ПОЛЁТ


ПОЛЁТ

Я помню эту историю так ясно, будто мне вовсе не было всего два с половиной года…
Словно кадры фильма, в котором я приняла участие, а теперь смотрю, как бы со стороны, но чувствую всё отчётливо и реально.
Итак… Вот отец в военной форме, и тёплые мамины колени, на которых я, двухлетняя малышка, удобно устроилась. Глаза слипаются, и очень хочется спать. Вот уже сны начинают свой танец, но откуда-то издалека звучит мамин голос? «Не спи! Доченька, смотри в окно. Там облака, как белые барашки играют с мячом солнца, то заслоняют его, то убегают прочь… Видишь?!» Она целует меня как-то очень щекотно, и я просыпаюсь, доверчиво глядя в окошко самолёта, и замечаю крохотные домики, выныривающие из густого пара, идущего из невидимой кастрюли, стоящей на огне. Вместо огня – огромное блюдо, уплывающее и возникающее внезапно. Оно светит в глаза так, что я зажмуриваюсь и прячусь в мамину кофту. «Смотри-смотри, запоминай Это наша земля, там – внизу. А мы с тобой летим, как птицы. Вернее, я – птица, а ты – птенчик». Мне стало весело от того, что мы с мамой летим и не машем крыльями. Я замахала руками, а мама рассмеялась так, как могла смеяться только она – будто ручей звенел или колокольчики… Я очень любила слушать мамин смех. От него становилось светло и легко.
Мы летели из Южно-Сахалинска, где служил отец, и где я родилась, в Магадан, куда перевели служить отца. «Сейчас папа покажет тебе, как лётчики управляют самолётом, – серьёзно сказала мама и добавила гордо, после того, как папа что-то шепнул ей на ухо, – Твой папа тоже лётчик!» А отец взял меня на руки. И тут я увидела в самолёте много незнакомых людей в военной форме, и страх защекотал нос. Захотелось плакать. Вместо этого я крепко обхватила папину шею, и сразу стало спокойно. Папа что-то сказал человеку в фуражке, тот взял под козырёк, и мы попали в стеклянный дворец, залитый солнцем. Папа назвал этот дворец кабиной самолёта.
Стены кабины были из стекла, за которыми облака неслись нам навстречу. Солнце, казалось, плывёт вместе с нами, то отставая, то исчезая в белых сугробах…
В кабине сидели лётчики, а на головах у них были шлемы, как у папы на фотографии. Уже потом я узнала от мамы, что отец работал на аэродроме, где испытывали новые самолёты, и не все его друзья возвращались из полётов. А тогда я не знала, что лечу на военном самолёте, что больше никогда не попаду в эти края – прощай, Сахалин!
Папа посадил меня, двухлетнюю малышку, на колени «главного» лётчика, ведущего самолёт.
«Держи штурвал, дочь!», – сказал отец. «Держи крепче, чтобы самолёт не упал!» Все рассмеялись. Отец любил шутить. Он был любимцем всех, ценящих юмор, но я не поняла, что он шутит. Я вцепилась в рукоятку управления самолётом своими маленькими ручонками и сжимала до боли в пальцах, до исступления, крепче, ещё крепче, ещё… ещё… ещё сильней – только бы самолёт с моими мамой и папой, с этими странными людьми в военной форме не упал, не разбился…
Я собрала все свои силы двухлетнего ребёнка и знала, что должна сделать всё, чтобы самолёт не потерял управление. Рядом с моей рукой была уверенная рука лётчика…
Отец с трудом разжал мои покрасневшие от напряжения пальцы и унёс меня к маме. Там я неутешно плакала от волнения. Я не могла сказать ни слова маме о том, как я боялась за неё и за всех-всех, за птицу-самолёт и за лётчиков, ни о том, что я впервые ощутила чувство ответственности за других людей, и это чувство осталось у меня до сих пор.

0 комментариев

  1. natalya_lange_pegas

    Я своей маме нарисовала расположение мебели в комнате, где стояла моя детская кроватка, где были игрушки, где находилась дверь и замочная скважина, через которую (по словам моей мамы) соседка должна была наблюдать за поведением двухлетней малышки.Фотографий этого периода у нас не было и маму очень удивило, что я так точно все помнила. Наталья Ланге(ПЕГАС).

Добавить комментарий

ПОЛЁТ

Я помню эту историю так ясно, будто мне вовсе не было всего два с половиной года…
Словно кадры фильма, в котором я приняла участие, а теперь смотрю, как бы со стороны, но чувствую всё отчётливо и реально.
Итак… Вот отец в военной форме, и тёплые мамины колени, на которых я, двухлетняя малышка, удобно устроилась. Глаза слипаются, и очень хочется спать. Вот уже сны начинают свой танец, но откуда-то издалека звучит мамин голос? «Не спи! Доченька, смотри в окно. Там облака, как белые барашки играют с мячом солнца, то заслоняют его, то убегают прочь… Видишь?!» Она целует меня как-то очень щекотно, и я просыпаюсь, доверчиво глядя в окошко самолёта, и замечаю крохотные домики, выныривающие из густого пара, идущего из невидимой кастрюли, стоящей на огне. Вместо огня – огромное блюдо, уплывающее и возникающее внезапно. Оно светит в глаза так, что я зажмуриваюсь и прячусь в мамину кофту. «Смотри-смотри, запоминай Это наша земля, там – внизу. А мы с тобой летим, как птицы. Вернее, я – птица, а ты – птенчик». Мне стало весело от того, что мы с мамой летим и не машем крыльями. Я замахала руками, а мама рассмеялась так, как могла смеяться только она – будто ручей звенел или колокольчики… Я очень любила слушать мамин смех. От него становилось светло и легко.
Мы летели из Южно-Сахалинска, где служил отец, и где я родилась, в Магадан, куда перевели служить отца. «Сейчас папа покажет тебе, как лётчики управляют самолётом, – серьёзно сказала мама и добавила гордо, после того, как папа что-то шепнул ей на ухо, – Твой папа тоже лётчик!» А отец взял меня на руки. И тут я увидела в самолёте много незнакомых людей в военной форме, и страх защекотал нос. Захотелось плакать. Вместо этого я крепко обхватила папину шею, и сразу стало спокойно. Папа что-то сказал человеку в фуражке, тот взял под козырёк, и мы попали в стеклянный дворец, залитый солнцем. Папа назвал этот дворец кабиной самолёта.
Стены кабины были из стекла, за которыми облака неслись нам навстречу. Солнце, казалось, плывёт вместе с нами, то отставая, то исчезая в белых сугробах…
В кабине сидели лётчики, а на головах у них были шлемы, как у папы на фотографии. Уже потом я узнала от мамы, что отец работал на аэродроме, где испытывали новые самолёты, и не все его друзья возвращались из полётов. А тогда я не знала, что лечу на военном самолёте, что больше никогда не попаду в эти края – прощай, Сахалин!
Папа посадил меня, двухлетнюю малышку, на колени «главного» лётчика, ведущего самолёт.
«Держи штурвал, дочь!», – сказал отец. «Держи крепче, чтобы самолёт не упал!» Все рассмеялись. Отец любил шутить. Он был любимцем всех, ценящих юмор, но я не поняла, что он шутит. Я вцепилась в рукоятку управления самолётом своими маленькими ручонками и сжимала до боли в пальцах, до исступления, крепче, ещё крепче, ещё… ещё… ещё сильней – только бы самолёт с моими мамой и папой, с этими странными людьми в военной форме не упал, не разбился…
Я собрала все свои силы двухлетнего ребёнка и знала, что должна сделать всё, чтобы самолёт не потерял управление. Рядом с моей рукой была уверенная рука лётчика…
Отец с трудом разжал мои покрасневшие от напряжения пальцы и унёс меня к маме. Там я неутешно плакала от волнения. Я не могла сказать ни слова маме о том, как я боялась за неё и за всех-всех, за птицу-самолёт и за лётчиков, ни о том, что я впервые ощутила чувство ответственности за других людей, и это чувство осталось у меня до сих пор.

Добавить комментарий

Полет

Тень крыла накроет землю.
Словно спрятавшись за ней,
Мне хотелось бы коснуться…
Улететь за сто морей.

В даль,где ветер мне попутный.
Где в полёте-как во сне.
Чувствуя себя уютно,
Удивляюсь новизне.

Ощущения необычны.
Высь полёта,взмах крыла…
Я во сне,уже привычно
Свой покой приобрела.

Почему в реальной жизни
Всё не так,как там во сне!
Отчего я не летаю
Птицей в небе!?-Горе мне

Добавить комментарий

Полёт

От крика чаек сердце встрепенулось
И с ними рвётся ввысь,
В возвышенный полёт.
В смятении души,
Туда-сюда метнулось,
Вздохнул.
Зашкалило.
И ринулся вперёд.

Распахнуто крылами небо.
Разорван облачный уют.
И воздух, что томился ленно,
Мне обещает свой приют.

Упругость крыльев проверяя,
Танцуя в светлой пустоте
Я ухожу, я удаляюсь.
Где вам искать меня?
Нигде.

Добавить комментарий

Полёт

Прожить этот день, да не так, как все…
Себе разрешить снова стать собой –
не белкой в раскрученном колесе,
а птицей – неважно какой, любой…

Чтоб только под крыльями – ветра взмах,
и солнечной стёжкой пронизан путь,
чтоб небо просторное в облаках
открыло свободы простую суть.

И в тесную клетку привычных дней,
запомнив полёта восторг и страсть,
уж если вернуться – то став сильней,
уж если смириться, то не пропасть…

0 комментариев

Добавить комментарий

Полёт

Ты сегодня опять улетаешь
Трое суток мне жить одному
В небе каждое облако знаешь,
Провожаю тебя в синеву.

Самолёты ещё не проснулись
И горят у такси огоньки,
На прощанье щекой прикоснулась
« Пусть хорошими будут деньки «.

На посадке опять дует ветер
И у трапа теснится народ.
Ты улыбкой одаришь весь север
Покоришь красотой небосвод.

Околдуешь своими устами
«Командир, экипаж корабля…»
Микрофон поцелуешь губами,
Что любили недавно меня.

И взорвутся, очнувшись турбины
Скорость триста… отрыв… тишина —
Тебя встретят седые долины
И сердца разлучит вышина.

Добавить комментарий

Полёт

Ты сегодня опять улетаешь
Трое суток мне жить одному
В небе каждое облако знаешь,
Провожаю тебя в синеву.

Самолёты ещё не проснулись
И горят у такси огоньки,
На прощанье щекой прикоснулась
« Пусть хорошими будут деньки «.

На посадке опять дует ветер
И у трапа теснится народ.
Ты улыбкой одаришь весь север
Покоришь красотой небосвод.

Околдуешь своими устами
«Командир, экипаж корабля…»
Микрофон поцелуешь губами,
Что любили недавно меня.

И взорвутся, очнувшись турбины
Скорость триста… отрыв… тишина —
Тебя встретят седые долины
И сердца разлучит вышина.

Добавить комментарий

Полет

Однажды надо броситься в пропасть, чтобы понять,
что всегда умел летать
Макс Фрай

Только что минула полночь. До рассвета была почти целая ночь. Вполне возможно, что последняя в его жизни. Это будет зависеть только от него.
Шла, медленно утекая, последняя, седьмая ночь на башне. Неделя, отпущенная для Посвящения, истекала сегодня. Если он не прыгнет с первыми лучами солнца этим утром, то не прыгнет никогда. Никогда не полетит. Никогда не станет тем, кем должен быть по праву рождения — ливитом. Существом, способным преодолеть земное притяжение и покорить небеса.
Рэньян сидел на площадке, на самой вершине Башни ветров. Внизу проплывали туманы и облака.
Башня была самой высокой точкой мира. Она была построена в незапамятные времена предками нынешних ливитов специально для ритуала Посвящения. Башня была настолько высокой, что облака часто закрывали ее, а на верхушке, на открытой площадке, воздух был разрежен. Ритуал Посвящения представлял собой прыжок в бездну с первыми лучами солнца. Во всяком случае, так это выглядело со стороны. Из-за этого в давние времена низшие народы считали ливитов то ли богами, то ли демонами, приносящими в жертву невинных людей. Рэн горько улыбнулся — с течением столетий ритуал все чаще заканчивался смертью. Сейчас число погибших составляло до половины от всех посвящающихся. И что было самым страшным — никто не знал, почему тот или иной подросток проходил инициацию, а другой — нет; не было правил, никто не мог поделиться опытом — прошедшие сами не знали, как им это удалось, не прошедших не было в живых. А в последние годы появились «ушедшие». Так называли отступников, которые не смогли преодолеть страх и просто уходили в долины, принимаясь за самую черную и неблагородную работу. Эта участь считалась наипозорнейшей. Лучше было пролететь лигу до основания башни и разбиться, чем уйти с ритуала пешком.
Видимо такая судьба и ожидала Рэньяна, если он сегодня струсит так же, как и в предыдущие шесть ночей. Хотя он еще в самый первый вечер дал себе слово, что даже если не улетит, все равно не станет «ушедшим», потому что в его семье уже был постыдный случай, и он не мог вновь навлечь на родителей осуждение окружающих. История Посвящения в его семье была очень разной: старшая сестра Дисана прошла инициацию в первую же ночь, брат Крайд разбился на четвертую, Арти ушел по истечении недели. У самого Рэна осталась единственная попытка, ведь она всегда у всех была одна – без всякой страховки, после того, как человек ступал за край, его единственной опорой были только лучи света и ветер.

Рэн отвлекся от раздумий — на лицо упал яркий лунный свет. В эту самую важную неделю его жизни в небе светила огромная, жемчужно-белая луна, словно приклеенная к небосклону. Полнолуние держало луну на небе круглые сутки. Даже днем она не уходила за горизонт, лишь немного меркла, опять наращивая яркость в сумерках. Ночью же было настолько светло, что при желании можно было читать. Ярко сияли основные созвездия весеннего неба — Чаша, Парус, Воин, Стрела и Сокол. Эта гордая птица издревле считалась талисманом летунов, особенно молодых и неопытных. Основные семь звезд были видны при любой погоде, не давая сбиться в ночи, а клюв Сокола указывал строго на юг.
Близился час рассвета, и Рэньян, с обострившимся сейчас чувством времени, ощущал это. Чем ближе становился миг прыжка, тем неуютнее и тревожнее становилось ему. Он до сих пор не знал того, что помогло сестре и сотням других состоявшихся летунов, и того, что погубило его братьев Крайда, Арти и десятки других разбившихся и ушедших. Страх нарастал. Рэньян уже давно не мог сидеть, от волнения меряя площадку шагами. Подойдя к краю, он увидел, что дымка, до этого скрывавшая подножие Башни, рассеялась, и луна осветила скалы и каменистое плато внизу. Вдаль, постепенно теряясь, уходила цепь остроконечных гор. Рэн подумал, что если бы облака не рассеялись, было бы проще прыгать — туманы скрыли бы камни внизу, укутали Башню в мягкую перину, и казалось бы, что нет этой огромной высоты … Рэньян почувствовал, что мыслить в сослагательном наклонении сейчас неправильно. А рассвет неумолимо приближался, уже ощутимо похолодало, начали меркнуть звезды, пока лишь самые мелкие и тусклые, но скоро дойдет очередь и до созвездий. Ливит заставил себя сесть и успокоиться. Сесть-то он сел, но спокойствие не приходило. Тогда, решил Рэньян, даже если я не полечу, то пусть в последние минуты жизни не буду трястись от страха, а просто подумаю о своих родных, близких, друзьях. Наверное, внезапно пронзило Рэна, родители сейчас не спят, а думают обо мне, волнуются. И тем тревожнее и грустнее ему стало — он хотел бы распоряжаться своей судьбой и жизнью самостоятельно, но приходилось помнить, что он принадлежит и семье, и друзьям. Ответственность стала дополнительной ношей в этот и так не простой момент. С другой стороны, она снова включила ум Рэньяна, заставляя работать и искать выход, ответ, ключ. Парень решил повспоминать советы тех, кто успешно прошел Посвящение. Но проблема была в том, что каждый советовал свое. Кто-то – положить в ботинок золотую монету, кто-то – привязать к рукам орлиные перья, кто-то – снять всю одежду, а кто-то – не есть всю неделю. При этом были те, кому эти советы помогали и, наоборот, кому они сослужили недобрую службу – их находили у подножия в весьма странных нарядах и состояниях. Почувствовав, что разгадка ускользает, Рэньян мысленно вернулся к семье. А вокруг тем временем светлело, ночь из серебряно-черной стала фиолетово-синей. Близился рассвет, а вместе с ним и прыжок…

Мама так красиво рассказывала про свой первый полет. Ее Посвящение проходило осенью, когда в долинах сбрасывали свой золото-багряный убор вековые дубы, вязы, липы, ясени. Небо было бирюзово-синим, воздух хрустально-чист. И когда мама «встала на крыло», она полетела кружиться вместе с листьями, летать с ветром и нести нисходящие пестрые потоки по полям, лугам, дорогам. Зимой же, не чувствуя холода, она волшебно кружилась со снежинками в их плавном летящем танце. А потом поднималась над тучами и любовалась на ярко-красное солнце.
Рэн вспомнил, что взрослые ливиты не чувствуют холода, и он не может причинить им вреда — ни отморозить уши, не простудить горло. Воздушная стихия, приняв раз и навсегда, давала свою полную защиту и помощь.
Помощь всегда ассоциировалась у Рэньяна с сестрой. Дисана была намного старше брата и помогала ему всегда, когда это требовалось. Она прошла Посвящение, когда Рэну было три года, и, начав летать, баловала братика, нося его по воздуху на руках. Это чудо продолжалось до тех пор, пока об этом не узнали родители и не рассердились на нее — по обычаю было нельзя летать до Посвящения. Потом Дисана вышла замуж и улетела в дальние края, но у Рэньяна остались воспоминания о головокружительном полете. А еще сестра рассказывала о своем первом воздушном путешествии: как на пути встречались водопады, и она купалась в радуге, сверкающей в водной пыли от потока рокочущей реки. Как летела утром над поляной, босыми ногами касаясь лишь верхушек росистых трав. Или поплавав в озере, свечой взмывала в небо, оставляя за собой сияющий след из брызг. Упоительные ощущения. Рэньян так увлекся воспоминаниями, что не заметил посветлевшего небосвода и порозовевшего горизонта. Зато внезапно Рэн понял, что он на правильном пути — настроение выровнялось, нервная дрожь прошла, даже дышать стало легче. Тогда он сел у края восточного выступа площадки и стал ждать первых лучей солнца.
Отец Рэна, Фраэн, не так часто рассказывал о своих приключениях, может быть потому, что по характеру он был не очень разговорчив и мечтателен. Он всегда предпочитал заниматься делом, но это не означало, что он не был чувствующим и вдумчивым ливитом. Как-то однажды, когда Рэн только минул пору детства, и наступало время его юности, отец рассказал ему про свое долгое одинокое странствие. Это было до его женитьбы на матери, когда он был очень молод и только недавно прошел Посвящение. Фраэн отправился в перелет через океан на другой континент. Несмотря на то, что летящие с максимальной скоростью ливиты способны преодолевать огромные расстояния всего за сутки, отец Рэна путешествовал не меньше месяца. Он летел над береговой линией, полной острых скал, над шхерами, над бушующими валами. В открытом океане вместе с ним держали путь киты и дельфины. Они мчались наперегонки, дельфины выпрыгивали из волн, он же нырял на полной скорости под густо-синюю поверхность. Потом ветер сушил его одежду, проплывающие киты приветствовали его фонтанами брызг.
А по ночам вода была почти черная, в глубине вспыхивали и гасли разноцветные огоньки, словно дразня Фраэна, приглашая покорить еще и морские бездны. А когда он залетал ближе к полюсу, на пути встречались айсберги: белые, почти прозрачные, одинокие в своей грусти по теплым морям…
Для ночевки Фраэн поднимался в такие выси, в которые не залетали даже птицы. Там были только огромные, бесчисленные, разноцветные звезды. Они сияли, мерцали, падали, и, переливаясь, струились вниз сверкающей пылью… Бескрайнее темно-синее небо с мириадами звезд. В те редкие мгновения звездопадов, казалось, все пространство наполняет мелодия, тонкая нота, меняющая оттенки. А внизу плыли облака, темно-фиолетовые в ночных сумерках, укрывая бездну под ногами…

Небо посветлело, скоро придет заря, но Рэньян больше не боялся, скорее он с нетерпением ждал того мига, когда он покинет тесные оковы земного притяжения и воспарит как свободный ветер. Он знал, что поможет ему полететь, он знал, что в будущим спасет других молодых ливитов при прохождении ритуала.
Первые лучи солнца вырвались из-за края горизонта, выкрасив сначала зенит в золото и розу, потом стремительно пронеслись по небу к горным вершинам и пали на площадку Башни ветров.
В этот миг Рэньян с коротким разбегом прыгнул в бездну у его ног, раскинув в стороны руки и … ветер подхватил его, земля и небо закружились в сумасшедшем калейдоскопе. Тогда Рэньян оперся на горизонтальные струны солнечного света, которые стали почти осязаемыми, почти материальными. Воздух держал его. Он принял его! Молодой ливит наслаждался полетом, ощущением абсолютного счастья и свободы. Воздух оказался более надежным, чем земля, боле упругим и густым, чем вода, более живым и переменчивым, чем огонь.
Рэньян выровнял свой полет и направился в путь. Он понял интуитивно, он почувствовал разгадку Посвящения и только что опробовал свою догадку – все дело в желании и вере. Просто надо захотеть летать больше, чем хотеть жить, и поверить, что все получится.

Ирина Серебро © 2006

Добавить комментарий

ПОЛЕТ

Мне б не руки, мне бы крылья,
Улететь, где нет тревог.
Повстречать тебя в том мире,
В этом мире я не смог.

Здесь оставлю я печали,
И несбывшиеся сны.
Там с тобою мы летали
До небесной высоты.

Ангел света пел нам песню
О любви, про вечный мир.
Обещал хранить нас вечно,
Приглашал на Божий пир.

И кружились в хороводе
Душ, таких же, как и мы.
Тело здесь на земле на погосте,
А душа в небесах, я и ты.

0 комментариев

Добавить комментарий

Полет

Только что минула полночь. До рассвета была почти целая ночь. Вполне возможно, что последняя в его жизни. Это будет зависеть только от него.
Шла, медленно утекая, последняя, седьмая ночь на башне. Неделя, отпущенная для Посвящения, истекала сегодня. Если он не прыгнет с первыми лучами солнца этим утром, то не прыгнет никогда. Никогда не полетит. Никогда не станет тем, кем должен быть по праву рождения — ливитом. Существом, способным преодолеть земное притяжение и покорить небеса.
Рэньян сидел на площадке, на самой вершине Башни ветров. Внизу проплывали туманы и облака.
Башня была самой высокой точкой мира. Она была построена в незапамятные времена предками нынешних ливитов специально для ритуала Посвящения. Башня была настолько высокой, что облака часто закрывали ее, а на верхушке, на открытой площадке, воздух был разрежен. Ритуал Посвящения представлял собой прыжок в бездну с первыми лучами солнца. Во всяком случае, так это выглядело со стороны. Из-за этого в давние времена низшие народы считали ливитов то ли богами, то ли демонами, приносящими в жертву невинных людей. Рэн горько улыбнулся — с течением столетий ритуал все чаще заканчивался смертью. Сейчас число погибших составляло до половины от всех посвящающихся. И что было самым страшным — никто не знал, почему тот или иной подросток проходил инициацию, а другой — нет; не было правил, никто не мог поделиться опытом — прошедшие сами не знали, как им это удалось, не прошедших не было в живых. А в последние годы появились «ушедшие». Так называли отступников, которые не смогли преодолеть страх и просто уходили в долины, принимаясь за самую черную и неблагородную работу. Эта участь считалась наипозорнейшей. Лучше было пролететь лигу до основания башни и разбиться, чем уйти с ритуала пешком.
Видимо такая судьба и ожидала Рэньяна, если он сегодня струсит так же, как и в предыдущие шесть ночей. Хотя он еще в самый первый вечер дал себе слово, что даже если не улетит, все равно не станет «ушедшим», потому что в его семье уже был постыдный случай, и он не мог вновь навлечь на родителей осуждение окружающих. История Посвящения в его семье была очень разной: старшая сестра Дисана прошла инициацию в первую же ночь, брат Крайд разбился на четвертую, Арти ушел по истечении недели. У самого Рэна осталась единственная попытка, ведь она всегда у всех была одна – без всякой страховки, после того, как человек ступал за край, его единственной опорой были только лучи света и ветер.

Рэн отвлекся от раздумий — на лицо упал яркий лунный свет. В эту самую важную неделю его жизни в небе светила огромная, жемчужно-белая луна, словно приклеенная к небосклону. Полнолуние держало луну на небе круглые сутки. Даже днем она не уходила за горизонт, лишь немного меркла, опять наращивая яркость в сумерках. Ночью же было настолько светло, что при желании можно было читать. Ярко сияли основные созвездия весеннего неба — Чаша, Парус, Воин, Стрела и Сокол. Эта гордая птица издревле считалась талисманом летунов, особенно молодых и неопытных. Основные семь звезд были видны при любой погоде, не давая сбиться в ночи, а клюв Сокола указывал строго на юг.
Близился час рассвета, и Рэньян, с обострившимся сейчас чувством времени, ощущал это. Чем ближе становился миг прыжка, тем неуютнее и тревожнее становилось ему. Он до сих пор не знал того, что помогло сестре и сотням других состоявшихся летунов, и того, что погубило его братьев Крайда, Арти и десятки других разбившихся и ушедших. Страх нарастал. Рэньян уже давно не мог сидеть, от волнения меряя площадку шагами. Подойдя к краю, он увидел, что дымка, до этого скрывавшая подножие Башни, рассеялась, и луна осветила скалы и каменистое плато внизу. Вдаль, постепенно теряясь, уходила цепь остроконечных гор. Рэн подумал, что если бы облака не рассеялись, было бы проще прыгать — туманы скрыли бы камни внизу, укутали Башню в мягкую перину, и казалось бы, что нет этой огромной высоты … Рэньян почувствовал, что мыслить в сослагательном наклонении сейчас неправильно. А рассвет неумолимо приближался, уже ощутимо похолодало, начали меркнуть звезды, пока лишь самые мелкие и тусклые, но скоро дойдет очередь и до созвездий. Ливит заставил себя сесть и успокоиться. Сесть-то он сел, но спокойствие не приходило. Тогда, решил Рэньян, даже если я не полечу, то пусть в последние минуты жизни не буду трястись от страха, а просто подумаю о своих родных, близких, друзьях. Наверное, внезапно пронзило Рэна, родители сейчас не спят, а думают обо мне, волнуются. И тем тревожнее и грустнее ему стало — он хотел бы распоряжаться своей судьбой и жизнью самостоятельно, но приходилось помнить, что он принадлежит и семье, и друзьям. Ответственность стала дополнительной ношей в этот и так не простой момент. С другой стороны, она снова включила ум Рэньяна, заставляя работать и искать выход, ответ, ключ. Парень решил повспоминать советы тех, кто успешно прошел Посвящение. Но проблема была в том, что каждый советовал свое. Кто-то – положить в ботинок золотую монету, кто-то – привязать к рукам орлиные перья, кто-то – снять всю одежду, а кто-то – не есть всю неделю. При этом были те, кому эти советы помогали и, наоборот, кому они сослужили недобрую службу – их находили у подножия в весьма странных нарядах и состояниях. Почувствовав, что разгадка ускользает, Рэньян мысленно вернулся к семье. А вокруг тем временем светлело, ночь из серебряно-черной стала фиолетово-синей. Близился рассвет, а вместе с ним и прыжок…

Мама так красиво рассказывала про свой первый полет. Ее Посвящение проходило осенью, когда в долинах сбрасывали свой золото-багряный убор вековые дубы, вязы, липы, ясени. Небо было бирюзово-синим, воздух хрустально-чист. И когда мама «встала на крыло», она полетела кружиться вместе с листьями, летать с ветром и нести нисходящие пестрые потоки по полям, лугам, дорогам. Зимой же, не чувствуя холода, она волшебно кружилась со снежинками в их плавном летящем танце. А потом поднималась над тучами и любовалась на ярко-красное солнце.
Рэн вспомнил, что взрослые ливиты не чувствуют холода, и он не может причинить им вреда — ни отморозить уши, не простудить горло. Воздушная стихия, приняв раз и навсегда, давала свою полную защиту и помощь.
Помощь всегда ассоциировалась у Рэньяна с сестрой. Дисана была намного старше брата и помогала ему всегда, когда это требовалось. Она прошла Посвящение, когда Рэну было три года, и, начав летать, баловала братика, нося его по воздуху на руках. Это чудо продолжалось до тех пор, пока об этом не узнали родители и не рассердились на нее — по обычаю было нельзя летать до Посвящения. Потом Дисана вышла замуж и улетела в дальние края, но у Рэньяна остались воспоминания о головокружительном полете. А еще сестра рассказывала о своем первом воздушном путешествии: как на пути встречались водопады, и она купалась в радуге, сверкающей в водной пыли от потока рокочущей реки. Как летела утром над поляной, босыми ногами касаясь лишь верхушек росистых трав. Или поплавав в озере, свечой взмывала в небо, оставляя за собой сияющий след из брызг. Упоительные ощущения. Рэньян так увлекся воспоминаниями, что не заметил посветлевшего небосвода и порозовевшего горизонта. Зато внезапно Рэн понял, что он на правильном пути — настроение выровнялось, нервная дрожь прошла, даже дышать стало легче. Тогда он сел у края восточного выступа площадки и стал ждать первых лучей солнца.
Отец Рэна, Фраэн, не так часто рассказывал о своих приключениях, может быть потому, что по характеру он был не очень разговорчив и мечтателен. Он всегда предпочитал заниматься делом, но это не означало, что он не был чувствующим и вдумчивым ливитом. Как-то однажды, когда Рэн только минул пору детства, и наступало время его юности, отец рассказал ему про свое долгое одинокое странствие. Это было до его женитьбы на матери, когда он был очень молод и только недавно прошел Посвящение. Фраэн отправился в перелет через океан на другой континент. Несмотря на то, что летящие с максимальной скоростью ливиты способны преодолевать огромные расстояния всего за сутки, отец Рэна путешествовал не меньше месяца. Он летел над береговой линией, полной острых скал, над шхерами, над бушующими валами. В открытом океане вместе с ним держали путь киты и дельфины. Они мчались наперегонки, дельфины выпрыгивали из волн, он же нырял на полной скорости под густо-синюю поверхность. Потом ветер сушил его одежду, проплывающие киты приветствовали его фонтанами брызг.
А по ночам вода была почти черная, в глубине вспыхивали и гасли разноцветные огоньки, словно дразня Фраэна, приглашая покорить еще и морские бездны. А когда он залетал ближе к полюсу, на пути встречались айсберги: белые, почти прозрачные, одинокие в своей грусти по теплым морям…
Для ночевки Фраэн поднимался в такие выси, в которые не залетали даже птицы. Там были только огромные, бесчисленные, разноцветные звезды. Они сияли, мерцали, падали, и, переливаясь, струились вниз сверкающей пылью… Бескрайнее темно-синее небо с мириадами звезд. В те редкие мгновения звездопадов, казалось, все пространство наполняет мелодия, тонкая нота, меняющая оттенки. А внизу плыли облака, темно-фиолетовые в ночных сумерках, укрывая бездну под ногами…

Небо посветлело, скоро придет заря, но Рэньян больше не боялся, скорее он с нетерпением ждал того мига, когда он покинет тесные оковы земного притяжения и воспарит как свободный ветер. Он знал, что поможет ему полететь, он знал, что в будущим спасет других молодых ливитов при прохождении ритуала.
Первые лучи солнца вырвались из-за края горизонта, выкрасив сначала зенит в золото и розу, потом стремительно пронеслись по небу к горным вершинам и пали на площадку Башни ветров.
В этот миг Рэньян с коротким разбегом прыгнул в бездну у его ног, раскинув в стороны руки и … ветер подхватил его, земля и небо закружились в сумасшедшем калейдоскопе. Тогда Рэньян оперся на горизонтальные струны солнечного света, которые стали почти осязаемыми, почти материальными. Воздух держал его. Он принял его! Молодой ливит наслаждался полетом, ощущением абсолютного счастья и свободы. Воздух оказался более надежным, чем земля, боле упругим и густым, чем вода, более живым и переменчивым, чем огонь.
Рэньян выровнял свой полет и направился в путь. Он понял интуитивно, он почувствовал разгадку Посвящения и только что опробовал свою догадку – все дело в желании и вере. Просто надо захотеть летать больше, чем хотеть жить, и поверить, что все получится.

0 комментариев

  1. valentina_chernyaeva

    Иришка! Какая красиввая сказка! Обалдеть! А я ведь иноогда ещё летаю во сне. Порадовали Вы меня. И написано красиво! По-настоящему сказочно! +5 баллов. Спасибо Вам, Иринка!
    С улыбкой, Валентина

  2. tatyana_minasyan

    Рассказ о вечной человеческой мечте взлететь и о не менее вечном страхе перед чем-либо новым и неизвестным. Написано потрясающе красиво. Очень рада за главного героя, что он все-таки смог подняться в воздух!
    А еще у автора редкий дар – она умеет и, как мне кажется, любит делать красивые описания. Читать их так же приятно и интересно, как и сам сюжет. Большая редкость для современной литературы.

Добавить комментарий

Полет

Только что минула полночь. До рассвета была почти целая ночь. Вполне возможно, что последняя в его жизни. Это будет зависеть только от него.
Шла, медленно утекая, последняя, седьмая ночь на башне. Неделя, отпущенная для Посвящения, истекала сегодня. Если он не прыгнет с первыми лучами солнца этим утром, то не прыгнет никогда. Никогда не полетит. Никогда не станет тем, кем должен быть по праву рождения — ливитом. Существом, способным преодолеть земное притяжение и покорить небеса.
Рэньян сидел на площадке, на самой

Добавить комментарий

Полет

После встречи с тобой…
Я парила над городом..
Днепр прекрасен в ночи.
И он вовсе не холоден…
Так красивы огни
Устремленные к космосу
Звезду светят маня,
развиваются волосы…
Город спал и не знал
Как хорош этой осенью.
Вот приречный вокзал
Идеревья какс проседью…
Снова вижу тебя..
В нашем городе каменном..
И целую любя..
Мой секрет неразгаданный

Добавить комментарий

Полёт.

Был день чудесный,я летала.
Бегу,бегу,и вдруг-парю..
Взмахну рукой,и полетела.
Ногами ,вдруг зашевелю
И чувствую,что я лечу.

А подо мною,только тучи,
А надо мною солнца блеск.
И радугою небо стало
И так красиво-просто-блеск.

И нет тут ни каких законов
Я захотела,и лечу.
Так много снов
В которых живу я как хочу.

Добавить комментарий

Полёт.

Приготовься к полёту,
Расправь свои крылья,
Мы сейчас улетим высоко.
Мы проснёмся в субботу,
Отряхнёмся от пыли
И с тобой полетим далеко.
Мы давно не летали
И в дни скуки-печали
Наши души лежали в тени.
Что сейчас будет с нами,
После схватки с ветрами?
Это чудо! Скорей погляди!

Припев:
Взмах белых крыльев, полёт лунной ночью,
Этот странный, безумный полёт.
Но утро настанет, и я знаю точно –
Оно всё с собой заберёт.

Посмотри вниз, на землю:
Там беспечные пары
Гуляют в прохладной тени.
Это видно лишь сверху,
Что те люди, под нами
Не смогли свои крылья найти.
Нам не ведомы страхи
И мы чужды печали.
Полетели! Там блики Зари.
Пусть под небом не знают:
Нас Ветра обвенчали,
А в свидетелях – Месяц. Смотри!

Припев:
Взмах белых крыльев, полёт лунной ночью,
Этот странный, безумный полёт.
Но утро настанет, и я знаю точно –
Оно всё с собой заберёт.

Вот Заря разгорелась,
Наши крылья пропали,
Мы к земле слишком быстро летим.
Только всё это мелочь –
Мы опять засыпаем,
Чтобы стать ненадолго людьми.
Наши души опять,
Отрываясь от мира,
Отправляются в омут мечты.
Мне хотелось сказать,
Чтоб услышала Лира:
— Мы летим, мы не спим, посмотри!

Припев:
Взмах белых крыльев, полёт лунной ночью,
Этот странный, безумный полёт.
Но утро настанет, и я знаю точно –
Оно нас собой заберёт.

Добавить комментарий

Полет

Я оторвался от земли,
Взмахнув крылом свободным,
Когда мне цепи нарекли
На поприще холодном.

Я сделал вдох и враз забыл
О боли докучавшей,
Я восхищенно полюбил
Свой образ одичавший.

Мне быстроногою тропой
Пробил путь лучик света.
Теперь навеки я с тобой,
Мелькнуло в сердце где-то.

Я оторвался от земли,
Хоть к ней привязан силой,
Но мой полет – полет любви,
Любви души счастливой.

Добавить комментарий

Полёт

Мы расстались с тобой
На рассвете чувств,
Лишь забрезжил
Солнечный луч.

Мы отпили вина
Бесконечных грёз
Из бокала
Сладостных слёз.

Но родился свет
В темноте бытия.
Крылья души распахнув,

Я лечу над Землёй
Я ищу тебя
В бесконечном
Пространстве миров.

Добавить комментарий

полёт

Мы расстались с тобой
На рассвете чувств,
Лишь забрезжил
Солнечный луч.

Мы отпили вина
Бесконечных грёз
Из бокала
Сладостных слёз.

Но родился свет
В темноте бытия.
Крылья души распахнув,

Я лечу над Землёй
Я ищу тебя
В бесконечном
Пространстве миров.

Добавить комментарий

Полёт

На некоторых авиарейсах я неоднократно
наблюдал как окончание полёта отмечалось
аплодисментами пассажиров. Представлен-
ное стихотворение не более,чем зарисовка.

Огромной птицей самолет
Сейчас отправится в полет.
Все пассажиры на местах,
Чуть-чуть испытывают страх.

Весь экипаж готов ко взлету-
От стюардессы до пилота.
Лишь ждут диспетчера “добро”
Поднять машину на крыло.

Но вот звучит сигнал заветный,
Ревут моторы; споря с ветром
Наш самолет берет разгон,
Еще мгновенье-в небе он!

Подъём закончен, разворот,
И самолет летит вперед.
Определен его маршрут-
Летит туда, его где ждут.

До мелочей известно все заранее:
И высота и скорость, расстояние,
Но пассажирам в замкнутой среде
Немного всё ж не по себе.

В урочный миг закончен перелет,
Пилот в порту сажает самолет.
И с облегчением, без лишних сантиментов,
В салоне раздается гром аплодисментов.

Добавить комментарий

Полёт

На некоторых авиарейсах я неоднократно
наблюдал как окончание полёта отмечалось
аплодисментами пассажиров. Представлен-
ное стихотворение не более,чем зарисовка.

Огромной птицей самолет
Сейчас отправится в полет.
Все пассажиры на местах,
Чуть-чуть испытывают страх.

Весь экипаж готов ко взлету-
От стюардессы до пилота.
Лишь ждут диспетчера “добро”
Поднять машину на крыло.

Но вот звучит сигнал заветный,
Ревут моторы; споря с ветром
Наш самолет берет разгон,
Еще мгновенье-в небе он!

Подъём закончен, разворот,
И самолет летит вперед.
Определен его маршрут-
Летит туда, его где ждут.

До мелочей известно все заранее:
И высота и скорость, расстояние,
Но пассажирам в замкнутой среде
Немного всё ж не по себе.

В урочный миг закончен перелет,
Пилот в порту сажает самолет.
И с облегчением, без лишних сантиментов,
В салоне раздается гром аплодисментов.

Добавить комментарий

Полёт.

Мне снятся облака
На тающем закате,
Мне снятся купола
Белеющих церквей.
Мне снится – за спиной
В опаловом окрасе
Раскрылись мои крылья
От нежности твоей.
Еще лазурью небо,
Смеясь, меня встречает.
Мерцающие звезды
Рассыпаны в руке.
Березы изумрудом,
Качаясь, провожают,
И только старый клен
Грозит украдкой мне:
«Куда ты собралась?
В какой полет, родная?!
Опомнись, оглянись!»-
Он ропщет на меня.
Но крылья! Просят ветра,
Свободы, счастья, Рая!
И не боясь спалить их,
Срываюсь в даль с холма.

0 комментариев

Добавить комментарий

Полёт

Всё выше лайнер над тугой водою,
Искрясь, повисли крылья на ветру,
Громады пены горною грядою
Скользят по борту, ластятся к стеклу.

Опасности неближнего полёта
Разбередили рецепторный бред,
И в памяти роятся повороты
Забытых перелётов давних лет.

Всплывают, словно робкие улыбки,
Руины дней, замученных шутя,
Мои паденья, взлёты и ошибки,
И женщины, любившие меня,

И турбулентность жизненной дороги
В потоках слезоносных новостей,
Ненужные, но близкие тревоги,
Низвергнутые скоростью страстей.

Всё пронеслось секундою немою,
Перемешав тематику картин.
Вошёл в вираж, зависнув над землёю,
Мой малый мир —
под ровный гул турбин.

Добавить комментарий

Полет

Полет
25-й этаж.
— Йоооо….!

24-й этаж.
Качели. Сестра, усадив меня на качели, очень сильно раскачивает, я начинаю плакать от страха, а она хохочет глядя в мое залитое слезами лицо. Вечером я вырезал очаровательную розу на самом любимом платье сестры. Прямо на груди зияла дыра. 1:1, сестричка.

23-й этаж.
Мне 12 или 13 лет. Первое свиданье. Я волнуюсь и дрожу, сестра пронюхав про мою спутницу, звонит ей и сообщает, что я очень заболел. Я как идиот прихожу на встречу, мокну под дождем битых три часа и таки да, заболеваю. Когда моя барышня звонит и интересуется моим здоровьем, я очень удивляюсь, но в течении 10 секунд определяю, что к чему. Сестричке так и не удалось доказать своему бой-френду, что она ни была с другим, у ж очень красноречиво я описывал ему их встречу.

22-й этаж.
Интересно, было ли в моей жизни хоть что-нибудь вне сестры.

21-й этаж.
А жил ли я? Чувствовал ли? Вот. Сейчас я остро ощущаю, рассекающую струю ветра, бьющую меня по телу.

20-й этаж.
Всегда мечтал летать. Вот так, разбросив руки-крылья в стороны и отдавшись на власть встречного ветра. Какое это наслажденье.

19-й этаж.
Что-то першит в горле от этого наслажденья. Почему я совсем не хочу достигнуть цели? И вообще, почему мы так боимся неизбежного. Я понимаю еще продуктивность страха-стимула, он способствует переменам, но страх неизбежного не приносит ничего кроме отравления жизни.

18-й этаж.
Когда-то, в юности, наверное, все мы как нас учили книги, искали смысл. А в чем он смысл? В чем был смысл моего рожденья? Чтоб папа с мамой были как все, с младенцем на руках? А зачем? Чтобы путем многочисленных подзатыльников и унижений, выбивать из меня куски моей самости и одевать меня в рыбью чешую похожести?

17-й этаж.
Кстати, зачем рыбе чешуя? Она ж не съедобна. Всегда удивлялся совершенной глупости природы. Столько всяких хитросплетений учтено, здесь вдыхаем, здесь расщепляем, здесь трансформируем, здесь получаем, здесь выдыхаем, ну и для чего, чтобы в один прекрасный день выдохнуть все раз и навсегда. Последний выдох, на радость соседям.

16-й этаж.
Не могу вспомнить где мы познакомились. Хоть режьте меня, не помню где мы с ней познакомились. Всю жизнь удавалось скрывать этот пробел памяти. Если б моя жена узнала, что я не помню как и где мы с ней познакомились, то возненавидела бы меня до конца жизни. Хотя, у нее это и так не плохо получается.

15-й этаж.
Еще, вот вопросик всплыл. Куда уходит любовь? Кем и почему в жизни так заведено, что все проходит? Деревья цветут – лепестки опадают, ну да, ягодки, а чем плохо бы смотрелись ягодки под лепестками? Миллиарды вариантов комбинаций клеток, генов и структур. И у всех у них есть только одно общее – все проходит.

14-й этаж.
Как здорово было тогда, давно, когда в душе поселился рай любви. Была какая-то сила, уверенность, радость от собственного существования на Земле. От того, что существует она. Была безумная жажда жизни. Трепет ощущения себя и своего тела.

13-й этаж.
Был этот безумный восторг единения. Потребность быть с другим, потребность быть для другого. Жажда созидания – смысл, именно тогда был смысл. Когда хотелось, да просто когда хотелось. Не важно чего. Действий, созидания, поиска и обретения.

12-й этаж.
А как хотелось ее! Она принесла этот смысл! Хотелось погруженья в нее, как в неизученную Галактику. Хотелось страсти и нежности, которая готова была затопить мир. Хотелось каждому встречному подарить букет цветов. Хотелось каждому объяснить, что смысл — любовь. Люди, не проходите мимо! Не проходите мимо любви!

11-й этаж.
Почему же все уходит? Почему душа добровольно отдает свое счастье? Почему разум не выносит трепета счастья и все хорошее превращает в плохое? Почему ее лицо, которое было эталоном совершенства, вдруг, начинает приобретать изъяны под руководством разума? Почему тысячи мелочей не имевших и не имеющих значения, вдруг, становятся важными? Важными до отчаянья, до боли в груди. Почему я с таким остервенением пытаюсь отстоять свою точку зрения, от которой смело могу отказаться? Почему для меня так важно сейчас доказать, что я прав, не смотря на мое явное заблуждение.

10-й этаж.
Почему нам, для того, чтобы поверить в собственное существование, непременно необходимо услышать доказательство этого от других людей? Только тогда, когда кто-то соглашается с моей правотой. Я чувствую себя значимым, важным, живым в конце концов. В каком месте нашей жизни мы все, как один, теряем веру в себя? Нельзя ли пересмотреть этот стандартный сценарий и изъять его явную опечатку направленную на наше уничтожение?

9-й этаж.
И вот ведь, что забавно, достаточно один раз кому-то унизить меня, как я целиком и полностью погружаюсь в программу самоунижения и самоуничтоженья. А если кто-то предпримет попытку, похвалить меня, я уже ни за, что не поверю ни его словам, ни самому человеку.

8-й этаж.
Выходит, что программа самоуничтоженья изначально вмонтирована в наше сознанье. Достаточно один раз кому-то усомниться в твоих способностях, и ты готов умереть. Ты включаешь свою самоубийственную программу. И вот, твой мозг ищет себе палача, который раз за разом будет подтверждать твою несостоятельность; твоя душа ищет цепи, которые не дадут тебе сделать шага к вере в себя; твои клетки и внутренние соки начинают работать на умирание.

7-й этаж.
Тот кто придумал начало, придумал конец. Покажите мне того, кто это придумал.

6-й этаж.
А что бы ты делал обретя вечную жизнь? Посвятил ее просмотру всех сериалов созданных и создаваемых на планете? Нет, лучше умереть? Тогда, может быть создал бесконечно звучащую симфонию. Нет, однообразие невыносимо? Тогда, создал бы космический аппарат и летал от одной звезды к другой? Тоже нет? На что ты тратишь свою жизнь? То, что ты делаешь достойно вечности? Нет? Тогда почему же ты просишь бессмертия.

5-й этаж.
Что важно в жизни?

4-й этаж.
Я бы любил и учил этому других.
Хороший ответ, но не для тех, кто видит истину. Ты бы любил и учил? Насколько хватило твоей любви? День, два; год, два? Ты говоришь о вечности, не сумев пронести в душе божественный огонь любви через одну жизнь.

3-й этаж.
Почему ты предал божественный дар любви? Потому, что форма, содержащая душу изменилась? Потому, что пироги сгорели? Потому, что ты живой и жаждешь перемен? Зачем? Зачем перемены? Ты хочешь заполнить пустоту своей души меняющимися картинками внешних событий? Включи телевизор, помогло? Сериал наполнил твою душу радостью и смыслом? Нет? Тогда почему ты ищешь совершенства в других, оставаясь сидеть перед экраном. Ты посадил себя в стороне от жизни. Ты позволил другим писать за тебя сценарий жизни. Он тебе не по нраву? Перепиши его? У тебя есть шанс! Что ты там напишешь?
2-й этаж.
Что я хочу? Сколько себя помню у меня миллион ответов на этот вопрос. Сколько себя помню, у меня ни одного ответа на этот вопрос. Хочется тысячи банальных игрушек: дома, машины, следующие машины, следующие приобретения. Что они дают? Не знаю. Удовлетворение, как же, соседи позавидовали, оценили, придали тебе собственной значимости. Отобрав у тебя веру в себя, что значит их уваженья против твоего презренья к себе. Но ты опять покупаешь, ради них, потому, что тебе все равно. Твою пустыню этим не заполнишь. Почему их мненье важнее твоего? Почему ты отдаешь им право руководить собственной жизнью?

1-й этаж.
Потому, что тебя нет. Ты – лоскутное одеяло чужих мнений, привычек и потребностей.
Боже, как больно. Головой об асфальт, с двадцать пятого этажа, понятно, что всмятку. Я смотрю на растекшуюся по асфальту физическую оболочку моей души. Наконец-то я избавился от этого ненасытного тирана.

— 1-й этаж.
Разъединение. Великая сила разлуки. Тело на земле, душа продолжает полет.

— 2-й этаж.
Куда я проваливаюсь и что будет дальше. Я так верил в конечность мирозданья. И где он? Долгожданный и неизбежно ненавистный конец?

— 3-й этаж.
Все верят в смерть. Все верят в бессмертие. Столь совершенное созданье, как человек, не может так просто, бесследно превращаться в ничто. Вот, именно, вот это бесследно отравляет жизнь. Или, наоборот, стимулирует ее. Именно, оно возводит гигантские сооружения, создает удивительные вещи; рожает детей, для того, что бы размножить собственное проявление в природе.

— 4-й этаж.
Я остался без опекунов – общественного мнения и требований. Люди, скажите, что делать дальше?

— 5-й этаж.
Почему никто не научил меня тому, что будет продолженье. И тому, что делать в этом бесконечном паденье.

— 6-й этаж.
Ты же так боялся смерти, из-за того, что она казалось тебе концом всего. Ты получил то, о чем даже не смел мечтать – вечность. На что она тебе? Что ты будешь с ней делать?

-7-й этаж.
Эй, кто-нибудь! Ну помогите же мне. Что бы я дела в жизни, если бы в мое сознанье не вмонтировали тысячи программ на каждый случай. Я бы не выжил. Меня признали бы сумасшедшим. Великая сила программ-предсказаний. Только теперь я познал все ее очарованье. Эти программы, пусть, чужие, позволяют жить ни о чем не беспокоясь. Мне с детства нарисовали план-схему: здесь река, но, вот чуть выше есть мостик, — он все решает; здесь – можно катиться просто прямо; здесь очень топкое место, поэтому возьми палку и нащупай себе твердую дорогу. Мне дали видимость возможности выбора, создав чувство собственной значимости, но какой собственно выбор я делал в жизни? Что было самым главным в жизни? Быть как все.

— 8-й этаж.
Безумно хочется быть каким-то необыкновенным, уникальным, ни в чем не похожим на других. Что значит уваженье? У тебя есть это, у меня есть это, у всех нас есть это. Молодец, у тебя уже тоже есть это! Уважаем! Родился, пошел, учился, женился, родил, научил: идти, учиться, жениться. Как человеку все время удается совмещать эти две противоположности: быть необычным и быть как все? И только в этом смысл.

— 9- этаж.
На фиг мне нужна эта работа! Заработал деньги, приобрел, достиг чего-то, выделился, молодец! Кто пишет для души – пишут для признанья славы; кто читает для души – читают для того, чтобы потом с громким пафосом блеснуть эрудицией; кто копается в пыли, чтобы раскопать осколки какой-то древней цивилизации для души – он копает, чтобы его имя, имя великого археолога – доли секунды звучало на устах.

— 10-й этаж.
Что, вообще, человек в жизни делает ради себя? Один скажет – все, громыхая цепями, другой скажет – ничего, подставляя толстое брюхо солнечным лучам. И каждый из них будет прав, загнав себя в ловушку сознанья.
— 11-й этаж.
Почему человек позволяет себе каждую минуту каждого дня жизни превратить в несчастье. Он проходит мимо того, что любит, зазубрив слово «Надо». Он делает то, что «Надо» с ненавистью, хотя делает это по собственной воли. Так почему бы не признаться себе в том, что именно это «Надо» ему дорого и необходимо, и, что без этого ему никак. Так ведь, нет, человек умудряется из всего, что дорого сделать то, что ненавистно.

— 12-й этаж.
Что это за игра такая? Может быть, человек кажется себе более сильным и значимым, когда в каждом его действии скрывается преодоление. Вот оно что! Посмотрите, какой я молодец как бы мне не было тяжело и противно, а я тащу этот дуб на вершину этой горы. Зачем? Сказали «Надо!». Кто сказал?

— 13-й этаж.
А еще человек очень любит быть несчастным. Никто не знает почему. Может быть, опять таки другие пожалеют, позаботься, помогут, восхитятся упорством и силой. Ну подумаешь штангист поднял 200 кг, а вот, если он получил серьезную, лучше смертельную травму, а потом вычухался и поднял 200 кг, ну, вот, молодец? Ну, поднял и что? Зачем?

-14-й этаж.
А как приятно холодными зимними вечерами жаловаться на свою жизнь сердобольным друзьям и подругам. Он ушел, она ушла, они ушли! Они ушли, но ты то остался, если, конечно, был. И все они сидят и слушают тебя с открытым ртом, полным внимания и заботы, а также радости «Хорошо, что и тебе тоже плохо».

— 15-й этаж.
А счастье что? Что есть счастье? Где оно и в чем? Чтобы тебя любили! Ну, любят миллионы поклонников ее очаровательные ножки и задик, любуются, восхищаются, а она рыдает ночи на пролет в свою холодную подушку. Значит, не в этом. Чтобы уважали? Он гениален, сделать такое открытие в его та веке, так и сгорел Джордано на костре всемирного уваженья и зависти. Ничто не разводит так ярко костры, как зависть.

— 16-й этаж.
А своей собственной любви к себе тебе мало?

— 17-й этаж.
А как же можно самому себя любить? Меня этому не учили. Меня учили тому, что я не достоин. А кто достоин? Всех учили, что они не достойны.

— 18-й этаж.
Как же все таки быть счастливым? А зачем тебе счастье, ведь ты все равно не знаешь что это такое? Замени этот пустой термин другим. Создай для этого понятия свой собственный смысл. Юбрик – это когда ты разрешил себе жить полной грудью. Юбрик – это когда каждая секунда твоей жизни наполнена магическим цветом неповторимости. Юбрик – это когда каждый цветок во Вселенной радуется твоему пробужденью и потоку твоей любви направленной на каждый лепесток цветка.

— 19-й этаж.
Юбрик – то, когда все люди на земле, такие же полноценные существа, как и ты, которые имеют право на свои желанья, ощущенья, сомненья. Юбрик – это, когда никто ни кому ничего не должен, никто ни от кого ничего не ждет и не требует. Юбрик – это, когда «Ева внутри своей кошки», ты самодостаточное существо и тебе, чтобы жить не требуется подтвержденья твоих прав у других. Юбрик – это, когда восторг и любовь в основе твоего бытия.

— 20-й этаж.
Юбрик – это, когда радость отдачи, уравновешена с радостью получения. Юбрик – это, когда каждую секунду ты находишься в непрерывном восхищении мирозданьем.

— 21-й этаж.
Юбрик – это, когда жизнь прекрасна и удивительна и ты не предъявляешь ей требования стать еще лучше, а просто доверяешь мудрому потоку ее течения.

— 22-й этаж.
Юбрик – это, когда твой душевный покой не приводит к ленности, а только порождают тягу к созиданью. Смотри, твое воображенье создает мир. Ты можешь использовать любые краски, чтобы создать ту картину, которую хочешь.

— 23-й этаж.
Юбрик – это ощущение полета, а не падения, когда совершая естественные и необходимые твоему развитию ошибки ты спотыкаешься в паутине изменчивости мирозданья.

— 24-й этаж.
Юбрик – это, когда ты все время развиваешься и меняешься, не для чужой или даже собственной похвалы, а по внутренней необходимости гармонии совершенства. Юбрик – это, когда твою внутреннюю гармонию, не способны нарушить чуждые влиянья духовных и физических вибраций, так как она настолько крепка, что и является собственно твоей душой.
Юбрик – это когда ты твердо уверен в своем совершенстве и совершенстве других. Юбрик – это, когда ты умеешь наслаждаться всем тем, что видишь и не требовать еще, осознавая, что получаешь все необходимое с избытком. Юбрик – это, когда твоя душа помнит, знает и выполняет свою миссию счастливого пребывания на земле, и не поддается слабости земных порядков. Юбрик – это, когда ты знаешь, что создан для радости, но не для мук. Юбрик – это, когда ты не прыгаешь в отчаянье с двадцать пятого этажа, а просто позволяешь своей душе раскрыться. И видишь всю простоту мудрости радостного воплощенья души. Юбрик – это, когда ты будешь воплощаться столько раз, пока не научишься не терять юбрик в физическом воплощении.

— 25-й этаж.
Я хочу вернуться! Я знаю чего хочу! Я знаю, что делать! Спасибо!

* * *
— Ставлю полтинник, что через N-времени, он будет на 25 этаже, — сказал Черт.
— Даже спорить не желаю, это же человек, — ответил Бог.

Добавить комментарий

Полет

Способность сбросить пыль
и сделать шаг назад,
и на излете взвыть!
Почти себе я рад.

Да, только влет избить
Себя, его, ее…
За то, что шаг назад
А не вперед полет.

И громится, и дробится
Тот шаг назад навзрыд
И просится, и ластится
Почти нарыв, — болит!

Кричит ломаясь, жалуясь
Истерзанная плоть
Когда рисуясь, балуясь
Кривляется мой рот

Движение окончено.
Стоит нога, дрожит.
Предверием полета
наточены ножи…

Искусственно и ласково
разверзлась подо мной
Дающая богатство
И рвущая покой.

Полет.
И ждать не хочется
Готовности к судьбе.
И вот
От одиночества
Дрожит рука теперь…

Добавить комментарий

Полёт.

Из окна моей башни
Открывается серый пейзаж,
Боже, всё, что ты дашь мне
Променяю на Дельты мираж,

Что бы прямо с балкона
В эту серую муть утонуть
И без боли и стона
Раствориться , растаять, уснуть.

В тишь туманную эту,
Чтоб ни звука не слышал никто,
Прямо в серую Лету
Погрузиться, растаять в Ничто.

Вот стою на балконе…
Что оставлю я там, за собой?
Мальчик спит в полудрёме,
На лице его тёплый покой,

Дремлет женщина чутко,
Разметавшись средь белых простынь…
Как бессмысленно жутко
Кануть вдруг в эту серую стынь!

Но всё шире и шире
Между мною и ними стена,
Я один в целом мире
И душа, словно ветер вольна!

Молчаливое пенье…
И никто никогда не поймёт
Это счастье-паденье,
Перешедшее в вечный Полёт.

0 комментариев

Добавить комментарий

Полет

Вы никогда не летали «зайцем» на самолете? А я однажды летал. Эта история произошла лет пятнадцать тому назад, когда я еще был студентом. В октябре перед началом занятий на четвертом курсе погнали нас на поля страны по помидоры. Выходить каждое утро на свежий осенний воздух, ежась от утренней прохлады, под ясное, но холодное небо, а потом ковыряться в помидорной пыли было безнадежно тоскливо. Вечера коротали за игрой в карты или распитием технического спирта, обильно сдобренного глицерином. После недели такой жизни подползает ко мне по помидорной грядке, прячась от бдительного взора бригадира, Дрон, мой приятель, и говорит: «Слушай, тебя все это еще не достало? Давай-ка, свалим отсюда и махнем в Питер». Тут надо сказать, что в Питер нас влекло не просто так – и у меня, и у него после летней практики остались там любимые девчонки, студентки академии художеств. Я внимательно посмотрел в его глаза, слегка уменьшенные толстыми линзами очков, пытаясь понять, не прикалывается ли он. Сочетание очков с жидкими усиками и заостренным носом придавало его лицу сильное сходство с кротом, если только можно представить себе белобрысого крота. Похоже, он говорил вполне серьезно. «Было бы здорово, — отвечаю, — Да только как со всем этим быть?» И пинаю в сердцах полупустой ящик с красно-желтой дрянью.
— Да ну, все фигня, сам посмотри: преподы даже не с нашего факультета, вечно пьяные, поверки с первого дня не было, никто ничего и не заметит. Парней предупредим, в крайнем случае, прикроют.
— Знаешь, у меня с бабками полный голяк, на что поедем?
— Ничего, об этом не беспокойся, есть тут одна идея…
— А с ящиками че будем делать? Помидоры-то за нас никто собирать не будет. А норму не выполним – по головке не погладят…
— Ну вот, это нам и предстоит сделать в ближайшие дни.
Несколько последующих дней были посвящены партизанским действиям по похищению ящиков из старых, полурассыпавшихся штабелей и переносу их в свои, быстро растущие. Наконец, когда количество награбленного нас удовлетворило, мы собрали котомки, простились с парнями из своего барака и под покровом сумерек дернули на последний теплоходик…
Как хорошо, все-таки, после барака проснуться в своей постели, выйти из дому и, никуда не спеша, пройтись по осеннему городу под прозрачно-голубым небом без единого облачка! На следующий после побега день мы встретились с Дроном в желтеющем центральном сквере. Он достал из внутреннего кармана пиджака несколько маленьких бумажек. Это были воинские требования на проезд с печатями далекой военной части, в которой жук Дрон служил писарем. Я посмотрел на бумажки и, после недолгих препирательств с Дроном о том, кто оставит на них свой автограф, написал в графе о тех, кто следует: «мл.сержант Я в сопровождении ефрейтора ОН», вид транспорта – «самолетом», пункт назначения – «Пулково». Сердце екнуло, и я поставил какой-то сложный каракуль вместо росписи командира части.
Оно екало еще не раз, и когда мы брали билеты, и когда стояли перед стойкой регистрации в аэропорту, и когда проходили досмотр. Вообще, ощущение преступного деяния, если ты в этом еще не закоренел, очень своеобразное, одновременно пугающее и пьянящее. Тебе кажется, что все взгляды направлены только на тебя, и, стоит только выдать себя неверным словом, движением или взглядом, как на тебя кинутся, повалят и повяжут… Короче, сплошной адреналин! Окончательно успокоился я только в воздухе…
А в Питере моросил мелкий дождик, и сонная радость встретила меня на пороге своей комнаты в студенческой общаге, охнула от удивления и повисла на шее. Дни закружились в карусели бессонных ночей нашей любви, парков, музеев (даже в их чопорной тишине мы умудрялись целоваться, прячась от бабулек-смотрителей), балетов и рок-концертов… Неделя, оставшаяся до занятий, пролетела быстро. Дрон решил задержаться и ехать опять по воинским проездным, а я очканул, занял у любимой три червонца и полетел домой ко времени и как все.

***
Следующим летом пришлось вспомнить армию, правда, она была совсем игрушечной – воинские сборы, посвященные окончанию военной кафедры, в заброшенной степной военной части. Студенты в военной форме мели землю, гоняли на танках, рыли траншеи, играли на гитарах и разгильдяйничали. Дрон в самый разгар сборов отпросился в «увольнительную» и пропал до их окончания. Когда я вернулся оттуда, он зашел ко мне. И вот что он рассказал:
«Уехал я со сборов, потому что меня вызвали срочной телеграммой на междугородние переговоры. Когда я поднял трубку, то первым делом услышал: «Ага, попался, козел! Давай, езжай сюда, быстро, или тебе п@#$ец! Сядешь лет на сто!» Это был командир той самой части, где я служил. Я сразу вспомнил те бумажки, помнишь? Да, и я про них уже почти забыл. Короче, струхнул я порядочно, быстро собрался и на следующий день поехал туда. Нет, на сей раз на поезде. Ну, приехал, и сразу к командиру. Оказалось, что там у них было ЧП – солдат сбежал. Комиссии понаехали. Начали копать все подряд. Вот эти требования и всплыли – все-таки обычно по ним на поезде ездят. Отец мой вон ездил – так его и не заметили. А тут – сержант какой-то, и на самолете! И командир даже не знает, кто таков! Зато уж ефрейтор – личность известная. Короче, насели на меня командир и офицер из местной прокуратуры и ну стращать меня: тут тебе и хищение, и подделка воинских документов-подписей, и использование служебного положения. Долго же они меня мурыжили. В конце концов, командир увидел, что я в штаны готов наложить. Видимо, он уже утолил свою жажду крови, потому что сжалился и сказал: «Но, если ты оплатишь все, что ты потратил из кармана родной части, то сможешь спокойно ехать домой». Я, конечно, к этому моменту был готов заплатить в пять раз больше, лишь бы не сесть, а больше у меня все равно с собой не было, поэтому встрепенулся и радостно отдал бабки. «Ну, иди теперь бери обратный билет, — подключился тут мужик из прокуратуры, — Но это дело, конечно, надо обмыть». Мужик был довольно противный, одутловатый пузан. Податься до поезда, уходившего под утро, мне все равно было некуда. И, действительно, это дело надо было обмыть. Вечером мы снова встретились. В квартире военного городка, служившей гостиничным номером проверяющему. Командир притащил с собой еще несколько офицеров и девчонок — то ли телефонисток, то ли поварих, не знаю, и понеслось… В общем, я жутко напился. В какой-то момент все резко смылись, и я остался наедине с прокурорским служивым. Он тоже сильно накачался, даже сильнее меня, какое-то время пытался втолковывать мне заплетающимся языком свои жизненные принципы, а потом встал, сгреб в охапку и потащил к постели… Я вырвался и толкнул его. Он упал на кровать и тут же громко захрапел. А я, внезапно протрезвев, схватил свою сумку и выскочил на улицу. Казалось бы, предутренняя прохлада должна была меня окончательно отрезвить, но в поезде дурняк накрыл меня. Вот так».
Посмотрев, как я сочувственно цокаю языком и удивленно качаю головой, Дрон добавил совсем другим тоном: «Так что вот, давай, гони бабки за билеты». Что ж, примерно такую концовку я и ожидал. Расстался я все с теми же тридцатью рублями без сожаления. Я был даже рад, что все так закончилось, и мне не пришлось испытать то же, что и Дрон, хотя, надо признать, своим рассказом он здорово меня позабавил…

Добавить комментарий

ПОЛЕТ

Он посмотрел на меня и грустно улыбнулся:
— Ты уверена?
Я растерялась: уверенность, в которой я пребывала еще секунду назад, мгновенно испарилась и уступила место сомнению. Я пожала плечами и тут же отвела взгляд — он не должен был видеть мои сомнения! Ну как я могла быть уверена? Конечно же, нет. Я хотела схватить и прижать его к груди, наполнив вновь жизненной силой и энергией. Нет, я не была уверена! И вместе с тем я знала, что ему пора уходить. Мы оба это знали. Все было уже решено и все уже было сделано… Эх, все ли?
Часы пробили восемь вечера, требуя поторапливаться.
— Пора, — выдавила я и поправила на его худеньком плече тонкую бретельку.
Он отвернулся и долго смотрел в открытое окно, словно хотел все получше запомнить. Он жмурился от небесного света, отчего глаза превратились в щелочки, а зрачок — в черный штрих тонкой кисточкой. Потом он все-таки посмотрел вниз — примерился, вдруг не получится и будет падать, затем еще раз вверх — оценил высоту и бескрайность неба. Я не мешала ему — мы оба тянули время. Сотни раз мы проигрывали этот момент в своем воображении: движения, необходимые слова, чтобы не забыть, чтобы успеть… И вот момент настал, и мы растерялись – «вокзальная немота»: поезд вот-вот должен тронуться, и нам обязательно надо успеть сказать что-то важное, хотя бы пару слов «на память», но слов нет – исчезли, обесценены, а все движения – неловкие.
Он сидел на подоконнике — тонкий, как струна, слабый, как обещания взрослых, лопатки — два острых бугорка, и вдыхал свежий вечерний воздух. Май. Так много новых запахов — липковато-влажных, новорожденных.
Год назад он также сидел на этом месте — большой, тяжелый, глянцевый, иссиня-черный, плавные линии грациозного тела – неоспоримое свидетельство совершенства природы, легкий росчерк гармонии. Он с интересом наблюдал за колыханием молоденьких листьев, смешно выгибал шею, бесконечно вытягивая ее вперед и, округляя бледно-зеленые глаза-блюдца полные любопытства, отслеживал траектории движения проснувшихся мушек. Год назад. Давно.
— Ты будешь скучать? — тихо спросил он, не глядя на меня, подставив нос и прищуренные глаза весеннему ветру. А может мне это только показалось?
Но нет, железные пальцы сдавили горло, стало трудно дышать. Я пробормотала что-то похожее на «Да» и тихонько провела пальцем по родному затылку — там была маленькая шишка — я задержалась на ней и спустилась чуть ниже, вдоль гряды болезненно торчащих позвонков.
— Нет смысла тянуть, — вздохнул он и вернулся в реальность. — Не поможешь? — он наклонил голову и деловито принялся затягивать на груди тесемки — потуже. Я проверила узел, еще раз повыше натянула все время съезжающие бретельки, расправила два слипшихся перышка и, в завершении всего, поправила на спине белые крылья.
— Все, — тихо сказала я.
— Все, — эхом отозвался он. – Ну,.. я полетел.
Он встал, чуть пошатнулся и снова сел, но только на секунду, потому что тут же все тело его напряглось и подалось вперед, задние лапы мягко оттолкнулись от подоконника, крылья вздрогнули, и он внезапно оказался в воздухе — прямо за окном, завис в стоп-кадре на долю мгновения. Интуитивно я тоже дернулась вперед, подставляя ладони, как маленькому ребенку, чтоб не упал… Но белые крылья взмахнули – сначала чуть-чуть, неловко, а потом сильнее и увереннее, и он вдруг полетел! Выше,… выше,… выше!
Он полетел вверх, быстро набирая высоту и не оглядываясь. Я же так и застыла с открытыми ладонями, страхуя его.
— Лети, мой родной, не бойся, ты не упадешь, — шептала я, мечтая только об одном: чтобы он не оглянулся и не вернулся, пожалев меня и навсегда застряв между небом и землей: ничто не должно было мешать его движению. Я смотрела на его худую черную фигурку, с каждой минутой удаляющуюся все быстрей и быстрей, и восхищалась гармонией его полета.

— Мама, мама, смотри, — задрав голову, воскликнул маленький мальчик. — Кот с белыми крыльями!
— Где, — не поняла женщина.
— Ты что, не видишь?! Да вон, в небе, смотри, он летит!
— Не придумывай, это птица, — ответила женщина.
— Да нет же, смотри, он низко летит — видно!
— Низко летит — значит, к дождю, — сказала женщина и зашагала вперед.

Симба поднимался все выше и выше, и люди вскоре превратились в крохотных муравьев, деревья и дома – в разноцветные бусины, а родное окно безвозвратно затерялось далеко внизу, как и все мы, кто стоял и смотрел на него, задрав головы. Все ушло в прошлое.
А наверху его встретили белые облака, солнце — золотая рыбка на блюде и синьковое небо. Навстречу стремительно лились потоки свежего воздуха и мягкий золотисто-молочный свет, пахло цветами. Махая маленькими белыми крыльями и щурясь от ветра, мой черный кот летел к Мосту Радуги — мосту в тот мир, где не было боли.

Мне казалось — я бегу полем
На не чующих ногах лапах…
Я не помню никакой боли,
Смерть была — один большой запах..

А потом запахло медом и мятой,
Я в траву влетел по самые уши
И решил, что в жизни- девятой
Буду тем же, кем и был, только лучше. *

*- стихи Е. Агафоновой

Москва, июль 2006

0 комментариев

  1. dubenko

    Знаешь, Ольга, у меня тоже совсем недавно умерла собака. Хотя, недавно… уже пять лет прошло, а мы все его вспоминаем каждый день, душа все не мирится с тем, что его нет. Но прочитал рассказ, представил, как он (тоже черный) улетал, маша белыми крыльями в мир, где нет боли, и стало как-то легче. Даже где-то порадовался за него. Спасибо. А больше, думается, и говорить ничего не надо. Тот, кто это пережил, у кого был другом четвероногий немой человек поймет.

    очень меткуо сергей Горохов суть твоих рассказос сформулировал: рассказ-состояние.
    Еща раз большое спасибо.

  2. olga_grushevskaya_

    Спасибо, Петр, очень рада визиту. Да, прикипаешь к «детям» — у кого они есть, тот поймет. Это особое чувство, как третий глаз открывается, — они порой и учителями нашими становятся — учат любить безусловно, за то, что ты просто есть.
    А рассказы мои… да, конечно, состояние или настроение в данном состоянии.

Добавить комментарий

полет

Жизнь неукротимо летит,
А куда же она улетает?
Нам никогда не узнать
Куда улетает душа.
Это непостижимая истина.
Мы невольно узнаем о реальных
Вещах что происходят в этом миру,
Ту суету и хаос, что срывает нашу
Жизнь на перекос, не зная пощады
И следуя за какойто целью,
Неумолимо мерцающей вдали.
Ты летишь на встречу неизвесности
Сжигая все оставшиеся мосты.
Оно забрало ту былую страсть,
И неожиданно коварно превратило
Наше тело в гниющую и распадающуюся грязь.
Ничто уж нам тут не сменить,
А только молча дальше жить!

Добавить комментарий

ПОЛЁТ

Я помню эту историю так ясно, будто мне вовсе не было всего два с половиной года…
Словно кадры фильма, в котором я приняла участие, а теперь смотрю, как бы со стороны, но чувствую всё отчётливо и реально.
Итак… Вот отец в военной форме, и тёплые мамины колени, на которых я, двухлетняя малышка, удобно устроилась. Глаза слипаются, и очень хочется спать. Вот уже сны начинают свой танец, но откуда-то издалека звучит мамин голос? «Не спи! Доченька, смотри в окно. Там облака, как белые барашки играют с мячом солнца, то заслоняют его, то убегают прочь… Видишь?!» Она целует меня как-то очень щекотно, и я просыпаюсь, доверчиво глядя в окошко самолёта, и замечаю крохотные домики, выныривающие из густого пара, идущего из невидимой кастрюли, стоящей на огне. Вместо огня – огромное блюдо, уплывающее и возникающее внезапно. Оно светит в глаза так, что я зажмуриваюсь и прячусь в мамину кофту. «Смотри-смотри, запоминай Это наша земля, там – внизу. А мы с тобой летим, как птицы. Вернее, я – птица, а ты – птенчик». Мне стало весело от того, что мы с мамой летим и не машем крыльями. Я замахала руками, а мама рассмеялась так, как могла смеяться только она – будто ручей звенел или колокольчики… Я очень любила слушать мамин смех. От него становилось светло и легко.
Мы летели из Южно-Сахалинска, где служил отец, и где я родилась, в Магадан, куда перевели служить отца. «Сейчас папа покажет тебе, как лётчики управляют самолётом, – серьёзно сказала мама и добавила гордо, после того, как папа что-то шепнул ей на ухо, – Твой папа тоже лётчик!» А отец взял меня на руки. И тут я увидела в самолёте много незнакомых людей в военной форме, и страх защекотал нос. Захотелось плакать. Вместо этого я крепко обхватила папину шею, и сразу стало спокойно. Папа что-то сказал человеку в фуражке, тот взял под козырёк, и мы попали в стеклянный дворец, залитый солнцем. Папа назвал этот дворец кабиной самолёта.
Стены кабины были из стекла, за которыми облака неслись нам навстречу. Солнце, казалось, плывёт вместе с нами, то отставая, то исчезая в белых сугробах…
В кабине сидели лётчики, а на головах у них были шлемы, как у папы на фотографии. Уже потом я узнала от мамы, что отец работал на аэродроме, где испытывали новые самолёты, и не все его друзья возвращались из полётов. А тогда я не знала, что лечу на военном самолёте, что больше никогда не попаду в эти края – прощай, Сахалин!
Папа посадил меня, двухлетнюю малышку, на колени «главного» лётчика, ведущего самолёт.
«Держи штурвал, дочь!», – сказал отец. «Держи крепче, чтобы самолёт не упал!» Все рассмеялись. Отец любил шутить. Он был любимцем всех, ценящих юмор, но я не поняла, что он шутит. Я вцепилась в рукоятку управления самолётом своими маленькими ручонками и сжимала до боли в пальцах, до исступления, крепче, ещё крепче, ещё… ещё… ещё сильней – только бы самолёт с моими мамой и папой, с этими странными людьми в военной форме не упал, не разбился…
Я собрала все свои силы двухлетнего ребёнка и знала, что должна сделать всё, чтобы самолёт не потерял управление. Рядом с моей рукой была уверенная рука лётчика…
Отец с трудом разжал мои покрасневшие от напряжения пальцы и унёс меня к маме. Там я неутешно плакала от волнения. Я не могла сказать ни слова маме о том, как я боялась за неё и за всех-всех, за птицу-самолёт и за лётчиков, ни о том, что я впервые ощутила чувство ответственности за других людей, и это чувство осталось у меня до сих пор.

0 комментариев

Добавить комментарий