Скальпель – в душу

Скальпель – в душу

Любовь подкралась незаметно. И принесла с собой две чашки горячего кофе, который должен был взбодрить не только тело, но и подуставший дух мужчин. Профессор Ратников, имеющий уже горы практики за своими широкими плечами, гордо восседал на своём белом металлическом стуле, словно на троне. Своими бледно-серыми глазами он пристально следил за Любовью, аккуратно снимающей с подноса творожные пирожные, наспех посыпанные пудрой, и рафинированный сахар. А в этот момент Стрельников так же бдительно наблюдал за тараканьими усищами наставника, которые то подскакивали к морщинистому носу, то резко примыкали к нижней губе. Подобная мимика говорила об одном: глава патанатомического отделения находился в глубоких раздумьях.
– А сейчас, игемон, я посмею спуститься из земель божьих к Родине смертных, чтобы заняться своими прямыми обязанностями. Благодарю за понимание, мне необходимо обзвонить родственников усопших от гнёта, – секретарша Люба, как желтоватое облачко, выпорхнула из комнаты вместе с подносом, не дожидаясь ответа.
– Ну это просто невыносимо! Весь как есть искусан злобой! – стукнул по столу пожилой мужчина. – Нет! Вы слышали? Они подумали, что это какая-то злокачественная опухоль! – произнес, будто бы и не расслышав колкий тон своей сотрудницы.
– А разве не так? Кровотечения характерные, Андрей Рудольфович, снимки видели?
– Да что ж ты со своими снимками, Лёша! Скажи мне, мы кружок фотографов какой-то? Ты видишь, что мне тут штативы проходу не дают? На
обработке санитары мне объективы полируют вместо скальпелей, точно это имеешь в виду? Подожди-подожди, Лёша! Не шевелись, я сейчас запечатлею твоё лицо для нашей следующей выставки!.. Квантифероновый тест делал кто-нибудь? В кровь всматривался? То-то же, то-то! А хотя что я перед тобой распинаюсь, молодой человек, тебе же эти слова-то и непонятны! Никому здесь непонятны! – махнул рукой обиженный слуга медицины и уединился с чашечкой остывшего кофе. И вновь какая-то неуютная тишина нависла над собеседниками. Неисправная лампа ритмично мерцала.
Пока ещё не спугнули читателей, успеем рассказать немного об Алексее. Он студент-практикант Метропольского Мединститута, который пожелал два месяца назад избрать в свои наставники для очередного шага по научной лестнице Андрея Рудольфовича Ратникова. За несколько десятков лет своей работы профессор сумел переплюнуть сотню специалистов, заняв роскошное место под солнцем. Разумеется, глина, попавшая в твёрдые руки подобного мастера, станет изысканной вазой.
Но далее мнение юноши об удачливости своего выбора раздвоилось: с одной стороны, громадный багаж знаний и опыта, интересные случаи, познавательные лекции, а с другой… Ратников – идиот. Не в плохом, современном смысле. А в том самом значении, в котором ещё Достоевский избрал это слово для названия одного из романов: идиот – отдалённый от привычного общества. Заведёшь с ним о чём-нибудь спор по телефону, так он может к тебе в одном халате и тапочках примчаться, лишь бы тебя вживую вразумить. А порой подшутит: зашьёт в теле покойного отчеты в полиэтиленовой упаковке, а потом ищи-свищи! Даже создаётся впечатление, якобы Любовь Ксенофонтовну он специально научил вечно дерзить и язвить всем подряд, чтобы веселила его неугомонную душу. И всё-таки положительных качеств на чаше весов стояло больше.
– Довели опять. Мигрень заиграла – голова разболелась. А ещё, между прочим, пару осмотров не произведено! – безысходно вздохнул Андрей Рудольфович, выдавливая крем из тонкого пирожного в свой широкий рот.
– Сейчас кофеин разгонит всю боль, погодите, – Лёшка обронил чёрную каплю на свой белоснежный халат и быстро постарался стереть пятно, но поздно: неодобрительный взгляд впился в него, словно голодный зверь в сырое мясо.
– Ты понимаешь, что тут дело не в физиологии. И не в анатомии. Вообще тут дело не в нашей отрасли. Никакие психостимуляторы не выручат. Поглупеть мне надо. Вот и всё.
– Погодите, а от чего тогда беспокойство возникает? – две каштановые брови удивленно поползли по лбу.
– Господин Стрельников, не во всём же винить наши внутренние процессы. Вот вечером Вы выйдете из этих четырёх стальных стен на улицу, к нормальному миру. И что увидите?
Студент заинтересованно пододвинул стул поближе:
– Живых людей, если я Вас правильно понял.
– Вот не надо тут шутить о специфике нашей профессии, – погрозил опухшим пальчиком, – но ты частично угадал. Людей увидишь. Много людей. Будут эти люди бродить бесцельно по разным маршрутам. У каждого будет свой груз на плечах. Правду говорю?
– Ну, наверное, правду. И каким боком тут больную голову притяните?
– Так все же люди одинаково выглядят, поэтому и путаешься в массах. Толпа тебя пожирает, словно карась червя. Однако выдерни человека из толпы, поговори с ним. Потом ещё одного, третьего, четвертого. За ними ещё
десять-двадцать… И поймёшь, что издали все одинаковые, а вблизи совершенно разные.
– Андрей Рудольфович, предупрежу Любовь Ксенофонтовну, чтобы Вам больше ни кофе, ни энергетиков не приносили: Вас опять занесло не в те дебри.
– Да предупреждай, кого хочешь, но мысль я свою закончу. Я теорию выдвинул: раз мы внешне схожи, то значит, проблема кроется в нашем внутреннем мире.
– Ну, так давно всем философам и лирикам ясно, что существуем мы телом, а живём душою.
– Да ты не понимаешь меня! Нет души. Внутренний мир – это то, что внутри нас. В прямом смысле. Демокрита не так поняли просто. Наше поведение изменяется от отклонений в системе органов и прочего. И отклонения эти происходят от нашего поведения. Взаимосвязь! Чтобы узнать, как человек поведёт себя в той или иной ситуации, достаточно лишь заглянуть под покровы его кожи.
Что-то забурлило в животе Стрельникова, подталкивая его на ответную реакцию. Он сдерживался. Долго и упорно. Но продолжающиеся демагогии старика провоцировали его. Ещё и эта мерцающая лампа нагоняла возмущение. Тут уже не выдержал и вскочил, грозно уставясь в лицо своему мэтру:
– То есть у человека нет психики? Всё, что мы делаем, из-за боли в печенке, например? А веками складывающаяся психология – это шарлатанство? Андрей Рудольфович, тут я Вас и поймал: Вы не правы! Человеческие поступки, нравы, мораль, совесть, чувства – это всё не подвластно нашей науке. Это нечто сверхъестественное, кроющееся здесь, – парень указал на своё темечко длинным и изящным пальцем.
– Шёл бы ты со своими взглядами в журналистское дело: там любят дилетантов. А свою теорию я тебе всё-таки докажу, – профессор грузно поднялся из-за стола, отряхивая халат от крошек. Студент повторил всё абсолютно так же. Одна лишь сломанная лампа была верна своему делу и продолжала периодично освещать комнатку.
Листья фикуса на шкафу нервно колыхнулись: Ратников пулей вылетел в смотровую, волоча за собой практиканта. Отделение не славилось на всю столицу своими необъятными территориями, посему профессор за пару секунд оказался в голубо-серой, выцветшей комнатушке, раза в два-три шире и длиннее обеденной. Вдоль стен стояли несколько отражающих солнечный свет разделочных столов, уже заправленных работой. Необычный амбре наседал на нос, не давая ни малейшего шанса ускользнуть от него. По отсыревшей штукатурке с низкого потолка прорастало дерево дождевой воды, упираясь в твёрдый кафель. Только неряшливо раскиданные ящики загадочного содержания помогали комнате казаться заполненной, нужной.
– Здравствуйте, Андрей Рудольфович, – поклонились двое небритых мужланов в васильковых халатах, закончившие драить полы, и тут же удалились, боясь получить оплеуху за нестертое пятно бурой жидкости под столом с инструментами.
Гордый теоретик не долго думая схватил со стола блестящий, только что вымоченный в формалине скальпель и направил орудие труда в сторону рабочих столов, прицеливаясь.
– Вы же не будете вновь их разбирать?
– А это свеженькие. Лёшка, для правдоподобности всё должно идти без подводных камней: никакой подготовки и только люди с неизвестным мне миром.
– И как тогда мы сопоставим факты? – ученик и учитель уже возвышались над источником всех благоуханий.
– Ну в помощь к нам скоро прибудет жёлтая пресса, ядом просачивающаяся из всех возможных трещинок по городу. Будем брать её за основу, ну что ж, смотри. У нас есть два человека, совершенно обычные, мужчина и женщина. Выгляни в окно, увидишь наверняка ещё парочку точно таких же. Ну, только те будут немного поприличнее выглядеть, – перчатки Ратникова с нежеланием сползали по раздутой руке. – Вот только я тебе ничего не скажу, что про них трещат канарейки-журналисты по ящику, пока не начну их вскрывать.
Стрельников одобрительно кивнул, не нарушая гул от вытяжки, пронизывающий все углы и изгибы здания. Солнечным зайчиком на стену откинулся острый инструмент. И затем спокойно, как будто в масло, нож хирурга вошёл в мягкие ткани. Начали они с рёбрышек.
Перед тучным телом профессора без каких-либо возражений лежал юноша около двадцати пяти лет, поросший неопрятной щетиной. На истощенном лице красовалась пара синющих мешков, срастающихся уже в единый цвет с трупными пятнами. Взъерошенные светлые волосы прикрывали торчащие скулы и вогнутые уши.
– Смотри на сердце, видишь бока выпячивают со всех сторон? – профессор ткнул корявым пальцем в чернеющий кусок мяса с подвздутыми, немного напоминающими шарик стенками.
– Аневризма, наверное? Трансмуральный инфаркт миокарда?..
– Может, и он. Сердце у парнишки истощено сильно.
– А почему он розовый, как рак? – любопытный, вострый нос приблизился к вспоротой области.
– Синильным калием отравили. Это и гипоксию тканей объясняет, газообмен прервали, сердечная недостаточность, и плюх – к нам на стол, – Ратников нарисовал схему в воздухе.
– Ну, и где ж доказательство Вашей теории?
– Так сердце-то истощено было до яда, определенно. Молодой парнишка. Не могли так стенки стереться, гляди. Страдал сердцем своим долго. Убил его не цианистый яд, а его собственный, нервозный.
– Абсурд какой-то! Сначала медицине учите поклоняться, а теперь мне в морду тычите, что отступись от нее, всё душа человека убивает!
– Я, Лёшка, пожил побольше твоего, посему прекрасно тут ориентируюсь: где цианид, а где соль из ран просочилась. Стал он много думать о плохом, вот организм сам и заплохел, – скальпель пополз змеёй ниже, к брюшной полости. – Надо ярче смотреть на жизнь. Радоваться мелочам, гулять почаще, с бабочками заигрывать. А не с кислой миной сидеть, уткувшись в телефон или слушая, как люди чужие проблемы высмеивают по государственным каналам. Любишь свою профессию?
– Ну, я ещё не квалифицированный специалист.
– Да что ты мямлишь? Отговорки твои. Любил – сразу гавкнул: “Да”. А так время тратишь только моё. Я, быть может, хотел более благодарного практиканта, а не тебя. Нужно заранее в своё дело влюбиться, тогда и чернота копиться внутри не будет. Вот наверняка если тебя вскрыть сейчас, то у тебя все кости изнутри уже прогнили. И не остеомиелит. Ты просто всю сажу и грязь с окружающего мира всасываешь в себя, как губка.
– Взъелся дед… – обиженно буркнул Стрельников, прячась за широкой спиной.
– Люди так долго ищут причины своих недугов, виня природу организма, экологию, безответственную медицину, некачественных производителей, когда сами всё придумывают… Тьфу! – Стая бледнокрылых бабочек из вспоренного желудочного мешка роем накинулась на сушеную голову Андрея Рудольфовича. Покружив кадриль, они перешли на дерзкий
канкан и растворились в воздухе в Венском вальсе, кто куда: в обеденную, в приемную, под шкаф, под стол, в карманы докторов. – Бабочки в животе! Вот те раз! Понятно, боли откуда.
– Да Вы…издеваетесь? – вытаращил белки на ухмыляющиеся усища, – “Тело не трогал, для чистоты эксперимента!”… Разыгрывайте Любовь Ксенофонтовну, а не меня. Я пошёл прочь! – но тут мясистая резиновая ручища вцепилась в халат студента, запрещая ему покидать смотровую. Глухо чмокнув, Алексей отдёрнул халат, чуть не свернув поднос с пинцетами да шпателями.
Жирный палец Ратникова покачался перед носом юноши, привлекая внимание. Затем нырнул в брюхо покойного и достал огромный кусок соли. Помяв в руке булыжник, Андрей Рудольфович всеми двумя ноздрями втянул кислый аромат находки, ощупал по бокам и перенёс на весы. Лёша же всё глубже и глубже убеждался, что его держат за дурака. Или бессовестного двоечника, прогуливающего анатомию. Пепелящим взглядом он проследил за наставником. “Двести пятьдесят шесть грамм,” – искрящимися цифрами засветились весы. Парниша лишь недовольно развёл плечами, подтягивая под утомленные бёдра железный стул.
– Ну, а это что? Камни? Скажите ещё, что это соль из ран!
Раздался звон стеклянных пробирок. Льющаяся струя раствора. Вострым пинцетом была изъята мизерная доля вещества и погружена в жидкость. Ратников улыбнулся белому осадку и гордо заявил, поворачиваясь обратно к собеседники:
– Хлорид натрия! Да, скорее всего, это соль из ран! А ты быстро схватываешь.
Всё-таки жжение в горле студента усилилось. Да как этот многоуважаемый в медицинских кругах старик может так умело подшучивать над ним? Да что же, в самом деле! Закончить шесть лет
обучения на медфаке и страдать от розыгрышей тоскующего в морге мужчины! Абсурд! Демонстрируемые Андреем Рудольфовичем вещи уже выходили за все границы дозволенного. Желая показать всю свою неприязнь к сложившейся ситуации, что кормила внутренний, удушливый крик противоречия всё сильнее и сильнее, молодой человек расхохотался на всё отделение. Говорят, что даже Любовь Ксенофонтовна от неожиданности плюхнула свой бублик в чашку индийского чая, а неотесанные санитары чуть ли не проглотили недокуренные сигареты за зданием.
– Смейся, сколько влезет, жертва медицинской пропаганды. Имея всего три решающих фактора, я готов вынести окончательный и бесповоротный вердикт. Наш пациент стал очередной жертвой ненасытной богини Афродиты. Некогда бродящий одиноко по улицам, он ждал большой любви, любуясь не белогривые звёзды. И с лёгким шёпотом она подкралась к нему сзади, незаметно, чем вызвала ряд химических процессов, взбурливших его младую кровь. Это явление подняло внутреннюю температуру желудка с тридцати семи градусов выше тридцати восьми, чем поблагоприятствовало развитию прекрасного сорта бабочек – Грета, что водятся в Южной Америке и так любят пылкое, знойное солнце. Эти бабочки переводятся на русский язык как “стеклянные”, поэтому наш бедолага не мог их заметить ни на одном снимке, ведь они же просто прозрачные! В каждом горячем теле живут личинки этих бархатнокрылых существ: они прилетают к нам по воздуху, из манящих стран; далёкие континенты – прародительницы чистой и искренней любви. Но с возрастом сил любить становится всё меньше, наше сердце холоднеет и тускнеет, отчего бабочки рода Грета просто замерзают насмерть. Кстати о сердце. Выглядит оно, словно шедевр сырного дела, испорченный неуклюжей тёркой. Данный факт нас предельно ведёт к частым переживаниям и тревогам, нарушающим ритмику. Можно также предположить, что это проблемы с окружением или семьёй топили его душу, но бабочки не лгут! Он любил! Пылко любил! Неотвратимо. Но вопрос: любила ли она? Могла ли она его принять? Они оба мертвы, – профессор
провёл рукой по двум окоченелым телам, напоминающим скорее манекены, нежели ли когда-то творцов своих желаний, – мертвы от яда, что так звонко зовётся цианидом. Почти что моментальная смерть. Но ты же знаешь, что губит этот яд? Глюкоза в своём чистом виде! Сладкий поцелуй бы развеял всю внутреннюю агонию. Но нет ни капли мёда в этих отношениях. Она его забыла. Быть может, и никогда не узнавала, чтобы забыть. Но соль из ран… Это не мученья, не страданья по безответной любви. Это последствия предательства и ножа в спину. Эта хрупкая девушка укрыла его от леденящего одиночества в своей тёплой утробе, а потом с болью вышвырнула прочь. Масса соли больше ста грамм, ей негде было раствориться, следовательно, он не ел, не пил из-за неё! Их связь разорвалась моментально, оглушив Метрополь режущим уши треском. Эврика! Измена! Измена – жесточайшим образом. И вот они лежат вместе, никогда не родные люди, разделенные лишь метром грязного кафельного пола, и это расстояние им уже никогда не преодолеть, мой друг.
Дикий ужас забился в крохотные зрачки мальчишки и не хотел убираться оттуда. Горький ком встал поперек горла, мешая выдавить хотя бы звук. Костлявая рука нырнула во влажные волосы и наклонила голову над распоротым телом.
– …невозможно…
– Само наличие человека в природе – явление вполне невозможное. Более подробное вскрытие поможет выяснить больше обстоятельств этой трагической истории, а ещё и осмотр девушки соберёт все пазлы в единую картину. Ну, что ж, – громадная стрелка уже нагло налезла на скромную, изгибающуюся от всех недугов цифру семь, – смена подходит к концу, нам всем нужно отдыхать до поры до времени. Посему, Алексей, уходи-ка домой. В продолжение нашей дискуссии, завтра я познакомлю тебя с одной интереснейшей личностью – Мортемией Витевной! Моя давняшняя знакомая.
Очень мудрая женщина. Мы с ней попробуем тебе показать ещё парочку ярких примеров, если не возражаешь.

 

***
Утро следующего дня не заставило себя долго ждать: дрёма давно вилась на шее у Лёши. Как только он добрался до своей тесной комнатушки в одной из соколиных многоэтажек Метрополя, сразу же растворился в объятиях мягкой софы.
Голое солнце било в зеркала разъезжающихся автомобилей, как бы говоря: “Время отдыха закончено, пора на работу, бездельники!” Визави Ратникова неохотно сполз с дивана, натягивая разбросанную по липкому полу вчерашнюю одежду. Минутная стрелка вот-вот должна была догнать часовую в районе девяти часов, что уже предвещало выговор за опоздание на работу. Однако юному жнецу науки вовсе не хотелось покидать своих привычных стен, дабы вновь выслушивать безумства уже двух только недавно появившихся в его жизни людей. “Хрусть!” – это лопнули чипсы, разбежавшиеся из пачки, когда неряшливый обитатель квартиры продвигался на кухню за спасительной кружкой волшебного утреннего кофе. Всё-таки в морге было почище.
Спустя несколько стандартных процедур и трети часа езды на метро, юноша уже стоял у обклеенной старыми листовками железной двери, ведущей прямиком в обитель Любови Ксенофонтовны – в приёмную. Ещё раз осмотрев здание, он пару раз перемялся с костлявой ноги на другую, почесывая свой затылок. “Может, всё-таки позвонить и сказать, что заболел? Не человек я, что ли? Нет, нет, нет, нет… Он же не оставит это так. Ещё и женщину какую-то пригласил. Наверное, тоже какая-нибудь известная врачиха… или доктор медицинских наук даже. С такими нужно связи держать, а то пропаду, да… ”
Словно вылитая из чистого железа сумка врезалась в поясницу парня, чуть ли не откинув его к полузаросшей клумбе рыжих хризантем. Что-то сзади визгливо ойкнуло. Обернул голову: стояла рыжая дьяволица, хлопая зелёными глазами и виновато улыбаясь. Прямиком за ней неожиданно появился черный кабриолет старой модели Линкольн Континенталь, выбиваясь среди прочих современных иномарок как автомобиль, умудренный опытом. Девушка в чёрном пиджаке и длинной обтягивающей юбке, а вернее сказать, уже женщина (судя по сложившимся сочным формам), поклонилась перед практикантом, ещё раз ударила его своей дамской сумищей. В панике взяла его под руку и потащила прямиком в отделение, на ходу извиняясь за “столь непредвиденный и уж точно не подготовленный конфуз”:
– … Ах, так неловко, так неловко, в самом деле, так неловко! – женщина кокетливо захохотала, но увлеклась и нечаянно прихрюкнула. – …И сейчас тоже так неловко! Простите, пожалуйста, Алексей Евгеньевич.
– Откуда имя моё знаете? – без излишеств перешёл к делу.
– Так дело в том, – продолжала тащить к стойке молодого человека красная женщина, одной рукой придерживая его около себя, а другой поправляя кирпичного оттенка рубин, свисающий на золотой цепи с её осинной шеи, – что я о Вас всё знаю. Работа у меня такая: знать всё. Обо всех. Всегда. А вообще меня Андрей Рудольфович Ратников пригласил в своё скромное рабочее ложе, да, ведь, Любовь Ксенофонтовна? – приглашенный специалист развела когтистыми руками со свежим маникюром в стороны – “избитый” Стрельников наконец-то смог вырваться.
Тучное тело секретарши быстро нащелкивало на клавиатуре имена поступивших пациентов и ближайших родственников, не обращая внимание на пришедших. Однако, как только услышала знакомое и противное ей до
коликов “Лубофь Ксенофёнтофна”, отскочила от своего столика, округлила глаза до размеров куриного яйца и невнятно забормотала:
– Андрей Рудо-до-дольфововович у себя… – ткнула пальцем на стеклянную ширму, отражающую ярко-зелёную надпись “дезинфекция”, потом поменяла направление в другую сторону, – …вон там, Мортем-м-мия Витевна, а Вы за мной когда зайдёте?
– Нескоро, Любовь Ксенофонтовна, наверное. Только у меня к Вам одна просьба: Вы язвите поменьше, а то желчный пузырь у Вас может вотвот лопнуть, а там…и увидимся, – прекрасной улыбкой таинственная гостья попрощалась с побледневшим лицом, растворяясь в коридоре.
По пути встретились ещё два санитара-бездельника, но, поймав резкий взгляд вошедшей, тут же схватились за первые попавшиеся предметы и – прочь. Двери в смотровую открылись, и в ноздри прибывших ударил резкий запах хлорамина. Профессор восседал на уже известном белом стуле, перебирая в руках металлический крючок.
– Мортемия Витевна! Какая долгожданная встреча! – подпрыгнул ликующий глава патанатомического отделения.
– Андрей Рудольфович! А Вы всё молодеете и молодеете! Сразу видно, что моя диета Вам пошла на пользу. Ну-с, я лично встретила Вашего ученика на улице. Парниша не хотел сегодня приходить на работу и думал отправиться обратно под предлогом липовой болезни, представляете?
– Эх, Лёшка-Лёшка, не поверил мне вчера, да? Ну что ж. Сегодня будем пытаться тебя переубедить. Опять.
– Андрей Рудольфович, при всём моём уважении к Вам, не желаю больше участвовать в этом. А будете продолжать мне о своих нетрадиционных доводах докладывать, то отправлюсь писать заявление об отстранении от практики… прямиком к самому ректору!
– А ты будешь копытами упираться – я тебе заявление не подпишу, – Ратников с уже натянутыми перчатками парил над очередной порцией мёртвых тел, аккуратно уложенных друг за другом и с уже проделанными продольно-поперечными разрезами.- Сегодня план работы у нас таков: я тебе буду вновь и вновь показывать те части наших пациентов, которые смогут нас заинтересовать в исследовании, а Мортемия Витевна, будучи со всеми нашими усопшими знакома, опровергнет или же одобрит наши предположения.
– Не буду, я сказал, – скрестил руки, показательно отворачивая голову.
– Ему предлагают разрушить тупиковую стену знаний о человеческом организме, а он сопротивляется! Не такого Вы практиканта, Андрей Рудольфович, заслуживаете, нужно другого искать, – будто игнорируя присутствие студента. – Скоро Семён Гансович, кардиохирург из семнадцатой городской больницы, протянет ноги от чрезмерной завистливости, от которой у него образовывается тромб в паховой артерии, так у него прекрасный подопечный! Золотце, а не ученик! Будет ему полезно с точки зрения патанатомии на кровеносную систему взглянуть.
– Послушай, Лёша. Давай так. Последний эксперимент. Если не поверишь, то можешь собирать свои вещи и переводиться к другому специалисту. Я зла держать не буду. Как говорится, по рукам? – старые глаза по-щенячьи взглянули на кудластого студента.
– Эх… По рукам, – тяжко вздохнул, вновь приближаясь к разделочным столам.
– Ну, тогда начнём, – гостья морга поправила свою черно-угольную юбку, присела на краешек стула, закинув ногу на ногу, – вот два представителя человечества. Женщина – шестьдесят два года, и мужчина пятидесяти шести лет. О их прошлом я не скажу ни капли. Только проясню,
что один из них – самый счастливый человек в мире, а другой – самый несчастный и подавленный.
Старик оббежал серыми глазками два распоротых пациента, зажимая обветренную, бордовую губу. В голове уже плавно начинали копошиться извилины. Выбор не имеет никакого значения. Главное – начать плыть по течению. Щелкнув потрескавшимися пальцами, профессор аккуратно просунул свою кисть во внутренности женщины. Один миг – и невинно белая перчатка приобрела грязный, коричневато-красный оттенок.
Тринадцати секунд хватило, чтобы он своими пальцами промчался по нутру неизвестной. Зрачки тонули в смутном тумане. В голове мелькали сотни крючков, за которые можно было уцепиться, окружали, давили виски. Тогда Ратников просто не по-джентльменски откинул скальп дамы и взглянул на содержимое:
– Угу, – почесал усища относительно чистым запястьем, – Лёшка, что ты видишь?
– Повреждения в области височных долей. Может, даже карцинома мозга, точно без анализов не скажу. А может просто природные аномалии. Или…
– Да это центр Брока воспален! – по смотровой раздался глухой стук сапога об кафель. Он пару раз ударился в углы и затих где-то в коридоре.
– Центр Брока?
– Нейроанатомия была? Центр Брока – часть коры головного мозга, та самая, которая отвечает за воспроизведение речи в любой форме. А она воспалена. Почернела-посинела. Конечно, разложение усугубило ситуацию, но от зоркого глаза Андрея Рудольфовича ничего не скроется!
– А тут ещё одна опухоль, – ткнул в серовастое желе юноша. Рыжая бестия, сидящая в паре метрах от специалистов, лишь самодовольно улыбнулась, словно кот, стащивший селёдку со стола, пока хозяева вышли.
– А это, друг мой, область Вернике – противоположность центру Брока: усваивает речь. Если и здесь аневризма, то… пока не буду гадать. Идём далее…
Озорной воробей, жаждущий подкрепиться, тихонько подкрался к пластиковому окну, заглядывая горбатым клювом внутрь. Пару раз моргнул своими черными бусинками и улетел, так и не поняв, что в жизни врачей не так, раз они, вместо того, чтобы жить, пытаются понять, почему живут.
А профессор, обыскав таз мадам и не обнаружив ничего существенного, уже приступал ко второму подозреваемому, если его таковым можно было назвать. Поразительных размеров сердце удивляло взор патологоанатомов, пока Мортемия Витевна, гордая своим заданием и уже изрядно наскучавшаяся от происходящего, успела сходить в обеденную, упрекнуть полную посетительницу, пришедшую забирать кредитную карту мужа, что если она будет всё приписывать к своим рукам, то скоро растучнеет больше бочки, также успела заварить себе чашечку горького дешёвого кофе, надеясь, что он убьёт тоску, и, наконец, выругаться на Ратникова, который “уже забрал себе столько её рабочего времени.”
– Одну секунду, любезнейшая. Одну, прошу, одну секунду всего лишь! Я почти закончил. Вернее, уже закончил.
– И какой же Ваш приговор?
– Я полагаю, что это есть весьма интересная задачка. Во-первых, и эта, и этот – лица довольно пожилые, перенесшие на себе невозмутимую ношу тягостных дней. А ещё особенный фактор сыграл на наше заключение – Ваше давление.
– И всё-таки я хочу услышать, кто из них самый таланливый, а кто самый кручинный.
– Ну-с, попробуем, – старичок озорно хрустнул пальцами, задирая свой халат, чтобы присесть. – По первой пациентке могу выдвинуть следующее: она так или иначе была связана с ораторской деятельностью, – Стрельников скептически осмотрел тела, – две основных зоны, отвечающих за нашу речь, изнемождены до предела. Дело в том, что я рассматриваю человеческий мозг и в качестве специфичной мышцы: какие области чаще употребляются, таким и отдаёт организм предпочтения, увеличивая их в объёме. Однако та часть, отвечающая за создание нашего средства общения, речи, жутко черна, как обгорелое полено! Это значит, что человек много слушает и сквозь силу сдавливает свои ответы! Сквозь боль и слёзы она терпела, стонала, мучилась, бродила, но молчала, – гостья одобрительно кивнула головой, – на этот факт меня наткнула и её гортань: тонкая, как скрипичная струна, душащая любые её попытки сопротивляться миру. Лёгкие раздуты, как шары, – как только зарождался протест, стремящийся вылезти наружу, он тут же застревал в горле, отскакивал от голосовых связок, как от пружины, и бился с разбегу об стенки альвеол. Отсюда и пневмония. Хитрая, болезненная. Но всё её тело – музей. Музей идеального, рационального размещения. Музей пропорциям правильных геометрических фигур. Внутренняя гармония требовала и гармонии вокруг себя. Она хотела изменить мир к лучшему, много думала об этом, но осуществить боялась. Своей же рукой душила желания, скрывая свои творения. Я слышал, ранее обнаружили на своей квартире давно забытую детьми мертвую старушонку. При обыске её квартиры, кроме наибелейшего кота с каким-то наивным именем на ошейнике, то ли Пушок, то ли Снегирь, нашли сотни ранее никому невиданных рукописных романов. Литературное общество так и не познакомилось с созирцательницей…
– А что по второму экспонату? – по-дьявольски оскалилась посетительница.
– А здесь… у человека большое сердце. Большое сердце требует здравых и осмысленных команд от нервной системы. Но, увы, таких признаков я не наблюдал. Понимаете, наше тело – капризный оркестр, а нервы – наши упругие лески арфы. И чем лучше они натянуты, тем мелодичнее играет история нашей судьбы. Передо мной переломанный инструмент. Человек пятьдесят шесть лет ходил по свету, страдая от саморазрушения…
– А может, это всё всего лишь последствия тягостной молодости?
– А ведь…Так и есть. Так и есть, совершенно. Щитовидная железа переполнена йодом. А где у нас грандиозное скопление йода?…В бушующем древнем море! Пока весь народ стремился уйти вглубь от хищной воды, он бороздил океаны, не бременя себя будничными хлопотами! Испокон веков у нас сохранился стадный инстинкт, инстинкт к размножению, инстинкт к поддержке стабильности популяции… Как он справлялся с этими порывами? Не мог же он ходить на корабле с семьёй? Это небезопасно! Большое сердце, большое сердце… Очень добрый человек. Ходил в море, но угробил миллионы нервных клеток… Лёша. Ты знаешь, что такое совесть?
– Совесть? Чувство нравственной ответственности перед людьми?
– Совесть, Лёша, – это наш внутренний тормоз! Огромное сердце и любит огромной любовью. Поэтому… Кто-то очень важный нуждался в помощи мужчины, и только он и мог помочь. В современном мире, поверьте мне, существует универсальное средство, способное и горы свернуть, и облака разогнать, и солнце затмить, – деньги! А самая оплачиваемая профессия в море? Морская пехота, верно. Отчаявшийся из-за долговой ямы близких, он знакомится со своим первым рейдом. Люди – ненасытные монстры, которые всё жрут, жрут и жрут. С каждой операцией яма не закапывалась, а прорастала глубже вниз. А что делать человеку с необъемлемой душой? Почему он вынужден был страдать на войне?
Пропускать через своё невинное тело рои падальных мух? Совесть изначально мешала ему выполнять приказы. Да с каждым нажатием на курок этот “природный тормоз” всё разбалтывался и расшатывался, скрипя, скворча, гудя, пища, трезвоня, тарабаня… и наконец-то просто отвалился. И тут понеслась беготня по нервным узлам. С каждым толчком некому было остановить эти электрические искры. Он стал вспыльчив, как китайская петарда. Нет-нет, вспыльчив, как дремлющий порох, которому всего лишь нужна искра, чтобы разнести всю округу.
– И эта вся беда? – хмыкнула недовольно и вылила остатки заледеневшего кофе в желтоватую раковину. – И всю жизнь в море провёл?
– Смею спорить, что нет. Бравый морской волк вернулся на твёрдую землю, чтобы заглушить те самые инстинктивные позывы, о которых говорил я раньше. Скорее всего, даже завёл семью. У спортсменов часто находят в крови кортизол, или, в просторечии, гормон стресса. Выделяется это соединение при массовых волнениях, переживаниях, убийственных ожиданиях, в общем, оправдывает своё название. И у него этот показатель зашкаливает. Хотя, если вернулся, то вдали от сражений он обязан был обрести спокойную жизнь. И, увы! гнусный ток мыслей всё беспрепятственно скакал по его телу, совесть-то неисправна. Боялся он по привычке убить кого-нибудь, кто попадётся под горячую руку.
– Так кто из них кто, в конце концов? – развёл руками студент, отягощенный байками наставника.
– Боюсь предположить, что они оба самые обиженные миром люди.
– Увы, Вы не правы, Андрей Рудольфович, – красная женщина стояла в дверном проёме, наводя марафет. За этот час она сильно изменилась: отливающее рубиновым цветом лицо стало бледнее штукатурки, сочные, пухлые руки неожиданно иссохли, а обтягивающий её наряд теперь свободно развевался от любого сквозняка. – Нет в мире самых печальных и самых
радостных людей. Каждый одновременно является и тем, и другим. Оттого и сладка человеческая жизнь: она не прекращается ни на миг, не давая увязнуть в пустоте. Наша история состоит из триллионов разбросанных по Земному шару крупиц. Одни дарят боль, тоску, гнев, зависть, уныние, а другие – благодать, любовь, спокойствие, гордость, чувство патриотизма. И каждый шаг приводит нас к новой крупице, дополняя картину. Писательница была счастлива наедине с печатной машинкой, в самом центре своих фантазий и идеалов, но тускнела, когда понимала, что весь этот сладозвонкий поток некуда излить. Моряк желал иметь семью, что ж, желания имеют свойства исполняться. Но каждый раз, когда он оставался наедине с собой, на него нападало кровавое прошлое, твердящее, что он монстр. И мир вокруг них не был особенным. Не стоит делить всё на черное и белое, ведь жизненный путь – сплошное серое пятно.
Стоило только моргнуть – Мортемия Витевна испарилась. Ратников глубоко вздохнул, вытер перчатки о халат.
– Мне нехорошо, можно сегодня отлежаться дома?
– Иди, Лёша, иди…

 

***
Этой же ночью словно грудная жаба придавила юного врача. С каждой вспышкой блеклого фонаря, живущего где-то за каменными домами в размытой темноте, кровать студента всё больше ненавидела его. То правый бок кольнет, то левую ногу засосёт, то исхудалая голова вспрянет от пыхтящей, как жерло вулкана, подушки. Стрельников уже в порыве безысходности хотел сползти на пол, лишь бы не страдать от такого букета неудобств. Благо, ближе ко второй четверти на полусонных часах зыбкий туман из царства Морфия окутал каменный стан – Лёша наконец-то увидел своё заслуженное сновидение. А снилось ему следующее…
Прибыл наш студент в городскую больницу номер семнадцать, чтобы сделать флюорографию в планах годового осмотра. Выдержав испытание вяло проходящей очередью, юноша наконец-то очутился внутри кабинета. “Раздевайтесь до пояса, снимайте все нагрудные украшения и, пожалуйста, вставайте в аппарат”, – произнесла гнусливым, противным голосом сотрудница больницы. Голос этот даже напомнил Алексею о Любови Ксенофонтовне, часто недовольной происходящим. Как бы там ни было, приказ он послушно выполнил, очутившись внутри громадной машины. “Вздохнуть и не дышать, а то прибью,” – грозным судейским тоном предупредила девушка, прижимая пальцем с огромным перстнем лазурную кнопку.
Через пару секунд парниша уже натягивал на плечи шерстяной свитер: неприятная процедура закончилась. Стоило ему только выйти в приёмный кабинет через стальную дверь, как на него налетела, как коршун, низкорослая медсестра и стала выпихивать в коридор.
– Девушка, это что Вы меня толкаете? – оскалил зубы Алексей.
– А вот на меня рычать не надо, выйдите за дверь, пока нас всех за просто так не обкусали, – работница всё упорнее и упорнее напирала на позвоночник юноши.
– Что Вы несёте? Сумасшедшая, ясно.
– Он продолжает огрызаться! Таких, как Вы, изолировать надо! Мы посмотрели Вашу флюорографию!
– Без патологий?
– Вы сами одна сплошная патология! Посмотрите, – собеседница нырнула за кафедральный стол и вынула оттуда свеженапечатанный результат. Сквозь сливово-синие бока, прямо под двумя овальными лёгкими, среди острых костей торчал собачий хвост. Распушился, недовольно
вздёрнулся. У Лёши тут же кровь перестала приливать к голове, примкнул к стене и стал плавно скатываться, как тающий кусочек льда. Кроссовки неприятно скрипели, упираясь в гвозди, держащие ковровое покрытие. – Да, молодой человек, у вас внутри живёт самая настоящая собака. Так и мечтает облаять всех без причины! Так что идите за дверь, пока зубы ни на кого не направили, у нас прививок от бешенства не делают, а мы Вам всё туда и вынесем.
В холодном поту проснулся Алексей Стрельников после этого заявления. Нос его уставился прямо в натяжной потолок, по которому звёздочками перемещались маленькие комарики. Этой ночью он глаз уже не сомкнул.
С первыми утренними лучами света он молнией помчался через все улицы Метрополя. Эта бессонная ночь дала ему пищи для размышления, время на созревание мысли. Казалось, сейчас не оставалось ничего важнее, чем сделать это. Он понял, каким же рвущей глотки псом он был. Как он гордо отмахивался своим хвостом от чужого мнения, от чужих проблем, от случайных встреч. Он только прошлой ночью заметил торчащие во все стороны Света ядовитые клыки и свои косые лапы.
Стрельников ворвался в здание морга, истекая от горячего пота. У стойки по-прежнему копошилась Любовь Ксенофонтовна, скрепляя файлы, двое небритых санитаров всё так же бродили без дела, спуская друг на друга неуместные шутки. Профессор Ратников опрыскивал любимую герань средством от вредителей.
– Андрей Рудольфович, я верю! – во всё горло прокричал студент, держась за дверной косяк в порыве эмоций. – Верую!
– Во что ты веришь, Лёша?
– Во всё, что Вы говорили про связь души и тела, во всё верю! – двумя большими скачками очутился возле старика.
– Вот те раз! И это ещё почему? Не заболел ли ты часом, Лёша?
– Я влюбился, Андрей Рудольфович!
– И что же?… – наставник опустился к искрящимся глазам юноши.
– Как что? – ликующей песней вылилось из его уст, – у меня тахикардия!

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.