Благодать.
Выходные. Спешишь в Подмосковье,
где змеей серебрится река.
Где беззубая бабка Прасковья
вместо водки плеснет молока.
Где покой по полям и лощинкам
безмятежен, прозрачен и чист.
Где частушку с лихой матерщинкой
деревенский споет гармонист.
Ночью звездное небо такое —
благодать, очищенье и тишь!
И невольно, продрогшей рукою,
троекратно себя осенишь.
И ночное твое откровенье,
босиком, в этой русской пыли,
отзовется пречистым виденьем
на другом континенте Земли.
И наполнит мне сердце тоскою
Подмосковных утраченных мест,
где и я, православной рукою
православный вычерчивал крест!
Мой старый сад.
Мой старый сад,
Мой новый листопад,
Властитель дум и фортепьянных клавиш.
Какой еще порыв души возглавишь,
Какие струны тронешь наугад?
Мой бедный сад
Хранит обрывки фраз
И отголоски музыки венчальной.
Там бродит Осень женщиной печальной
И сердце выставляет напоказ.
Мой вечный сад…
Себя не узнаю!
К тебе я припадаю напоследок.
В стыдливой обнаженности беседок
Ищу, как призрак, молодость свою.
Мой мертвый сад…
Мой вечный враг и друг.
Мы так в своих желаниях убоги.
Нам все дороги вымостили боги
Невыносимой горечью разлук.
О, эти постоянные табу.
О, эти постоянные табу!
Хоть пару слов мне подарите, люди,
как на духу, без пауз и прелюдий,
когда в трубу я вылечу в гробу!
Не верю, что гортань у вас нема…
Толпе любить поэта неуместно.
Ей раньше всех и все давно известно,
и главное — что «горе от ума».
Я так устал, и потому готов…
Поройтесь в закромах души и сердца.
За упокой меня, единоверца,
скажите, люди, пару добрых слов!
Господа! Честь имею! Прощайте!
Я висок потревожу свинцом…
Пусть с оружьем сольется предплечье.
Лишь прошу, перед самым концом,
дай пройтись мне Садовым кольцом,
чтоб проститься с последним скворцом,
заблудившимся в Замоскворечье.
Мне скворец напоследок споет
песню нашей разлуки вселенской.
Мои братья, безусый народ,
принимай пополненье во взвод —
ухожу в голубой небосвод
к вам, навеки, корнет Оболенский!
Сталь холодная злого ствола
обожжет на мгновенье седины…
И в Престольный колокола
по России, не помнящей зла,
снова в небо взметнут купола…
Там мы будем навеки едины!
Не в родимый погост, ну и пусть,
лягу я… Только мне обещайте,
что стихами когда-то вернусь
я испить родниковую грусть
по тебе, бирюзовая Русь…
Господа!
Честь имею!
Прощайте!
Над Россией воронье…
Над Россией воронье небо застило,
Позабили рты юродивых кляпами.
Подмастерьями полна, нету Мастера,
Кто ни попадя, да грязными лапами!
Подымайся же с колен, если Бог простит,
Да стряхни с себя поборы кабатчиков.
Ты поверила в масонские вольности.
И проснулась в кулаке аппаратчиков!
Надругались над тобой лже-апостолы,
Нагрузили недобром, тяжко воз везти.
Как прыщами ты покрылась погостами.
И без веры прозябаешь, без совести!
Над Россией воронье — дух треклятости.
Мерзнут души, не видать потепления!
Дай ей Боже покаянья и святости!
Дай ей разума, любви и терпения!
Смеялась смерть
Смеялась смерть! Опять ее пора
настала плевла отделять от зерен.
Она зашла со школьного двора.
И двор теперь навеки пуст и черен.
А рядом осень обожгла сады.
И запах яблок проникал под ребра…
Смеялась смерть в предверии беды,
оскалив рот усмешкою недоброй.
Зловонной пеной окатила мир
очередная сУра из Корана —
Исламский полумесяц ятаганом
по детям прочертил ориентир.
Накажет Бог?!
Когда?!
И где?!
И как?!
Живем на нервах, и все чаще курим…
Когда убийцы не боятся тюрем,
рождается и хаос, и бардак!
Россия! Ты особенного свойства,
людского и природного сырья,
где продано российское геройство
за доллары «геройского» ворья!..
А школьный двор не обогреть плечом.
И склеры глаз повысохли от соли…
Живые, не забудьте этой боли,
ведь мертвые не помнят ни о чем!
Подсудный пророк.
Подсудный пророк взял последнее слово,
Снял нимб и склонился у трона священства —
В метании бисера нет совершенства! —
И оный рассыпал пред свиньями снова.
Плюются столетья в безумстве духовном,
Христа заменили на Равенство с Братством.
Народы кичатся везде святотатством…
Забыли кончину Гоморры с Содомом!
Имеют пророчества запах отвратный.
Как трудно довериться Правде народам.
Таскается в гости она по слободам
Не Девой Пречистой, а бабой развратной!
Когда хватает суета за глотку.
Когда хватает суета за глотку,
И белый свет становится не мил,
Перед дорогой опрокинув стопку,
Спешу к покою близких мне могил.
Дорожки ровные утоптаны толпою,
Надгробия в плену конечных дат.
Церквушка позолоченной главою,
Приветствует который год подряд.
Здесь небо плавает намного ниже,
Сочится чаще на асфальт слезой.
Душа становится понятнее и ближе,
И диалог честней с самим собой!
Мой друг…
Мой друг, нам рано брать расчет,
не в первый раз зализываем раны.
Без отчеств и Отечества, Иваны
лишь Господу за все дают отчет!
Безумный мир летит ко всем чертям.
Но ненависти нас не обескрылить.
Отчизны нелюбовь смогли осилить,
и верность ей сберечь по силам нам!
Мы знаем, что воскресшим повезет —
кладбища обрусели за границей.
Не ставшего прирученой синицей,
Господь журавкой в небо вознесет!
Последний день.
Последний день осенний, подусталый,
уплыл за солнцем в огненный закат.
Мелькнул над горизонтом птицей алой,
обильный предрекая снегопад.
И словно лапы облаков пушистых
укрыли землю волею богов…
Мой сад уснул на листьях золотистых,
под дланью хладной выпавших снегов.
Почил с надеждой в утро воскрешенья,
в пречистый смех весеннего ручья…
Господь в начале кладезь всепрощенья!
И только после этого — Судья!
Что за ссученный мир…
Что за ссученный мир отразился в окне —
Позабыта молитва, в церквях ворожба.
Девка-Правда ждет принца на белом коне.
Да никак не дождется — видать, не судьба.
Обвязали юнцов поясами шахида.
Проверяют на прочность бессмертье души.
Для Менялы что праздник, а что панихида —
На глазах подрастают его барыши.
Нефть бежит вместо крови по венам премьеров.
Так и крикнул бы им: Вы же нелюди, бля..!
Черт на праздник Чумы пригласил кавалеров.
Притащились на пир. Содрогнулась земля.
Где же бродит пророк, или нищий блаженный?
Я б его расспросил, я бы задал вопрос:
Человек Божьим злаком посеян Вселенной.
Отчего же тогда сорняком он пророс?