Я – челочетвертьвек – зародыш лицемера, Живущий напоказ, меж бедрами зажатый. Анестезийный взгляд меняет цвет на веру: Прикушенный зрачок – слезливый провожатый. Я – челочетвертьвек – мечта слепой блондинки, Никчемный эталон процессий похоронных, На инвалидном кресле танцующий лезгинку Хранителем ключей от мыслей старомодных, Хранителем ночей, тебе же посвященных, Бегущим нараспев …
Я – челочетвертьвек – зародыш лицемера, Живущий напоказ, меж бедрами зажатый. Анестезийный взгляд меняет цвет на веру: Прикушенный зрачок – слезливый провожатый. Я – челочетвертьвек – мечта слепой блондинки, Никчемный эталон процессий похоронных, На инвалидном кресле танцующий лезгинку Хранителем ключей от мыслей старомодных, Хранителем ночей, тебе же посвященных, Бегущим нараспев …
Пустели проспекты, и мы серпантинами В ночь поднимались, чтоб в ней раствориться Сердцами/минутами синими/длинными, Как гасли огни фонарей по крупицам Под нами. Предел высоты неизбежен: Далёкое ближе к распущенной коже. Момент претворенья заранее нежен; До сложности прост и до лёгкости сложен В два выдоха. Нас измеряют рассветы И времени пальцы …
Пустели проспекты, и мы серпантинами В ночь поднимались, чтоб в ней раствориться Сердцами/минутами синими/длинными, Как гасли огни фонарей по крупицам Под нами. Предел высоты неизбежен: Далёкое ближе к распущенной коже. Момент претворенья заранее нежен; До сложности прост и до лёгкости сложен В два выдоха. Нас измеряют рассветы И времени пальцы …
Я готов рассекать небеса оживляющим криком, Но шепчу тебе в таинство шеи, срываясь от эха Аромата горячего хлеба, лесной земляники. Заключая в иллюзию прочности новые вехи, Приращение лун за двоих ощущается легче. Снова нервы скрипят, набирая предельную скорость. Охмелённой молитвой дрожит на губах «К чёрту! вечер…» — К черту прожитый …
Я готов рассекать небеса оживляющим криком, Но шепчу тебе в таинство шеи, срываясь от эха Аромата горячего хлеба, лесной земляники. Заключая в иллюзию прочности новые вехи, Приращение лун за двоих ощущается легче. Снова нервы скрипят, набирая предельную скорость. Охмелённой молитвой дрожит на губах «К чёрту! вечер…» — К черту прожитый …
Вдыхаю тебя – задыхаюсь; но в вечер бегу. Бегу за кислородной маской поцелуя Сквозь стены улиц, сквозь искристый магистральный гул В горячую любовь, которую рисую, Которой нет. Не тлеет черно-белый фотолик На ссохшейся эмали памяти. Под левой Немеет заложник грусти – скорби фаворит. Я христарадничаю ласки по панелям Чужой души. …
Высшая степень твоей невозможности Рядом со мной, нераспознанным «поздно». Мне бы к тебе, невзирая на пропасти, Выползти за поцелуем сверх дозы, За допустимые зоны отчаянья. Я поздравляю тебя, мы на разных Псевдотональностях жизнь промолчали На ухо в точно отмеренных ласках. Глубже приличного дышат различия Сквозь неразборчивость линий отрыва. Всё исправимо, …
Внимаю точности внематочно, Не вынеся крещенья прочностью, Я раздираю душу вкрадчиво, Ища песчинку непорочности. Осадок сна пугает вечностью, Изжитой на последнем выдохе. В надежде рассчитать погрешности, В который раз сбиваюсь с линии. В плену молочных будней ищущий Частичку разума и сочности, Я чувствую тебя избыточно, Внематочно внимаю точности.
Внимаю точности внематочно, Не вынеся крещенья прочностью, Я раздираю душу вкрадчиво, Ища песчинку непорочности. Осадок сна пугает вечностью, Изжитой на последнем выдохе. В надежде рассчитать погрешности, В который раз сбиваюсь с линии. В плену молочных будней ищущий Частичку разума и сочности, Я чувствую тебя избыточно, Внематочно внимаю точности.