Кийя

Повозка, запряженная быками, приблизилась к причалу и, по приказу областеначальника, остановилась. Одновременно к причалу подошла самая роскошная лодка, когда-либо виденная царевной. Под ослепительными лучами египетского солнца она сияла так, что было больно смотреть. Немного поморгав и привыкнув к свету, Тадухеппа рассмотрела ее получше. Доски обшивки были сплошь обиты тонким листами золота, на палубе располагалось изящное сооружение, больше напоминающее беседку. Четыре увитых плющом колонны поддерживали плоскую крышу, на которой красовался огромный золотой диск. Под крышей стояли четыре трона, которые, впрочем, не имели ничего общего с троном ее отца. Скорее, это были кресла – широкие, с низкой спинкой и ножками в виде львиных лап. Даже издали было видно, насколько эти кресла удобны, судя по вальяжным позам тех, кто в них располагался.
Из четырех кресел три были заняты грузным стариком с одутловатым лицом, сухопарой пожилой женщиной с темной, как у кушитки, кожей, но с тонкими и хищными чертами лица, и, наконец, хрупким, женоподобным юношей, томно ощипывающим веточку винограда. Перед каждым креслом стоял маленький столик, ломящийся от блюд и кувшинов. Вокруг царской семьи расположились слуги с опахалами и небольшая группка придворных. Все были разодеты с необыкновенной роскошью, особенно царские особы. Тадухеппа поразилась количеству золота, украшавшего их тела. Руки были унизаны золотыми браслетами, пальцы – кольцами и колпачками, скрывающими ногти, на ногах были надеты сандалии из чистого золота, на шеях красовались широкие, как воротники, ожерелья из золотых пластин и дисков с вкраплениями самоцветов. Головы старого и молодого фараона венчали синие короны с золотыми звездами, голову царицы – пышный короткий парик из множества тонких косичек и диадема с изображением змеи. «Воистину, — подумалось царевне, — правду люди говорят, что в Египте золота – что песка под ногами».
Тем временем лодка пристала к берегу. До ушей Тадухеппы донеслись звуки арфы и тихое пение. Она слегка вытянула шею и разглядела позади царственных особ нескольких девушек, наигрывающих на музыкальных инструментах и подпевающих нежными голосами. Люди у причала ахнули и упали ниц, все, кроме военных. Старый фараон спросил что-то у царицы и указал на повозку с невестой. Его когда-то красивое лицо с отяжелевшими чертами было до странности беззаботным, как у ребенка. Царевна вспомнила намеки своего отца на несостоятельность старого Аменхотепа. Зато царица Тии была в здравом уме – это было заметно сразу же. Острым, пронизывающим взглядом она окинула свою будущую невестку и что-то отрывисто сказала сыну, молодому Аменхотепу. Тот картинно вздохнул, небрежно бросил на золотое блюдо виноградину и лениво поднялся на ноги. Тии вновь что-то тихо сказала с весьма раздраженным выражением на лице и сын, испугавшись ее нарастающего гнева, выпрямился, сделал серьезное лицо и ступил на причал.
Он шел, не глядя по сторонам, а вокруг человеческая волна пригибалась к земле. Растянулся в пыли и чванливый областеначальник, заставив Тадухеппу усмехнуться. Ей по этикету надлежало всего лишь поклониться будущему супругу. Наконец, Аменхотеп Четвертый обогнул упряжку и остановился возле ступенек повозки. Он смотрел на Тадухеппу, а та смотрела на него. Смотрела и прислушивалась к своим ощущениям. А они были странные. Молодой наследник престола совсем не походил на изображения могучих плечистых фараонов со спокойными, волевыми лицами, которых она видела на привозных скульптурах. Юноша был худым и нескладным. Тощая длинная шея, узкие плечи, впалая грудь и выпуклый живот придавали ему болезненный вид. Тонкие руки и ноги выглядели слабыми и безвольными. Длинное лицо с узкими глазами и ярким, как у женщины, ртом было утонченно красиво, но носило печать вырождения. Тадухеппа не могла понять, нравится он ей или нет. Впечатление было одновременно и интригующее, и отталкивающее, будто смотришь на что-то совсем чуждое, из другого мира. Она засмотрелась, как смуглая кожа просвечивает сквозь полупрозрачную, белую, плиссированную ткань его одеяния, и ощутила легкое волнение. Ей вдруг захотелось поглядеть на него без всей этой мишуры – одежды, многочисленных украшений, короны. Увидеть его в первозданном виде – как мужчину. Тадухеппа откинула покрывало с лица и низко поклонилась.
Аменхотеп, в свою очередь, хорошенько рассмотрев свою невесту, учтиво улыбнулся, протянул руку и промолвил:
— Не знаю, понимаешь ли ты меня. Думаю, вряд ли. Но, так или иначе, ты должна дать мне руку и занять свое место, дражайшая Тадухеппа.
Голос у него был мягкий, бархатистый. Пожалуй, его можно было бы принять и за женский. Но что-то заставило митаннийскую царевну вспомнить о безграничной власти этого странного человека. Что-то в голосе, в выражении глаз вызывало желание подчиняться ему. Тадухеппа покорно подала руку.

**************************

— Еще одна азиатка в вульгарном наряде.
— Ты бы видела ее в телеге, с тряпкой на голове, — также негромко отозвался наследник и оба прыснули.
Тадухеппа окаменела. Она чудом удержала себя от того, чтобы ответить обидчикам на их родном языке. Тем временем, молодой фараон церемонно поклонился и громко, напыщенно объявил:
— Толмач, переведи, что я имею удовольствие представить своей невесте мою главную жену, прекрасную Нефертити, наследницу титула Владычицы Обеих Земель.
— Здравствуй, сестра, — нежно проговорила, почти пропела Нефертити, — я буду любить тебя, как родную, и стану самым верным товарищем во всех испытаниях.
Тадухеппа встала и поклонилась, с трудом подавляя клокочущую внутри ярость. Выпрямившись, она кивнула переводчику и ответила:
— Благодарю за честь, любезная сестра. Надеюсь, что нам предстоят только испытания радостью.
Они еще раз раскланялись и Аменхотеп с Нефертити заняли свои места рядом с пожилой царской четой и вплотную друг к другу. Тадухеппу трясло от бешенства, в голове водили хоровод обрывки мыслей: «Гадина… Отзовется… Аукнется тебе мое унижение…»
Старый фараон лениво махнул рукой и все смолкли. В звенящей тишине он кашлянул, улыбнулся и перевел взгляд на жену. Говорить стала Тии:
— От лица Его величества, Владыки Обеих Земель, Небмаатра Аменхотепа Хека Уасет, приветствую тебя, Тадухеппа, дочь Тушратты, царя Митанни. Отныне Кемет будет твоим родным домом, а мы – твоей любящей семьей. Церемония бракосочетания пройдет завтра в храме Амона-Ра, там же пройдет твое посвящение в нашу веру, а затем ты с Его величеством Аменхотепом Четвертым принесешь жертвы нашим основным богам, прося у них благословения. Наши звездочеты изучили положение звезд в день твоего рождения, в день приезда в Кемет и бракосочетания, для того, чтобы присвоить тебе египетское имя. С этого дня ты будешь зваться Кийя и станешь нам всем доброй сестрой и дочерью.

*************************

Кийя плохо запомнила церемонию бракосочетания. В огромном зале храма Амона было душно от многочисленных воскурений, размеренные песни-молитвы нагоняли сон. Кийя пыталась вслушаться в слова, но ничего не поняла. Видно, священные тексты читались на старинном наречии, давно вышедшим из обихода и доступном разумению лишь жрецов. Над ней совершали какие-то обряды – окуривали дымом, опрыскивали водой и вином. Она могла предположить, что это некие обряды очищения, но, по большому счету, ей было все равно. Все тонкости египетской религии были непонятны никому, даже фараонам. Только служители культов разбирались в этих дебрях, да и то – каждый в своих.
Кийя встрепенулась только, когда в зале появился молодой Аменхотеп. Он вышел из противоположного конца зала, из сокровенной обители Амона, куда запрещен доступ всем, кроме верховного жреца и фараона. Там он общался с богом один на один. Каким образом – не дано понять простым смертным. Но лицо жениха не было ни смиренным, ни одухотворенным от общения с высшими силами. Скорее, выражало дерзкую веселость. Он подошел вплотную к невесте и шепнул:
— Приветствую, азиатка.
Кийя вспыхнула, но сделала вид, что не поняла. Верховный жрец посмотрел на наследника с откровенным неудовольствием, но тот принял его взгляд вызывающе, глаза в глаза.
Дальше молодые супруги находились рядом. Они отстояли положенную службу в храме Амона и Кийя, растеряв остатки сна, замирала от волнения рядом с Аменхотепом. Он был так близко и так далеко одновременно. Краем ладони они чувствовала тепло его бедра. Обонянием старалась поймать и удержать легкий запах мирры, исходивший от его кожи. Скосив на него взгляд, видела, как лукаво вспыхивают в ответ его глаза, обведенные черной краской. Огромные колонны в храме казались ей уже не зарослями гигантского тростника, а напоминали по своей форме фаллосы, отчего в животе становилось сладко и жарко.
После службы в храме Амона-Ра молодые супруги медленно, церемонно, отправились по улицам Фив, останавливаясь в других храмах и делая подношения богам. Толпы горожан приветствовали их криками и цветами, жрецы читали над ними молитвы и, в конце концов, голова Кийи закружилась от этого нескончаемого хоровода. Под вечер они остановились в маленьком храме, посвященном неизвестному царевне божеству. Оно изображалось в виде солнечного диска с протянутыми вниз лучиками-руками. Кийя сразу поняла, что эта остановка особенная. Храм был необычным – без крыши, с множеством маленьких алтарей, расставленных по всему периметру помещения. И еще в нем не было жрецов. Но, главное – это преображение Аменхотепа. Отстраненный или откровенно саркастический по отношению к другим богам, здесь он стал совсем другим. На лице отобразился священный трепет, глаза сияли, руки любовно раскладывали по алтарям подношения – цветы, вино и пищу. Подняв взгляд к небу, Аменхотеп стал нараспев декламировать гимн:

Прославляем бога по имени его:
Да живет бог Ра-Хорахте,
ликующий на небосклоне в имени своем Шу,
который есть Атон.
Да живет он во веки веков,
Атон живой и великий, владыка всего,
что оберегает диск Солнца,
владыка неба и владыка земли!

Гимн был сложен на простом языке, который Кийя понимала. Она невольно заслушалась прекрасными словами.

Сколь многочисленно творимое тобою
и скрытое от мира людей, Бог единственный,
нет другого, кроме тебя!
Ты был один – и сотворил землю
по желанию сердца твоего,
землю с людьми, скотом и всеми животными,
которые ступают ногами своими внизу
и летают на крыльях своих вверху.

Когда он закончил, на некоторое время установилась тишина. Кийя задумалась над текстом, в котором угадывала бездны смысла, но не могла собрать свои мысли-вихри.
— Тебе понравилось? – спросил муж. – Ах да, ты же не понимаешь ни слова. Тебе и невдомек, что это я сам сочинил. Даже если бы ты понимала язык, тебе никогда не постичь главной идеи. О том, что творец един, а все остальное – лишь его ипостаси. Глупая маленькая азиатка. Впрочем, не маленькая, ростом с меня. – Аменхотеп усмехнулся и взял ее за подбородок. — Красивая глупая азиатка.
С этими словами он стремительно приблизил к ней лицо и поцеловал. От неожиданности у нее подкосились коленки. Увидев так близко глаза фараона, властно поблескивающие из-под тяжелых век, она не смогла выдержать этого темного, мерцающего взгляда. Зажмурившись, она потянулась к нему всем телом. Не смея прикоснуться рукой, она прижалась к нему грудью. Совсем рядом ощутила биение сердца, бархатистость кожи, запах драгоценных масел, смешавшийся с легким запахом свежего пота. Его горячий, сухой рот увлажнился и стал медленно то затягивать, то раскрывать ее губы, слегка касаясь их нежным языком. Кийя почувствовала на своем языке аромат его дыхания и задрожала от испепеляющего, дикого желания отдаться ему прямо здесь и сейчас.
Но момент волшебства кончился так же неожиданно, как и начался. Аменхотеп отстранился и произнес:
— Этот день когда-нибудь закончится? Смертельно хочется есть и пить.

******************************

Однажды утром Место Красоты было официально оповещено о визите молодого фараона.
— Нефертити скоро рожать, — переговаривались жены, примеряя драгоценности. – Его величество изголодался.
Известие о визите фараона мигом взбудоражило сонный гарем. Сестра Гилухеппа вместе со своей подругой, Зугарти, взволновались не на шутку:
— О, боги, мы так растолстели!
— Что ж в этом плохого? – спрашивала Кийя, помня, что на ее родине тучные женщины считались воплощением сытости, богатства, а стало быть, и красоты.
— Это ужасно! Надо срочно худеть! Здесь, в Кемет, полнота считается признаком дурного вкуса и невоздержанности.
Аменхотеп пожаловал в Место Красоты в назначенный срок, принеся с собой сундук с подарками и пять корзин с угощениями. Слуги составили дары в главном зале, в котором уже были накрыты столики и играла музыка. Среди огромных ваз с живыми цветами порхали сотни бабочек, специально выловленных в фиванских садах и доставленных нынче утром в корзинках. В курильницах дымились ароматные травы, политые маслом, каменный пол устилал плотный ковер разноцветных лепестков. Молодого Аменхотепа усадили на трон в центре зала, сзади немедленно пристроились носители опахала и принялись обмахивать государя, ублажая его разгоряченное тело ласковым ветерком. Вокруг на низеньких табуретках расселись прекрасные жены, одетые в полупрозрачные одеяния и пышные парики. Некоторые были и вовсе без платьев, зато увешаны золотом с ног до головы.
С ходу опустошив полную чашу виноградного вина и пригубив благородного гранатового, фараон огляделся:
— Благодарю за прием, любезные хозяйки. Среди вас я чувствую себя неуклюжим кротом, по ошибке попавшем в чудесный цветник.
Кокетливый смех заглушил его последние слова и женщины наперебой защебетали:
— О, Ваше величество…
— Твои уста источают мед…
— Твое дыхание – живительная пища…
— Несравненный поэтический дар ты тратишь на недостойных жен…
— Ваше присутствие в моей жизни и есть источник поэтического дара, — в тон им отвечал захмелевший Аменхотеп.
— Господин так добр…
— Так прекрасен…
— Великодушен…
— Щедр…
Кийя с улыбкой слушала льстивые излияния гаремных обитательниц и изящное словесное жонглирование фараона. Ее молчание и отрешенность привлекли внимание Аменхотепа.
— Моя юная жена опечалена? Моя звездноокая Кийа скучает?
— Напротив, мой господин, — с готовностью отвечала она. – Твоя смиренная рабыня наслаждается любимым голосом господина и мечтает еще хоть раз услышать чудесные вирши, что рождаются в его божественном сознании.
Аменхотеп выглядел удивленным и польщенным.
— Неужели тебе доводилось слышать вирши в моем исполнении?
— Конечно, Ваше величество. В день нашего бракосочетания, в храме Отца нашего единственного, сияющего на небосклоне.
— Как? А я думал, что ты не понимаешь.
— Египетский язык не дался мне легко, но твои гимны Отцу нашему небесному навсегда врезались в мою память. Ибо я услышала их не ушами, а сердцем.
Аменхотеп внимательно и серьезно смотрел на Кийю, словно увидел ее впервые. Все окружающие притихли, боясь нарушить эту неожиданную паузу. Наконец, он нарушил молчание:
— Для тебя, моя Кийя, мне не жаль прочесть священные строки.
Все вокруг оживились и наперебой закричали:
— Просим, просим!
— Осчастливь!
— Пролей свет на наши головы!
Аменхотеп встал, на мгновенье задумался и изрек:

Сотворил ты женщину и мужчину,
И от их любви в мир приходят дети,
Как в утробе матери жизнь сыну,
Ты даруешь жизнь всему на свете,
И зародыш ждёт вашей первой встречи,
И кричит дитя, видя свет впервые,
Ты ему отверзаешь уста для речи,
И твоим дыханием — все живые.

Высоко над нами летают птицы,
И пищит птенец в скорлупе яичной,
Ты даёшь тепло, чтобы мог родиться
Утром он, в мир новый и непривычный.
И в свой час выходит твоё созданье,
Ты даёшь ему свет, тепло, дыханье.

Как разнообразны твои творенья,
Ты — единый бог, значит нет иного,
Как же благодатно твоё горенье
Для всего небесного и земного.
Сотворил ты землю своею волей,
Сотворил людей и животных разных,
Сотворил ты скот, что гуляет в поле,
Крокодилов злобных и птиц прекрасных,
О, Атон великий, ты сделал земли
Вечного Египта, и те, что чужды,
Каждого живого теплом объемли,
Удовлетворяющий его нужды.
Каждому ты время его отмерил,
Каждому ты жизнь его доверил.
(Поэтический перевод А.А.Шитякова)

Закончив, закрыл глаза и помолчал немного. Потом устало опустился в кресло и снова взялся за вино. Женщины завздыхали, застонали от восхищения, некоторые умиленно всхлипывали. Кийя, церемонно выпрямившись и глядя прямо ему в глаза, молвила:
— Мой господин, если Бог – солнце, то ты его луч, дарующий просветление. Здесь, на земле, ты отражение Бога небесного. Среди людей ты и есть Бог!
С этими словами она опустилась на колени и поцеловала щиколотку фараона. При этом она как бы невзначай разомкнула губы и мимолетно коснулась его кожи кончиком языка. Затем, как ни в чем ни бывало, уселась на свой табурет и взяла со столика бокал с вином. Краем глаза она с удовлетворением отметила, как Аменхотеп алчуще глянул на нее.
Тем временем дамы принесли игральный столик и расставили фигурки из слоновой кости. Фараон соизволил играть и все по очереди беззастенчиво поддавались ему. Кийя за время своего пребывания во дворце хорошо изучила правила этой популярной забавы, но участия в ней не принимала. Сегодня был решающий день и она сделала ставку на свою исключительность. Она намерено вела себя не так, как остальные женщины и этим добилась того, что фараон смотрел на нее чаще, чем на других. Но главное она приберегла на потом.
Когда игра наскучила повелителю, женщины унесли столик и затеяли танцы. Кийя незаметно исчезла из общего зала. Группами или по одной, жены гарема показывали представления, которые становились все развязнее и развязнее по мере того, как выпивалось все большее количество вина. Когда фараон уже полулежал в своем кресле, а наложницы делали ему массаж ступней, заиграла непривычная музыка. Вместо легких прикосновений к струнам арфы и нежного перезвона систров, ударили барабаны и послышался резкий звук дудок. Разомлевший Аменхотеп поднял голову и удивленно изогнул брови.
На середину зала вышла Кийя. Она была одета в кожаные доспехи, проклепанные бронзовыми бляшками, на голое тело. Запястья были перетянуты кожаными шнурками, ноги обуты в грубые сандалии на ремнях, обвивающих ноги до самых колен. В каждой руке она сжимала по длинному кинжалу. Женщины, находившиеся в зале, испуганно замерли, фараон напряженно выпрямился. В такт дробным ударам барабанов Кийя стала выполнять движения, похожие и на дикий танец, и на боевые приемы. Длинные клинки сверкали, отбрасывая по стенам блики от многочисленных факелов. Кийя разыгрывала нападение, делая выпады в разные стороны, при этом лицо ее было хмурым и сосредоточенным, брови насуплены. Женщины с криками отшатывались от нее, Аменхотеп невольно подбирался, прижимаясь к спинке кресла. То вдруг она падала на колени, беспомощно выгибалась назад, изображала ранение и лицо ее было искажено гримасой боли и страдания. То она снова вскакивала на ноги и обегала зал по кругу, подкидывая кинжалы вверх и ловко подхватывая их на лету. Обитательницы гарема, обмерев, жались по стенам зала. Наконец, Кийя рывком подскочила к фараону, крутанулась вокруг своей оси и занесла оружие. Аменхотеп в этот момент был готов поверить, что она нанесет удар – слишком грозным было ее лицо. Но внезапно она разжала пальцы и кинжалы со звоном упали на каменный пол. Следом упала и она. Изогнув спину, она, как кошка, подползла к повелителю, посмотрела снизу вверх со смешанным выражением покорности и страсти, и распласталась у его ног. Музыка стихла.
Потрясенный Аменхотеп некоторое время не мог вымолвить ни слова. Тогда Кийя поцеловала край его одежд и легко поднялась на ноги.
— Танец с кинжалами, — объявила она с поклоном. – Один из самых древних и сложных танцев в Междуречье. Выучила специально для тебя, мой господин. Теперь позволь мне удалиться, чтобы поменять одежду.
— Нет, останься в этой, — ответил фараон. – Никогда не видел ничего подобного. Хочу еще немного… посмаковать свои впечатления.
Кийя поклонилась и села на табурет. Пир продолжался, но разговор не клеился. Аменхотеп не мог поддержать беседу, на шутки дам отвечал односложно и невпопад, то и дело поглядывая на митаннийскую царевну. В конце концов он не выдержал и провозгласил:
— Мое величество устал и желает отдохнуть. Любезные хозяйки уже приготовили опочивальню? Чудно. Пусть Кийя сопровождает меня и присутствует при моем омовении.
Сердце царевны радостно забилось. Вот и случай, которого она ждала так долго. Не подав виду, она молча проследовала в царские покои. Посреди центральной комнаты располагалась маленькая купальня, уже наполненная подогретой водой. Служанки сняли с фараона одежды и украшения и помогли ему погрузиться в благоухающую ванну. Кийя, не отрываясь, разглядывала его тело, в котором угадывалось что-то неуловимо-женственное. Как ни странно, это распаляло воображение царевны больше, чем зрелище железных мускулов. Она любовалась на изящные кисти рук и длинные, тонкие пальцы фараона и знала, что в этих изнеженных руках средоточие огромной силы и власти. Длинная шея и бритая голова с чуть вытянутым затылком делала его непохожим на обычное человеческое существо.
Аменхотеп посмотрел на нее из-под полуприкрытых век и вкрадчиво произнес:
— Мое величество желает, чтобы супруга омыла мое тело.
— Благодарю за честь, мой повелитель.
Коротким жестом она приказала слугам уйти. Когда они остались наедине, Кийя взяла мягкую мочалку, намочила ее в теплой воде и принялась ласково растирать кожу Аменхотепа. Он блаженно улыбнулся и вытянулся, откинув голову на деревянную подставку. Царевна стояла над ним, сдерживая дыхание, и думала, что сейчас он в ее руках. Самый могущественный человек на земле беззащитен перед ней, как агнец. Она может, например, утопить его. Или ударить чем-нибудь тяжелым по голове. Или… Кийя почувствовала, что эти мысли всколыхнули в ней тяжелые волны преступного, необъяснимого и влекущего. Потеряв голову, она нагнулась, обхватила ладонями горло Аменхотепа и прильнула губами к его рту.
От неожиданности он дернулся и захрипел, но Кийя языком разжала его рот и прикусила нижнюю губу. Фараон схватил ее за руки и потащил к себе в ванну. Расплескивая воду, они молча, прерывисто дыша, боролись за место наверху. Победила Кийя. Она оседлала Аменхотепа, сжала его бока своими коленями и со стоном подалась вперед всем телом. Потом назад. Гримаса наслаждения, граничащего с болью, исказила надменное лицо фараона. Он тихо прорычал:
— Ты пленила меня, азиатка…

**********************************

Время шло, а фараон словно забыл о своей второй жене. Задуманные перемены в государстве захватили его полностью, не оставляя места для женщин. Из своих покоев в Месте Красоты Кийя жадно следила за всем, происходящим в стране. Следила и подробно записывала, чуть ли не ежемесячно отправляя рапорты о происходящем в Вассокан. Она делала это с мстительным удовольствием и затаенным сожалением. Царевна прекрасно отдавала себе отчет, что забыла бы о своих обязательствах перед отцом, если бы муж каждый вечер приходил к ней, а не к Нефертити.
«…построил в Фивах храм Атона и заявил, что это есть единственный истинный бог, — писала она Тушратте. – Прекратил пожертвования храму Амона и все подати, ранее принадлежащие фиванскому богу, перераспределил в пользу новоявленного божества. Запретил называть себя Аменхотеп, что значит «Амон доволен» и принял новое имя Эхнатон – «угодный Атону». Но этого ему показалось мало. Между Фивами и Мемфисом он затеял стройку прямо в пустыне. Город будет называть Ахетатон – «небосклон Атона», и туда переедет столица Египта. Жрецы ропщут, но их никто не слушает. Армия на стороне молодого Хоремхеба, а тот предан фараону…»

************************************

Первой умерла вдовствующая царица Тии. Приехав на праздники в Ахетатон, она так и не вернулась в свою фиванскую резиденцию. Чума охватила всех – в каждой семье, будь то ремесленники или вельможи, кто-то умирал. Тии, пожилая, но еще не дряхлая женщина, угасла за два дня. Эхнатон, не успевший опомниться от смерти матери, которая всю жизнь помогала ему поддержкой и умным советом, вскоре получил другой, еще более страшный удар. Умерла вторая дочка, Макетатон. Хорошенькая, веселая девочка, обожавшая рисовать и танцевать, была самим воплощением жизни. Наверное, поэтому она так долго боролась со смертью. Десять дней от ее кровати не отходили самые лучшие врачи царства, но они не могли ничего поделать с болезнью, которая приходила и уходила по неведомым им законам.
Слуги рассказывали, что, увидев бездыханную дочь, Нефертити словно повредилась рассудком. Она кричала Эхнатону, что это он во всем виноват, что он прогневил богов и на их головы пало наказание за его ересь. Фараон на глазах постарел лет на десять, он замкнулся в себе и ни с кем не разговаривал. Нефертити же с дочерьми он отослал жить в усадьбу на севере Ахетатона, оставшись в главном дворце один. Как не силилась, Кийя не могла радоваться этому событию. Сердце матери заходилось отчаянным, животным страхом при мысли, что с ее ребенком может случиться подобное несчастье.
Но мор прошел и жизнь понемногу вошла в свою колею. После долгого отсутствия Эхнатон появился на пороге Мару-Атона.
— Моя любезная супруга не составит ли компанию моему величеству? – спросил он угасшим голосом и Кийя бросилась ему на шею, забыв о недописанном письме своему отцу и вообще обо всем на свете.
— Я вылечу тебя, мой господин, я снова зажгу огонь в твоих глазах, — лепетала она, опускаясь на колени и развязывая пояс на его одеждах.

***************************

Это был долгожданный триумф. В синей мужской короне, в мужской одежде, так хорошо сидящей на ее стройном, сильном теле, Кийя стояла у главного алтаря Солнца и принимала из рук Эхнатона знаки царской власти – цеп и посох. Слезы счастья катились по ее лицу, но она ни капельки не стеснялась их. Вельможи, военные, жрецы – били лбами о землю, демонстрируя свою преданность младшему фараону-соправителю.
За день до церемонии она написала отцу последнее письмо, в котором заявила, что отказывается двурушничать перед своим мужем и господином. Она знала, что за этим последует град писем с упреками и руганью, но на душе было спокойно и светло. Теперь она могла с чистой совестью смотреть в глаза Эхнатону и искренне клясться ему в любви и верности.
В дверном проеме мелькнула тоненькая фигурка. Кийя присмотрелась к дерзецу, посмевшему оставаться на ногах перед двумя царями. Это была Меритатон, старшая царевна и невеста ее сына, Сменхкара. Длинное, узкое лицо девочки, так похожее на лицо отца, пылало ненавистью. Кийя усмехнулась. «Где же твоя мать, Владычица Обеих Земель?» — подумала она и, отвернувшись, принялась нараспев повторять гимны-славословия Атону, которые знала все наизусть.
Позже, на царском ложе она повторяла эти гимны и вплетала в них свои строчки:

Будешь ты давать мне руки твои с питанием,
Буду принимать я его, буду жить я им.
Будешь взывать ты имя мое вековечно,
Не надо будет искать его в устах твоих.

***************************

— Нет! Нееет! Любимый, жизнь моя! Позволь мне забрать хотя бы дочку!
Никто не обращал внимание на ее крики. Казначей Май осведомился деловым тоном:
— Как быть с имуществом осужденной?
— Перейдет Меритатон. А титул соправителя – наследнику Сменхкаре, — бесцветно сказал фараон и снова закрыл лицо руками.
— Протокол составим на месте, — невозмутимо продолжал Эйе и скомандовал писцу: — Итак, расследование по подозрению в измене…
Кийя больше не слышала. Ее выволокли в коридор, где по стенам жались, тараща испуганные глаза, домочадцы и вельможи. Отдельной группкой стояли дочери Нефертити, а в середине и сама опальная царица. Кийя метнулась к ней.
— Что же ты не пляшешь? – закричала она, безумно вращая глазами. – Отчего не радуешься? Меня сделали крайней в этой игре, Меритатон хорошо постаралась! Твое время опять пришло! Пляши на моих костях!
Нефертити горестно покачала головой и в ее глазах, полных сострадания, появились слезы. Кийя, мгновенье назад готовая задушить ее собственными руками, вдруг обмякла и рухнула на колени.
— Прошу тебя, сестра, — взмолилась она, протягивая к Нефертити руки, — позаботься о моих детях. Пожалуйста, всеми богами заклинаю.
Владычица Обеих Земель кивнула, протянула руку ей в ответ и мягко сжала кончики пальцев. Тут же Кийю дернули с места и поволокли дальше.
Редкие ночные прохожие шарахались от нескольких стражников, пинающих и толкающих абсолютно голую воющую женщину. Уже за пределами города их нагнал Хоремхеб на колеснице.
— Я с удовольствием поставил бы тебе клеймо на лбу, предательница, — заявил он и высокомерно усмехнулся. – Но Его величество сказал – только изгнание и я вынужден подчиниться. Оглашаю тебе приговор, — с этими словами он вытащил свиток папируса, развернул его и зачитал: — Особа сия не смеет приближаться к светлому граду Ахетатону ближе, чем на полет стрелы. В противном случае будет стрелою же и умерщвлена. Кроме того, по всему царству до краев его будет разослан приказ – умерщвлять на месте любую женщину, называющую себя Кийей либо Тадухеппой и смущающую народ россказнями о царском семействе и своей жизни во дворце. Любому, кто распознает изгнанницу, будет выплачена награда. Имя ее будет стерто отовсюду и предано вечному забвению, – Хоремхеб свернул пергамент и продолжал: — От себя добавлю, что на родине тебе тоже нечего искать, если ты вдруг задумала туда добраться. До нас дошли слухи, что хетты взяли Вассокан, убили твоего отца и посадили на престол своего ставленника, Сативассу. – Хоремхеб усмехнулся, потом нагнулся ниже и добавил вполголоса, чтобы солдаты не слышали: — Я, конечно, понимаю, что не ты причина всех наших неудач, а сам… — он сделал многозначительную паузу. – Но исправлять положение будем мы, египтяне. Чужеземцам не место на троне Кемет.
Насладившись зрелищем убитой горем Кийи, посыпающей голову дорожной пылью, он тронул поводья, развернул колесницу и поехал обратно в город. Стражники, молча сорвав с ее рук браслеты и кольца, последовали за ним. Кийя медленно встала и, пошатываясь, побрела по пустынной дороге.