Солянка (Утренний путь)

Кто же я? Я смотрю на
письменный стол, вижу тетрадь. Меня зовут Люсьен Флерье, но это всего лишь имя.

Ж.-П.Сартр

Осуществление не есть нечто такое, что должно быть завоевано вновь, ибо оно уже здесь.
Великие истины обнаруживаются в безмолвных глубинах Самости. Осуществивший Себя видит везде лишь Самость, так же как золотых дел мастер видит только золото при оценке его в различных драгоценностях, сделанных из золота. Имя и форма существуют только до тех пор, пока вы отождествляете себя с телом.
Осознавший не рассматривает мир отличным от Себя.

Бхагаван Шри Рамана Махарши

Как сегодня остро я почувствовал запах перца с кухни. Много воды утекло с тех пор, как я любил солянку. Было время, когда мама постоянно мне говорила: «Муся, съешь что-нибудь кроме солянки». Но я любил только солянку. Я выхожу на улицу, совершенно не тревожась, что один. Если бы у меня была собака, то я бы нашел себе хорошее оправдание против мутной вязкой жидкости, щекочущей мои внутренности. Какой-то тип, проходя мимо, пристально оглядел мои ботинки, несмотря на то, что я еще с утра хорошенько их вычистил. Шумят деревья, дети, а машины шумят еще сильнее, чем деревья и дети. Да, это именно тот день, когда Он заговорит со мной, и я этого очень боюсь. Ну что я скажу Ему? Разве я смогу что-нибудь сказать? И как я буду думать? Нет, это совершенно сбивает с толку. Я хорошо знаю, что Он, что бы я ни сделал, сказал или подумал, всегда будет впереди. Я даже не смогу ничего почувствовать, ведь так как я прекрасно знаю, что все, что бы я ни почувствовал, непременно будет известно Ему заранее, то получается, что я абсолютно ничего не смогу почувствовать по-настоящему, все будет наигранно и лживо. Ну, тогда мне стоит что-нибудь вспомнить, и так я смогу отыграть у Него несколько мгновений правды. Допустим то, как я ходил на речку с Лелей, маленькой девочкой в воздушном платьице, прошлым летом. Как я подарил ей желтый воздушный шарик и ждал, когда она улетит за ним в небо. Как безумно играло солнце на ее бледной руке, когда она чертила ею круги на воде и строила новые порядки в своем маленьком правдивом царстве. Должно быть, она видела новые земли, вытекающие у нее из-под пальцев, была там и чувствовала новую свежесть ветра, колыхающего ее длинные золотистые волосы, она выучилась петь в новой тональности, держала пеструю рукоятку от нашего белого мира и признавалась самой себе, безмятежно улыбаясь, уловив синим глазом своим новый восход, как это все-таки нетрудно быть маленькой девочкой, когда ты Бог. И вот это уже не была Леля, оно стало подниматься до неизвестных мне бесконечных размеров и было единственным темным пятном на этой солнечной картинке. Вот теперь-то я и влюбился в Лелю. Признаться, я всегда испытывал какие-то неясные, таинственные чувства к этому маленькому теплому созданию, они сквозили через меня, и ни разу не удавалось поймать это, приблизить и сказать тогда: эй, да я же просто влюблен; они были такие скользкие и шаловливые, словно говорили мне: не думай, что мы так просто дадимся, тебе следовало бы поиграть с нами, не то мы замучаем тебя досмерти. К тому же она была слишком мала для того, чтобы я дал себе точный отчет в том, что люблю ее. Но теперь все изменилось, и я уже не думаю о том, какими глазами посмотрит на меня мой приятель, когда я поведу ее в кино на очередной сногсшибательный фантастический триллер и случайно встречу его по дороге. Теперь она уже большая, даже больше, чем его пресловутая Муля с ногами, как у породистого скакуна, которые по этой причине составляли особый предмет его гордости. Она больше даже, чем эти сонные призывы обратиться в глубину себя и почувствовать холодное тихое отчуждение от всего существующего и проникать дальше, к невозвратимому упущенному мгновению создания всего, и дальше, к всепроникающему безразличию. Она такая большая, что сможет задержать во мне все, отставить и дать мне немного больше, чем просто понятия, она возвратит меня к той первообразности, от которой мы так спешно удаляемся и превратит меня в нечто плавное и бесшумное, светящееся и безмятежное, станет петь мне немудреные звуки, сплетенные завораживающим и чистым диссонансом, и эти смеси и обрывки от когда-то знакомых мелодий опутают меня, словно маленькие паутинки, и навсегда лишат меня того постоянного надменного и пустого желания свободы, которое обычно и приводит нас к тупику, отстранняя все дальше от величайшего осознания чего-то большего, чем жизнь, чего-то большего, чем мы сами. Когда мы будем гулять по парку и я подарю ей воздушный шарик, мне не придется больше спокойно ожидать, когда эта маленькая девочка устремится за ним в воздух. Теперь этим шариком была она, но не она наполнена этим воздухом, этот воздух наполнен ею, и пока я не перестану дышать, я буду кровожадным чудовищем, который с жесточайшим спокойствием сначала глотает ее пальцы, а потом смеет полагать, что любит ее божественно высокой любовью, и что это высокая любовь питает его до самых корней, отталкивает от всякого плотского и приближает к Абсолюту. И тут-то ты понимаешь, что и это тоже игра. Мы строим идеальное царство чистой любви и верим в него, восхищаясь своим возвышением, хотя оба хорошо знаем, что нужны друг другу для определенных действительных целей: мы просто пожираем друг друга, мы используем друг друга для того, чтобы быть ТВОРЦАМИ. Что бы было с нею, с ее гармоничным порядком в маленьком безмятежном царстве, с ее идеализацией и абсолютизацией сущего в ней, если бы меня не было? Ее прекрасный животик тут же бы сдулся, она превратилась бы в уродливую, нарисованную бездарным художником куклу, и если бы мне при виде этого вздумалось бы заплакать, я бы спокойно наблюдал, как акварельные краски стекают с ее лица, а радуга нежных цветных переливов оставляет следы на моих манжетах, и ее прекрасный мир со стойкими духовными основаниями медленно сползал песчаными стенами и стал бы просто больной галлюцинацией. Я создал ее, маленькую прекрасную фею. И за все это она платит мне тем, что я сейчас не иду по улице прекрасным солнечным утром, один, не слышу шум деревьев, машин и детей, меня не дергает за полу пиджака прекрасное юное создание, чье лицо мне кажется таким знакомым и чье воздушное платье не шуршит тихонько, дразнимое ветром, и чьи золотые волосы не разливаются по плечам, словно миллионы тонких лучиков нового солнца… Может, мне стоило бы пожалеть о том, что я потерял, о том, что безвозвратно ускользает у меня из-под пальцев. Но я ни о чем не жалею, ведь теперь я творец. Я создаю, и оно существует, развивается, спокойно, тихо, плавно, звенит, как прохладные струи серебряного ручейка
Светится как серебряные стволы вековых сосен
Торжественно как черные тюльпаны на вершинах гор
Растет мой мир мой дивный образ
Прямой как перст указующий лишь туда
Ведущий лишь туда
Где бесконечно блаженство Самости
К вечному покою и вечной музыке
Что есть великая Тишина
Я творец. Теперь все во мне сливается в единое целое и действует заодно. И теперь у меня не возникает вопросов о том, кто я, что мне следует делать, куда идти, теперь мне не нужно заводить собаку и тревожиться по поводу шума детей, машин и деревьев. Когда ты творец, так любо предстает перед тобой все, оттого, что ты в каждом движении этого необъятного существования узнаешь себя и любишь все, как твои неотделимые части твоего неделимого целого. Я творец, и мне не нужно ничего искать, находить и вечно блуждать в запутанных хрустальных коридорах с бесконечными зеркалами. А главное, теперь мне не нужно ничего вспоминать и заботиться отыгрыванием у Него единичных мгновений. Я единое целое, я творец и я научился разговаривать с Ним прямо и чисто, без барьеров, без предрассудков, без лжи. Мне не надо ничего выдумывать, мы читаем друг друга, как книгу, без конца и начала, мне не нужны ни глаза, ни рот, ни уши, мне не нужны ни смыслы, ни понятия, ни действия, Нам не нужно ничего, что существует в отдельности, в своей единичности, Мы — единое целое, и чистые волны Нашего света обливают Нас в совершенном единении между собой, между Нами, между всем, что находиться в Нас, и Все в совершенном единстве кружится в завораживающем танце Любви и Света. И теперь, когда все во Мне стало единым, я уже могу не обращать внимания на многолетние капризы былой моей многоликости, и спокойно могу вспомнить о запахе перца с кухни и продолжать, как много лет назад, любить солянку. Я творец и, к тому же, проголодался.