Мой очерк – поезд опыта, идей.
Он в тоннокилометрах чувства выражен.
И пусть живет газета только день, –
Авось его на память кто-то вырежет!
Локомотивщики, тяговики… Не просто специалисты, назначенные тянуть поезда, но высоко одухотворенные люди.

Один из них, человек высокой души и творческого потенциала – машинист электровоза Анатолий Андреевич Бурлак – был внештатным корреспондентом профессиональных газет и журналов железнодорожного транспорта, – не гореспондентом! – а сегодня на болезненном отдыхе, и ему ой как нелегко живется. Как говорится, до пенсии еще худо-бедно судьба нас тащит, потом – лишь толкает…

Родился Анатолий 23 мая 1937 года в совхозном поселке Коммунар Симферопольского района Крымской области.

Окончив десятилетку, Анатолий поступил в Славянское техническое училище, которое готовило помощников машиниста паровозов. В 1955 году, как только исполнилось восемнадцать, практикант А. А. Бурлак получил трудовую книжку с первой записью «поездной кочегар паровоза». Когда научился топить, «держать пар на марке» – с марта 1958 года стал помощником машиниста.

Но уже шла подготовка кадров на новый вид тяги, и Анатолий отправился в Краснолиманскую дорожную техническую школу на курсы помощников машиниста электровоза. Успешно окончив учебу, вернулся в родное депо и еще некоторое время работал помощником машиниста паровоза серии ФД20.

В то же время поступил на заочное отделение Славянского техникума железнодорожного транспорта. Много читал и не только технической литературы. А, следуя мыслям великих пишущих, стал писать сам.

Перекачу с черновика
Наброски и начатки.
А жить хочу – наверняка
И без перепечатки!

Вскоре поехал помощником машиниста электровоза, женился. На Людмиле Сергеевне, которая работала поваром. У супругов появились дети: дочь Татьяна и сын Олег.

Жаль, что не нашел он того понимания супруги, которое во все времена вдохновляло пишущих. Нет, не была Людмила похожа ни на Анну Сниткину-Достоевскую, которой Федор Михайлович признавался: «Ты единственная из женщин, которая поняла меня».
Ни на Женни Маркс, которая читала и перечитывала труды мужа. Ни на жену писателя и протопопа Аввакума, шедшую за ним по байкальскому льду против ветра в неведомую ссылку: «Петрович, долго ли мука сия будет?» – «Марковна, до самыя смерти»…

8 октября 1962 года Анатолий впервые самостоятельно повел мощный двухсекционный электровоз серии Н8. Ах, этот разгон, когда в нетерпении ставишь позицию контроллера за позицией, борясь с неповоротливой инерцией угрюмых вагонов, раскачиваешь до того, что, наконец, они начинают радостно постукивать и уже готовы за тобой хоть на край света.

Льются навстречу рельсовые ручьи, бегут в посадках красно-золотые рябины, и кажется, что некий ветер других измерений овевает лицо…

Здравствуй, земля родная, здравствуй дорога! Спасибо, железная, за счастье делать эту нелегкую и ответственную работу: за плечами не просто тысячетонная махина, – многомиллионной цены груз, бесценные судьбы людские! Спасибо, родная, что даешь счастье каждый миг испытывать изумленье!

Во второй поездке – испытание случаем. Анатолий вел состав на предельной скорости. Еще издали видел, что по параллельному шоссе движется МАЗ с прицепом. Идет как-то чудно, неровно. После очередной кривой открылся взгляду неохраняемый переезд, а на нем, вильнувший в сторону и заглохший МАЗ. Откинулась дверца, выскочил шофер, махая руками над головой, бросился прочь.

Одна рука машиниста сбросила контроллер, вторая – рванула ручку крана в положение экстренного торможения, нога уперлась в педаль песочницы. В скрежете тормозных колодок и туче размолотого песка остановился, не доехав до крушения двух метров.

Кстати, если бы перед такими переездами вкопать в землю два-три бревна, так называемых «лежачих полицейских», то лихач или алкаш прыгнул бы на одном, тормознул, а на другом бы остановился, не выезжая на рельсы.

А вообще непредвиденных случаев было не сосчитать. Главное – из всех сумел выйти. Машинист никогда не может лишь делать вид, что ведет поезд. В других профессиях это возможно…

Когда задавали вопрос: «Что главное в вашей работе?» – Анатолий Андреевич отвечал, что машинист должен быть образованным. Дисциплинированным. Выдержанным. Расчетливым. Изобретательным. Смелым. Волевым. Но самое главное – отношение к труду, любовь к профессии, чувство личной ответственности за пассажиров, за материальные ценности. И все это у А. А. Бурлака профессия воспитала.

Без малого 30 лет до пенсии работал машинистом электровоза. Долго у друзей Анатолия был популярен вопрос-шутка:
— Всю ночь шел дождь, и шел электровоз. Пассажиры мирно спали. Толька машинист всю дорогу не смыкал глаз. Как звали машиниста, и какой был номер электровоза?
Для особенно недогадливых сами отвечали:
— Машиниста звали Толька, а номер был мокрым!

Окончил техникум, Анатолий Андреевич постоянно повышал класс квалификации. И всегда писал. Обо всем, что видел из кабины локомотива в секунды разминовений…

И неизвестно, не вспомнить окружающим, когда Анатолий заболел. Ибо исподволь пробивающийся художественный талант есть отклонение от нормы, почти болезнь. Прекрасная, общественно полезная, но болезнь.

Все-таки норма – это приоритет семейного интереса и потребность в простом труде, а когда человек творит новые миры и населяет их живыми интересными людьми, да еще повествует о них в третьем лице, как бы со стороны Всевидящего Ока, проникая в сокровенные мысли и тайные поползновения души, – это уже, не сказать чтобы и человек.

В том-то все дело, что пишущий – не просто человек. Вернее, он человек наполовину иной по сравнению с его товарищами, поскольку у него тоже побаливают суставы и слабеет зрение, и иной на ту самую половину, которая приближает к замыслу Создателя, к сущности мыслителя и творца.

Недаром в просвещенном обществе с таким носятся как с писаной торбой, поскольку публика если не понимает, то чувствует, что литература ее как-то возвеличивает, поскольку каждому очевидно: если А. А. Бурлак мог написать юморески «Премия» и «Я, мой отец да другие» (сборник «Первоцвет»: «Донбасс», – Донецк, 1973), а он украинец и машинист, то и со мной не все так просто, потому что я тоже украинец и машинист…

Анатолий Андреевич, «хотя гордится умной писаниной, которую ума хватило не писать!» – кроме иронических рассказов, собрал рукопись точных слов о товарищах по труду под названием «В одной упряжке».

Браво, машинист Анатолий Андреевич Бурлак, ибо любое прославление настоящего локомотивщика означает трех в будущем.

Вот отрывок из рукописи, начало очерка, в котором автор описал, будто, и свое становление, и свое профессиональное движение из будки паровоза в кабину электровоза…

Громадный черный паровоз, поскрипывая суставами, медленно выползает на контрольный пост. Кое-где над ним клубятся фонтанчики пара. Слева в окно выглядывает Анатолий Палагута. Из-под сдвинутой фуражки выбиваются волосы.

Молодой кочегар Саша сидит на боковой круглой седушке и бросает взгляды в открытую дверь, вытирая концами руки. Вздохнув, паровоз останавливается возле путейского домика. И кажется он рядом с ним горой, черной и шипящей. Вот неловко повернется и, словно пушинку, снесет домик.

Бригада – машинист, помощник, кочегар вышли и ходят вокруг паровоза. Заглядывают, подмазывают суставы и буксы. Каждый день у них ноют руки и спины, смазка в кожу въелась, спецовку не успевают стирать, а любят они паровоз, и все тут.

Лицо у машиниста морщинистое, глаза проницательные. Сегодня на паровозе новый помощник. Еще в депо вылез механик из канавы, где длинным молотком обстукивал каждую гайку локомотива, и увидел Анатолия. Молодой, ладно скроенный. Лицо светлое открытое. Спецовка чистая. Первое впечатление приятное.

А помощник на паровозе – это все. Умеет топить, будет пар, будет и вода. Можно любой поезд брать и не бояться подъемов. За хорошего помощника машинист стоит горой. Если разлучат, в поездку не поедет, пороги всех кабинетов обобьет и добьется своего: заберет к себе.

— Где ваш помощник? – спросил Анатолий, держа в руках пресс для твердой смазки.
— Заболел, – ответил машинист, присматриваясь к Палагуте, – мы с Валентином ладно работали. А ты с кем ездишь?
Анатолий ответил.

И вот уже паровоз стоит под наливным составом. Хуже груза и не придумаешь. Раскачается горючее в цистернах, задергает назад. А тут еще уголь Анатолию не нравится. Посмотрел в лоток и головой покачал. Да делать нечего: надо ехать и ездить на всех углях. Он берет лопату и заправляет топку.

Длинный протяжный свисток разорвал тишину вечера. Солнце зашло, и зеленый огонек светофора стал ярче. Машинист посмотрел на манометр, перевел реверс вперед и открыл регулятор. Пар ударил в стороны из цилиндров. Окутал машину. Из трубы вырвалось тяжелое, медленное: чах-чах. С каждым метром поезд набирает ход. Паровоз раскачивается, скрипят суставы железной машины.

Но все веселее из трубы: чах-чах-чах. Проходит время, и уже отработанный пар, вылетая, отдает барабанной дробью: ча-ча-ча! Труба с небом разговаривает, как говорят паровозники. Ехать легко. Профиль равнинный. Машинист наблюдает за Анатолием.

Тот спокойно открыл вентиль сопел стокера, так называемый «баян». Название бригады придумали меткое. Как на баяне перебирают пальцами басы и голоса, так и здесь помощник «играет». Один вентилек закроет, другой откроет, третий прикроет, и так всю дорогу регулирует дутье сопел, чтобы уголь равномерно распылялся в топке.

А винт углеподатчика все время подает его на распределительную плиту, и летят угольки в пламя непрерывным потоком, покрывая колосниковую решетку. Анатолий спокойно открыл инжектор, вода запела в трубах. Работа знакомая. Есть пар, есть и вода.

Уверенные движения помощника нравятся машинисту. Но ведь здесь каждый топить сможет, а как там, на подъеме? Приоткрыв шуровку, Анатолий заглядывает в топку. Там море огня. Но он должен разглядеть, как ложится уголь, нет ли завалов, прогаров, и вообще должен держать поверхность горения ровной, как стол. Тогда пар будет.

Свой паровоз он знает на зубок. А на этом только гляди. Время от времени лопатой бросает уголь на прогары. Ногой наступает на педаль, и толстые дверцы шуровки сами открываются, издавая металлическое – цах!

Пламя гогочет, заливает будку желтым светом, жар бьет в лицо. Глазам больно глядеть на огонь, но еще трудней разобраться в нем. Потом выглянет Анатолий в окно, и лишь кромешная тьма застилает все. Где тот светофор? Но вот глаза постепенно привыкают, уже видны светофор, рельсы, шпалы…

Саша встает со своего сиденья. Веником подметает разбросанный уголь на лопату, бросает его в лоток. Затем горячей водой из рукавчика моет пол. Будка окутывается паром. Продувает водомерные стекла. Машинист молчит. Все идет, как надо.

А в тендере ад. Встречный ветер врывается тугим потоком и раздувает уголь, поднимая пыль. Саша ломом передвигает заслонки. Под ними в желобе, словно в мясорубке, вращается отполированный блестящий винт углеподатчика. Уголь сыпется на него и выкручивается в топку. Саша прикрыл глаза, и ломом подковыривает стену угля. Она валится в открытое заслонками окно корыта стокера.

Поезд пошел на подъем. Топка, словно пасть огненного змея, требует угля все больше и больше. Сначала тендер был полный, а теперь Саша расхаживает в нем.

Лицо кочегара стало черным от пыли. Блестят лишь зубы. Анатолий сам недавно работал поездным кочегаром. Ему жаль своего неопытного помощника, и он кричит ему, перегнувшись через лоток с углем:
— Поливай уголь побольше из рукавчика!

А машинисту нет дела до них. Ему дай пар. Он высунулся в окно и, прищурив глаза, наблюдает за светофорами.

На ходу проследовали станцию. На боковом пути стоит толкач. Его машинист подкукукнул: дескать, сейчас буду помогать. За стрелками слышно, что пошли на крутой подъем.

Но вот толкачу открыли дорогу, и он резво, словно застоявшийся конь, рванулся с места, часто застучав копытами. За выходными стрелками он догоняет поезд, упирается железным лбом в последний вагон и подает резкий свисток. На головном локомотиве услышали сигнал, дали ответный. Поезд перестал терять скорость.

Анатолий заглядывает в топку. Бешеное пламя гудит, рвется, бьется в стены. Тяга вырывает внутренности. Не разглядеть топку. Он ставит лопату на низ шуровки. Она закрыла огонь, а под ней щелочка. Через нее помощник разглядывает топку.

Но что это? Углеподатчик стал заваливать правую сторону. Вырастает гора угля, которая горит еле-еле. Анатолий закрывает правое сопло. Хватает лопату и начинает бросать уголь на левую сторону.

Теперь надо выровнять слой угля. Иначе пар упадет. В топку один за другим летят несколько лотков угля. Саша с готовностью бросает его из тендера, поливает из рукавчика.

Вот слой угля в топке выровнялся, стрелка манометра едва лишь качнулась. Чтобы в дальнейшем уголь не забрасывало под стенку, Анатолий вставляет в крышку головки стокера болт. Теперь он уже понял капризы углеподатчика этого паровоза.

Все чаще его руки тянутся к «баяну», а не к лопате. Этот вентиль откроет, тот прикроет. Уголь ровным потоком ложится в топке. В этом и заключается мастерство помощника машиниста.

Машинист спокойно глядит вперед, он уже перестал наблюдать за Анатолием. Пар будет. А у помощника и кочегара гудят руки, пот заливает глаза. Но кто на это будет обращать внимание? Главное – выехать на подъем, не упустить давление пара. Поэтому Анатолий зорко следит за топкой, а Саша орудует в тендере.

Но вот быстрее побежал паровоз. Станция. Здесь можно почистить топку, набрать в тендер воды. Машинист, взяв молоток, осматривает машину. Анатолий, надев массивный ключ на рычаги, раскачивает колосники.

Работа тяжелая, пот струится по лицу и сбегает за воротник. Жар он сгреб в одну сторону, он пригодится для раздувания огня. Шлак разламывается, Анатолий резаком сталкивает его в люк.

Саша стоит на земле и скребком помогает огненным коржам вываливаться из зольника на шпалы. Зола летит ему в лицо. Глаза режет. Шлака много. Он не умещается под
паровозом, и машинист чуть-чуть протягивает состав. Вырастает новая гора шлака…

На конечной станции заехали в депо. И снова нагорела полная топка. Здесь ее почистят. Машинист заглянул в тендер и сказал Саше:
— Тонн десять сожгли. Назад с горы будет легче. А сейчас подбрось пару тонн вперед, потом будет сподручней работать.

Анатолий уже запрессовал фитинги дышел паровоза, берет лопату и помогает Саше. А вода из колонки льется в ненасытное чрево тендера струей с телеграфный столб.

Окончили работу, выехали на контрольный пост. Саша умылся, щеки раскраснелись, посидел чуть-чуть, отдохнул, и усталость прошла. Анатолий помыл руки, вытер платочком лицо.

— Ничего, Саша, – говорит он. – Поработаешь малость, а там помощником поедешь. Все легче будет. Мы все это прошли…

Вот такие находит слова машинист Анатолий Бурлак…

Бывают нежные, горючие,
Сухие, стылые, колючие…

Какие вы, мои слова?
Нужны ль кому на свете,
Как припасенные дрова,
Иль брошены на ветер?

Какие вы, мои слова?
Упавшие недаром
Иль, как потухшие дрова,
Чадящие угаром?

Хочу, чтоб – огненно простые,
А не обугленно пустые…