В августе-месяце
по старенькой лестнице
на высокий и шаткий забор
взмахнём
с тобою вдвоём
под коринковый чёрно-зелёный узор
да с глиняной крынкой
собирать коринку,
и первую ягодку берём,
на вторую смотрим,
третью примечаем,
а четвёртая — целовальная,
изо рта в рот
сок сладко-лиловый течёт,
да по губам, по щекам, по рукам
и красит их кляксами сочными,
по-школьному непорочными…
И встану во весь девчоночий рост
под ягодный этот узор —
под небом подзор —
и ветки тряхну отчасти —
и ягоды юркие, прыткие
сладким ковром —
на маргаритки,-
вот оно, счастье!
И первую ягодку берём,
на вторую смотрим,
третью примечаем,
а четвёртая — целовальная,
изо рта в рот,
и из крынки в рот,
и с ладошек в рот,
и в глиняной крынке —
уже половинка…
А мы до краёв — песочком,
а сверху — ладошкой,
а ты свою — на мою,
а я свою — на твою,
да встряхнём,
а потом —
точно! —
руки оближем сахарно-сочные…
К осени в глиняной крынке
забродит коринка,
станет тягуче-винной,
лёгким вином невинным…
Я в этом августе-месяце
взбиралась по лестнице
да на забор (высокий — ужасно!)
со своей приснопамятной крынкой
и одна собирала коринку
(и вот это — напрасно…)
А в саду заводили пластинку,
шансонил Вертинский…
И теперь пью наливку из этой коринки
(ты теперь говоришь — ирга!..),
это такая игра:
наливаю в рюмку прямо из крынки,
а из рюмки — в рот,
и хмель не берёт
от этой невинной коринки
(ладно, ирга — так ирга…),
и рюмочка-то — прощальная,
целовальная,
поминальная…
А ты говоришь — игра…
