любила людей, которые странно себя ведут.

* * * * *

Он стоял там уже Целую Вечность. Холод без разрешения забирался под одежду. Весна не гарантирует тёплую погоду, так он думал. Рука устала держать зонт. Ноги начинали болеть. Ветер постоянно пытался растрепать его волосы. Но он не злился на то, что Она заставляла его ждать. Просто не мог на Неё злиться. Он готов был простоять там хоть до Второго Пришествия.
Она пока не поняла, думал он, но скоро поймёт. Очень скоро…

* * * * *

У Неё начиналась головная боль. Не удивительно — Она неделю не выходила на улицу. К вечеру эта предательская боль могла перерасти в огромную чёрную дыру, пожирающую все мысли, плохие или хорошие — не важно. Она решила ещё немного поспать. Таблетку принимать не хотелось. Да Она и не помогла бы. Слишком много лекарств Она принимала в эти дни — они перестали действовать.
Сон не приходил. Напрасно Она снова пыталась заснуть — перед глазами стоял Её двор, большие лужи и парень с чёрным зонтом. Она думала, что момент, когда нормальная психика превращается в НИЧТО, уже наступил. Ей было всё равно. НИЧЕГО БОЛЬШЕ НЕ ИМЕЛО ЗНАЧЕНИЯ. \»Я устала.\»
Тебе надо выйти на улицу, а то ты серьёзно заболеешь — голос в голове. НО ТАМ ЖЕ ДОЖДЬ! Возьми зонт, и выйди на улицу. Может быть, твоя боль пройдёт.
Посмотрела в окно. Ну конечно, он всё ещё стоял там. Она покачала головой. \»Невероятно\».
(Он почувствовал на себе чей-то взгляд)
Вдруг парень повернул голову и посмотрел на Неё. Она не успела отойти, поэтому лишь глупо уставилась на него.
(Он подумал, что Она должна понять именно сейчас, и радостно улыбнулся)
Он улыбнулся Ей и сразу же отвернулся. Она отошла от окна. Сердце колотилось. \»Где-то я его уже видела… Его лицо такое знакомое!\»

Послышался первый раскат грома. Деревья затрепетали под яростным порывом ветра. Тучи сплошной пеленой затянули усталое небо. Вся природа замерла, словно ожидая чего-то… Чего?

\»Ладно, — подумала Она, — всё это ерунда. Просто игра воображения. Я не могла его видеть раньше. Просто не могла\». Но Она в это не верила. Это было ложью. Но был ли он реальным? Или она уже перешла черту? Может, именно так и сходят с ума — незаметно. И начинают видеть людей, лица которых знакомы, но которых на самом деле нет…

Теперь Она уже злилась. На себя и на этого парня, который Ей улыбнулся. Зачем он там стоит? Зачем он стоит под этим сумасшедшим весенним дождём? Но всё-таки он Ей знаком. Это точно.

Небо прорезала яркая вспышка. Разрезала небо пополам.

Она долго думала, и, наконец, решилась выйти и спросить у него, не виделись ли они раньше. Просто выйти и спросить. Всё равно он Её заметил. Это даже теперь будет не так глупо.
Просто спросить…
Всего лишь спросить…
Только спросить.

* * * * *

Она надела куртку и взяла зонт. Потом быстро выбежала на улицу. Он стоял на дорожке. Дождь, кажется, начал лить с новой силой, и Она этому не удивилась. Снова послышался гром. Листья на деревьях нагнулись под каплями, которые быстро падали вниз. Он медленно повернулся к Ней, когда Она подходила.
\»Его лицо!.. Как же оно знакомо!\»
Подул сильный ветер и растрепал Её длинные волосы.
Она подошла к нему, и уже хотела задать свой вопрос, но он Её опередил.
\»Почему ты так долго? Я жду тебя уже Целую Вечность!\»

* * * * *

Ведь я люблю его. Люблю…

* * * * *

Она сдалась. Жизнь возвращалась к ней… Возвращалась ВЕРА.