Феминист

Ну и ночка была! Сначала резались в «дурака» на деньги. Хотели в преферанс, но выпили слишком много водки. В таком подпитии преферанс не покатил. Людвиг (вообще-то он – Леня) в этот раз всех обыграл. Не знаю уж, почему так случилось, обычно он провисает. Может быть, сегодня Людвиг пил меньше всех? Вроде, нет. Пил наравне с нами, но был трезвым, словно линза от микроскопа. Ах, да! Ему в любви не свезло! Повстречалась на пути его девица-красная Лизавета, думал… ну что он думал, наверняка, мужикам, понятно, а Лизка оказалась феминисткой. Говорит ему, дескать, Людвиг, права наши равные: ты — налево, я – направо, ты – в холодильник за колбасой, я — в твое портмоне за деньгами, чтобы эту самую колбасу купить; ты – работаешь, я – работаю; ты спишь, я – сплю… Чем плохо? Так нет же! Людвигу это — как скальпелем по темечку. В его портмоне денег нет, а колбасы хочется, работы сыскать не смог, а Лизавета – сыскала. Налево он всегда ходил. После этого мешки под глазами, перегар такой, что свечи в церкви тухнут, а также обязательное лечение в кожвендиспансере. А вот Лизка сходила разок направо, так с бриллиантовым кольцом и вернулась. Вчера вечером Людвиг в усмерть разругался со своей зазнобой. Он ей пирожное принес — картошку, а она нос воротит, кольцом любуется. Собрал вещички и ко мне. Здесь мы с Данайцем и Мышей водочкой отогревались после трудовой недели. Как водится у мужиков, Людвига мы поддержали. Налили пару рюмок, разговор про бабью сучность повели. Но меня понесло не в ту степь — встал я на позиции феминизма. Выпил, наверное, много. Говорю: «Други, бабы тоже права должны иметь, не одни же только обязанности. Желаю им этого от всего сердца!». Лучше бы молчал! Людвиг осатанел, покрыл меня матом, запихал в карманы выигрыш и был таков. Я, Мыша и Данаец накатили еще на «коня» и на «курган», после чего разошлись. Они сказали, что идут «козу водить», то есть еще к кому-то в гости, а у меня силенок не было. И потом, хотелось побыть в одиночестве. Подумать о феминизме. Думать долго не пришлось. Сморила водочка.
Зачем это я вам рассказываю? Чтобы понятно было, откуда ноги растут у того, что произошло со мной сегодня. Итак, проснулся я. Что уже, слава Богу! Но сразу встать не смог. Ноги ватные, голова такая чугунная, как пепельница моего прадеда, во рту – словно навозные мухи яйцеклад зарыли. Открыл окна, проветриваю, а сам в холодильник – там пиво. Несколько глотков и можно идти на работу. Выхожу из подъезда, глядь, дама бальзаковских лет в оранжевой фуфайке, улицу метет, да так, что пыль вперемешку с палочками Коха, до третьего этажа достает. Подхожу я к дамочке бочком, дышу в другую сторону от ее лица, и интересуюсь по-доброму: «Вы наш дворник?» Поворачивается она ко мне, глядит внимательно, а потом изрекает гордо: «Нет у вас дворника!» Я остолбенел, а дамочка, как ни в чем не бывало, продолжает улицу мести. Наваждение, думаю. Если нет у нас дворника, то кто она? Долго думать не пришлось. Впечатления перекрыли крики девушки. Она стояла на балконе, почти раздетая и орала выбежавшему из подъезда молодому человеку: «Не позволю брать у меня деньги в таких маленьких купюрах!»
Я и вовсе озадачился. В больших, значит, купюрах, брать можно? Юноша покрутил пальцем у виска и, вытащив из кармана смятую десятку, бросил в мусорную урну и исчез куда-то. К урне сразу же подошли две бомжички. Одна молодая, совсем еще девочка, а другая – тетка лет шестидесяти. Последняя вытащила десятку и молодой отдала. А потом принялась выуживать содержимое мусорного контейнера, раскладывая его на асфальте. Это, говорит, одежда, это – еда. Молодуха-то стыдится, лицо отворачивает, потом, краснея, шепчет: «Неловко как-то!» А старуха глянула на нее строго, а затем и выдала фразу в духе Спинозы: «Запомни, милая! Город не терпит слабых!»
На этом самом месте решил я не обращать внимание на то, что сегодня бабы говорят. Видно, после вчерашнего, я не пришел в себя и поэтому все не так понимаю. Отрешился, значится, от мирской суеты, и побрел на автобусную остановку. А там народу тьма-тьмущая. И все, почему-то, женщины. Хоть бы один мужик был! Ну, думаю, наваждение какое-то, придется «тачку» брать. Стою почти на дороге, голосую, просто в истерике, а в мимо проезжающих авто одни дамы за рулем. Никто никого не обгоняет. Едут медленно, порой открывая окна и переговариваясь на ходу. Где, думаю, все мужики? Кручу головой вокруг собственной оси, нет их. И вдруг вижу, по всем стенам портреты развешены. Приглядываюсь – мужики, а среди них Мыша, Данаец, Людвиг. Представьте себе, все стены обклеены фотками, в стиле «спи спокойно, наш дорогой товарищ» или «его разыскивает милиция», а под ними надпись: «Они ПОПАЛИ в хорошие руки!». Блин, думаю, вчера этого не было. А тем временем женщины меня заметили. Глядят так странно, кучкуются возле меня. Одна говорит: «Горемычный! Один ты еще не задействован!», и под ручку меня хвать, вероятно, чтобы не упал. Хотел я отдернуть руку, но тетка такая крепкая, словно резинка в трусах. «Не трогайте меня», — произнес я, почти икая. Не слышит. Глаза такие добрые… как у всех матерей на картинках букваря. Все думаю, сошел с ума. И тут, на мое счастье, увидел Людвига. Он стоял на другой стороне улицы и руками размахивал. Кое-как вырвался я из западни и побежал к приятелю. Пока бегу, кричу: «Ааааа!», а он только головой кивает.
— Доигрался с феминизмом? — вопит, — Теперь все. Кранты. Женщинам феминизм нужен был для одного – чтобы нас, мужиков, подмять. Сначала они за равные права боролись, а потом природной хитростью стали во всем нас превосходить. Теперь мужики сидят дома, готовят еду, стирают, убирают, а они управляют фирмами, организациями… Да что там! Целыми государствами! Никакой политической борьбы, никаких войн, по всему миру – одни сопли. Дескать, ах, мир во всем мире… Дескать, ах, жизнь ценная! Так она и была ценная, пока бабы власть не получили. Ведь жизнь только тогда ценной становится, пока на волоске висит. А они что? Канатами ее утяжелили. Никакого риска!
— А причем здесь я? — мне стало дурно от его слов.
— А кто вчера кричал о равных правах мужчин и женщин? — заорал Людвиг.
— Так это же было только вчера! Да и мало ли кто что под водочку говорит! — попытался я оправдаться.
— Вчера, оказывается, был день особенный. По древнему преданию, если несколько тысяч мужчин одновременно и от всего сердца загадают в этот день одно и то же желание, оно сбудется. Ты был не один.
— Постой! Если «мир во всем мире», откуда же взялись бомжички? — опешил я.
— Ты слышал, что они говорили — город не терпит слабых! Это женское высказывание? Нет! Не женщины это, а переодетые мужики!
От всего происходящего я одурел. Но в этот момент из подворотни высунулась голова мрачного старикашки.
— Давайте-ка сюда, мОлодцы! — прошамкал он беззубым ртом.
Мы подошли к нему, а он и говорит:
— Если вы сыграете со мной в игру «Самый тупой», помогу вам. Я начинаю фразу, а вы ее продолжаете, но первая строка не должна стыковаться с другой. В этом и заключается тупость играющих.
Что оставалось делать? Мы согласились. Но Людвиг сказал, что играть буду я, как провинившийся. Старику было все равно. Он почесал свою лохматую головешку и произнес:
— Горит лампочка.
— Гниет тумбочка — отвечаю ему.
Он заурчал от удовольствия и продолжил:
— Иду. Люк…
— Погода плохая… — говорю.
— Балконная дверь.
— Хорошие ставни!
— Лицо гладкое! — выпалил он.
— Лед разрезан коньком! – разошелся я.
Рассмеялся дедок и хлопнув меня ладонью по плечу, брякнул:
— Едет машина.
— За ней лошадь идет, — продолжаю я, а сам хрясь ему по чубчику.
Задумался старикан, а потом и говорит:
— Если сейчас угадаешь, все вернется на круги своя,- и выпалил:- Красивый почерк!
Я вобрал в себя как можно больше воздуха и выдохнул:
— Счастливая старость!
Гляжу, пузырьки перед глазами поплыли, лица Людвига и деда стали прозрачными. Звон в ушах, как будто колокольня рядом… Очнулся – стою на автобусной остановке. Рядом со мной Людвиг, Мыша и Данаец. А вокруг мужики, женщины. Поровну и тех и других. Посовещались мы с дружбанами и решили на работу не идти. Накупили водочки, закуски и домой ко мне направились. Там, понятное, дело, не до карт. Сидим, пьем, едим. Молча.
— И что это за штымп из подворотни? – наконец я нарушил тишину.
— Ты что не узнал его? Это же наш одноклассник — Бидон! – в один голос произнесли друзья.
— Какой, на хрен, бидон? У нас такого не было! – воскликнул я.
— Вообще-то он – Биня, — сказал Людвиг.
— Тот Биня, из-за которого кабинет химии чуть не взлетел на воздух? – удивился я.
— Именно он, — закивал Мыша.
— Тот Биня, у которого мы все списывали, и который всегда подсказывал нам на уроках физики?
— Именно он, — кивнул Данаец.
— Но почему же он такой старый? – воскликнул я.
— Так он же человек с двойным дном, — в унисон завопили друзья.
Теперь мне многое стало понятным. Мы еще немного попили водочки, а затем разошлись по домам. Не знаю, как Мыша, Людвиг и Данаец, но я еще часа два пытался свой почерк, похожий на кардиограмму во время тахикардии, изменить на каллиграфический. Ворох бумаги извел. Вскоре мои кривульки заметно улучшились, а на душе потеплело. Засыпая, я подумал:
— Может быть, это и есть первый шаг к счастливой старости? Эх, феминисткам бы красивый почерк! Желаю им этого от всего сердца …