ТОРГОВЕЦ
Так чисто небеса оштукатурены!
Отбушевал пожар. Белым-бело.
Двух братьев призрак – встало на котурны
Одиннадцатое число.
Сиамской гибели им ангел послан.
И сколь ни чужд светилу Герострат –
Адресовать свои проклятья посолонь
Востоку проще во сто крат.
Но и держатель акции ответной
Отнюдь не в ножны вложит капитал:
Игорный дом, сойдя во двор монетный,
Сангвинником захлопотал.
Итак, крепи отныне оборону –
Тем паче, тот из Пятикнижья стих
Ты бойко запродал наркобарону
За десять скважин нефтяных.
Сиди, гадай про индекс Доу-Джонса:
Сравняется ль с количеством коллег,
Пропавших без вести?.. Ко лбу притронься –
Да нет же, холоден как снег.
«Что ж, свято место пусто не бывает! –
Вздыхает местный пустосвят. –
Обвал на бирже часто убивает,
Меркурий в том не виноват…»
Злобесный джинн, от зависти состарясь,
Вообразил, что он святой имам;
И лишь предвестье: «Мене, текел, фарес»
Покоя не дает умам.
Смешались языки, но вывод страшен –
И все теперь без словаря поймут,
Что возведенье вавилонских башен –
Воистину сизифов труд.
А с этой беготнею комедийной
Не отдышаться и в предгорьях Анд.
Что проку Мекку подменять Мединой,
Цианистый негоциант!
Товара твоего никто не щупал,
Сачком накрыть народы, города
Грозишься ты – и сам предвечный купол
Изображаешь иногда.
А над Атлантикой полет так долог.
И бабочка китового хвоста
Садится на воду… Но энтомолог
Кемарит, досчитав до ста.
* * *
Имя твое произносится «Оушен»
На бронхиальном наречии древнем.
Кончено, ты ничего мне не должен!
Ставь свою подпись торчащим форштевнем.
В том-то и прелесть кораблекрушений,
Что размывает волной закладные.
И не избавится разве лишь гений
От философского камня на вые.
Да, безусловно, Америка – самый
Необитаемый остров на свете!
Пятница носит бородку Осамы,
Коврики стелит в прибрежной мечети.
Из судового журнала страница:
Время сквиталось с «Летучим Голландцем»…
Только ль на суше участок столбится?
Только ль цитата свыкается с глянцем?
Что говорить, Перси Биши, нелишним
Было б расчислить глубь Леты заране…
Жаль одного: диалог со Вс-вышним
* * *
Каламбурить я с детства привык. Но о странах
Лишь по атласу знал. А сегодня-то, глядь:
Сын – в Голландии, мать и отец – на Голанах…
Ну а сам-то ты где? Остается гадать.
Но гадать надо тоже не с бухты-барахты,
Не на гуще кофейной – по книге «И-Цзин».
Не тревожься: инкогнито в этих морях ты!
Ты – из Минской династии. Съешь мандарин.
Погоди, не сдирай кожуру без разбора:
Старый Свет сковырнешь ненароком, а там –
Колыбель нашей Торы, да их Тора-Бора,
Да фахверковый, вечно сырой Амстердам!..
Еще в Минске ты родину Наполеона –
Городишко Аяччо – прочел как вопрос:
«А я чό? Я ничό…» Очень скромное лоно
Для кумира, не правда ли, великоросс?
Впрочем, ты россиянин с неменьшей натяжкой,
Чем насельник Сиона. Вернее всего –
Апатрид одинокий в депрессии тяжкой
Из эпохи изгнанничества осевой.
В Бонапарты не вышел. Когда-нибудь урну
С твоим прахом подпишет такой же игрун:
«Бурундук бурундийский, бурчавший сумбурно
И в Бургундии пересидевший бурун».
ПИСЬМО ГАНДЕЛЬСМАНУ
Как живете, поэт Гандельсман из Бронкса?
Я слыхал, что у вас по дешевке бронза;
Ну так вот – не пора ль отлить?..
Впрочем, ерничать тошно. Смешенье штилей
Оседлав, уже тысячу раз шутили, –
Ты свой собственный троп увидь!
Так и хочется сызнова брякнуть хохму:
То ли троп, то ли гроб… Каламбурить ох мы
И горазды! А толку – чуть.
Но над этим глумиться грешно, и я ведь
Не обязан как проклятый всех пиявить,
Воздержусь уже как-нибудь.
Но вернемся к тому, с чего опус начат.
Как живете, собрат? На кого ишачат
Ваши локти, ладони и
(Не хотелось бы все разглашать секреты,
Но отнюдь не чайком ведь они согреты)
Поэтические мозги?
Натаскался и я в Тель-Авиве книжек.
В голове раздавался то «Чижик-пыжик»,
То Шопена восьмой ноктюрн…
Что ж до выпивки – это, кажись, простилось,
Хоть не раз я обмакивал бренный стилос
В черноту погребальных урн.
За любовь свою к ближнему (не Востоку)
Заплатил я сполна. И куда там Споку
Столько раз заводить семью!
А тем паче, я в топь ее, как Сусанин,
Заводил… И кому я такой желанен?
Обломался – и слезы лью.
Воротился бы я, да куда не знаю:
Поклониться Кинерету и Синаю
Али Сретенке и Трубе?
Только я не столичный – золоторотца
Закуют в кандалы, ночевать придется
В изоляторе ФСБ.
То ли дело у Вас – по соседству с Невским
Родовой особняк! Ну а мне там не с кем
Даже студию разделить.
Разве с носом асессора Ковалева –
Так ведь я же и так с ним остался, Вова:
Не боярин я и не гридь.
Как живете, певец? Я живу отменно.
Конура нелегальная пятистенна:
Триста баксов – и я твоя.
У одесского филателиста Гены
Пятый угол снимаю – родные гены
И того же числа, что я.
Кроме марок, он любит таскать с помойки
Пылесосы, сервизы, иконы, койки
И не ведает, что воспет
За природную щедрость (привык делиться,
Что ни спросишь – все есть: дырокол, горчица,
Даже горный велосипед!)
Только с бронзой проблема у нас, Володя.
Ты бы выслал контейнер, а то я вроде
Ощущаю апофеоз;
Нет, не полный, конечно, а так – отчасти.
Коли в ящик сыграю, ты знай – от счастья:
Ароматом задушен роз.
Вот и форму оплаты придумал сходу:
Ты мне – бронзу, а я тебе – роз подводу.
Чем не бартер, едрена мать!
По рукам? Вот и ладненько. Жду ответа.
Мы теперь бизнесмены с тобой – а это
Не поэзию рифмовать.
НА ШИПСХЕДБЕЙ
По субботам, с чаплинских времен,
В ярмарку бывает превращен
Этот храм корейский методистский:
Продают ковбойки, веера,
Батарейки, бронзовые бра,
Пресс-папье и джазовые диски.
Люд на паперти разноплемен:
Пуэрториканка и мормон,
Да из Бельц усатая матрона.
Вот и я – потомок тайных сект –
На Океанический проспект
Выйду просто так, для моциона…
Ежели не жарко – благодать.
Препояшусь долларов за пять,
Ремешок с набойками приталя.
Офицерский кортик рассмотрю
И рассерженному кустарю
Возвращу – из неклейменой стали.
А на Emmons пахнет чешуей.
«Вот такой сорвался!» – «Ой-ёй-ёй!»
Рыбаки в ботфортах коренасты.
Лебеди драчливей холуев:
Не поделят жалкий свой улов,
Меркантильны шеи их и ласты.
Ресторан «Эль-Греко» не по мне,
Я люблю сазанов на огне
С треском зарумяненных, не скрою.
Эти лодки – все им нипочем:
Как морские котики с мячом,
Тычутся в галактику кормою.
Тут бы надо что-то про века.
Но плывут безмолвно облака –
И ничуть от этого не хуже.
Вечно то, что никогда не врет:
Превращений цепь – круговорот,
С якорей сорвавший наши души.
ЭМИГРАЦИЯ
Смягченный вариант отсидки.
Нашествие заморских блюд.
Попреки, дружеские пытки
Нам предоставивших приют.
Прокрустова кушетка речи.
Блаженство смаковать винцо,
Поплевывая издалече
Преследователям в лицо.
Возможность зваться Бенционом.
Ослабленность семейных уз –
И взрывом информационным
С пелен контуженный бутуз.
Свобода лозунгов и мнений,
Как будто президент – ваш зять,
И под угрозой увольненья –
Желанье босса облизать.
Раздолье для апологета
Любого рода новизны –
И прозябанье в полугетто
Умов, что призракам верны.
Ох, эмиграция, и броско ж
Ты смотришься среди невзгод
Всех тех, кто, порицая роскошь,
Зарылся глубже в огород!
Любительница развалиться
В шезлонге – изо рта аж прет,
Хоть для тебя розоволицей
Вполне естествен запах шпрот, –
Отныне от сортов бордосских
Тебе икать, и поделом:
Не весь же век храпеть на досках,
Чефирить и махать кайлом!
Да, ты – забавный бестиарий:
Сплошные ангелы без крыл.
Твой папа римский без тиары
Сюда за золотом приплыл.
Кастильский флаг вонзая в берег,
Стать нелегалом он не мог –
И открывателю Америк
Из щедрости влепили срок.
И ты вослед ему румянься,
Бровь басурманскую сурьмя
Под звуки дивного романса
О том, что родина – тюрьма.
* * *
Девять карт моей колоды,
Неопознанная масть.
Я мечтал все эти годы
Окончательно пропасть.
Пьянству, похоти и лени
Предавался я, бузя, –
Вот и пройдены ступени
От шестерки до туза!
Сам себя обрек чужбине,
Блефом ставок охмурен.
Остается мне отныне
Лишь подсчитывать урон.
Сколько муз у Аполлона?
Сколько грамм в куске свинца?
С шулерами беззаконно
Заседаем с утреца.
Мне их прикупа не надо,
Сам за все держу ответ.
Девятью кругами ада
Обернулись девять лет…
СТАНСЫ ЭЛЛЕ
Жажде творчества недостает
Этой пробковой сухости в горле –
Среди «ауди» и «тойот»,
Что наш утлый «фольксваген» затерли
В духоте у эдемских ворот.
Зной однако спадает быстрей
Свистопляски, затеянной Брайтоном –
Ах, не тем, где родился Бердслей,
А родным, чумовым, где и рай-то нам
Предлагают за десять рублей;
Где в витринном стекле, у метро ли
То и дело с тоской лицезришь
Оффенбаха летучую мышь
В сонме зощенковских мумми-троллей
И зовешь океанскую тишь…
А на пляже твой позвоночник
Лакированных слоников строй
Мне напомнил: ведь я, полуночник,
Прежде знался с небесной сестрой
И мутил ее горний источник.
Не с картавинкою карта вин –
Мною чтилась иная, предивнее:
Та Divina, где бродишь один.
Прохлади ж мою душу, приди в нее,
Мне природа милее картин.
Да, подобные мушкам вуали
Птичьи гнезда в тенетах ветвей
Подарил нам Коро – но едва ли
Незнакомка наяда живей
Оттого, что ее рисовали.
ОСЕННЯЯ ОДА
Тебя, о Пастырь, воспою,
угадывая в хромосомах
кротчайшей из овец пасомых
всю космогонию Твою:
все искушения орбит,
разъятья атомов и литер –
когда над гроздию Юпитер
в садах Венериных скорбит
и лета царственный покров
чернеет в грозовой паване
и вянет листьев упованье,
что плод бессмертия багров…
Тебя, о Пастырь, Твой живой
и несмышленый универсум,
который грекам или персам
разверзся раной ножевой –
когда помстилось тем тремстам,
в горах остановившим Ксеркса,
что кубок жертвенного сердца
наполнит музыкой Тристан.
Исчиркан дачный коробок
чириканьем Твоих пернатых,
и лирнику в тяжелых латах
с утра доступен легкий слог.
На каждом завитке руна
посверкивает безнадежность.
И все же нам святее нежность.
И все же истина – одна.
Всеобщая восходит связь –
ее мне рифмы подарили,
за мотыльками подалирий
в тюльпанном дереве виясь.
И я забуду, как прогорк
тот воздух, где война и кризис,
где орды смуглые, окрысясь,
грозятся выродить Нью-Йорк;
где, ежедневно проводя
по горлу синенькой кредиткой,
за суицидом жизни прыткой
не чуешь капелек дождя…
И океан-каменотес
мне вольную раскроет ложу –
и я ничем не потревожу
Твоих, о Пастырь, сладких слез.
* * *
Циферблат легонько отстегни –
И застынь в ребяческом испуге:
Рычажки, пружинки, шестерни
Там отплясывают буги-вуги…
Развлекал удушливый июль
Нас танцульками в пансионатах.
За одной из диких тех косуль
Ты следил в конце семидесятых.
Механизму Гюйгенса – хвала,
Бойся в тиканье его вторгаться!
Полоумным визгом досветла
Оглашали пригород аркадцы…
Но оторван от земли Антей
К вящей славе дюжего Геракла.
Ты скитаешься среди теней,
И терпенье времени иссякло.
Круг очерчен, и пора ко сну.
Погаси ночник рукой несмелой.
Юную партнершу звали Эллой –
Как твою четвертую жену…
С лепестками средней полосы
Облетели стрелки. Чет иль нечет?..
В комнате глухой песочные часы
Первый поцелуй увековечат.
КАПИТАЛЬНЫЙ РЕМОНТ
На пюпитре шелестели ноты –
Узелковому сродни письму
Перуанцев древних… «И давно ты –
Жрицею валторны?» – «Год тому». –
«А до этого на чем играла?» –
«На фортепиано. Еще там.
Узнаешь ли темку – из финала
«Травиаты»? – Тра-та-там-та-там…»
И покуда пальцы алебастром
Рассыпались, теребя металл,
По крутым перилам и пилястрам
Любопытный взор его летал.
Стыли кресла с пыльными чехлами,
На ветру гудзонском изболясь.
В ревматически никчемном хламе
Ощущался некий дисбаланс:
Мать ее роскошна, фон муаров,
В ретро-стиле вытравлен офорт,
На скатерке – томик мемуаров
Старого гебиста… Тьфу ты, черт!
И махровой желтизной гибискус
Вьется из горшка в соседний штат…
Для провинциала – что за искус:
Без пяти минут аристократ!
Перед ним – одна из петербуржек,
Для которых столь невыносим
Этот их шероховатый суржик,
Дух торговли под дождем косым.
Возвращаться? Малость рановато.
С женихом бы юным – это да!..
Не беда, что дед его когда-то
За Уралом сгинул без следа:
Где-то там, на лесосплаве горбясь,
Пел, хрипя, «Интернационал»…
А ее орел – вошел в дипкорпус,
С Молотовым пил и процветал.
Затаи дыханье: эти звуки –
Как брильянтовая снизка рос!
Не забыла родина о внуке,
Даже если хлопчик низкоросл.
Не робей, придвинься к ней поближе:
В Гонолулу упорхнула мать, –
Обними игрунью, обними же,
Разве кто-то запретит обнять?..
Но нежданно – Deus ex Mashina! –
Штукатуры в люльке подвесной
С облаков спускаются – и чинно
Окропляют стены белизной.
COGITO, ERGO SUM
Я думал о том, что жизнь подобна юле
И лишь вертикальность оси способствует пенью:
Но вот вращенье иссякло – и на земле
Мы бьемся в агонии, переходя на феню;
Об избранности рассуждал горячих сердец –
И к выводу приходил, что бой на арене
Продлил их биенье, но все ж терновый венец
Тебе не пристал, пресловутый венец творенья!
Я думал о самодержцах из коммуняг –
О парадоксальности их монаршьей природы:
Любая империя, как серийный маньяк,
Насилует к ней прилегающие народы;
О родине вспоминал, где я еще те
Застал времена, держась овечкою кроткой –
Покуда не понял, что от чудес в решете
Нет радости, коли чудесники за решеткой.
Я думал о сходстве с верблюдом того, кто мнит
Властителя дум из себя, плетясь по чужбине:
Горба одного тебе мало – и ты, пиит,
Отверженной речью удвоил бремя унынья.
О бренности я скорбел чудного стиха:
Поскольку язык мертвеет, расходуясь даром, –
Но в чайном искусстве подкованная блоха
Спешит подивить земляков своим самоваром.
О чем бы ни думал я – а должен признать,
Что я передумал за эти годы о многом, –
За пазухой у меня в линейку тетрадь
Покоилась, воображая владельца Б-гом;
И было за пазухой ей у меня тепло,
Укусы ее пощадили праздных оценок…
Меня ж оттого к размышлениям и влекло,
Что я ненавидел смерти глухой застенок.
ЯЗЫК ПРОГРАММИРОВАНИЯ
Спасибо, инженер Жаккард,
Изобретатель перфокарт
И принципа двоичных кодов,
За то, что я и сыт, и пьян,
С надеждой пялясь на экран
И душу дьяволу запродав!
Благодарить ли мне текстиль
И мебельной обивки пыль
За дивный доступ к интернету,
Где виртуален интерьер
Династий, гильдий и химер,
Готовящихся кануть в Лету?
Ужель так лепта велика
Твоих утка и челнока
В глобализацию сознанья
И закулисе мировой
Пришелся по сердцу покрой
Запрограммированной ткани?
Земля – подобие нуля:
Пуста, безвидна, о-ля-ля! –
Но Парок ручеек струится,
И чей-то щегольской камзол
Фурор в салоне произвел:
Так возникает единица.
И вот сегодня мы уже
Званы на ужин к Беранже
(Не путать с Бомарше-лисою),
А захотим, Жозеф Мари,
На тройке жахнем по Твери
Иль навестим старушку Трою.
Я так признателен тебе
За Берлиоза и Курбе,
За то, что плеск сети оккультен,
За информационный бум:
Как тот лионский толстосум –
За каждый шиллинг, франк и гульден!
Многостаночный свой лэп-топ
Застегиваю, крышкой – хлоп,
Но эту шелковую нитку
Навстречу горнему лучу
В уме по-прежнему сучу,
Не зная, чтό в итоге вытку.