Вера ваша (из цикла рассказов «Возлюбить ближнего»)

Феодосия. Середина августа. Сорокоградусная жара.
Мы пришли слишком рано. Еще целый час до прибытия автобуса, который отвезет нас домой. В Минск. Наша поездка в Крым окончена. Пора и честь знать.
Жадно поглощая вожделенную влагу из пластиковых бутылок, мы походили немного по асфальтово-бетонной душегубке, именуемой автовокзалом. Целая орда изнывающего от жары народа лениво ожидала своего транспорта, обмахивая потные лица платками и газетами. И тут же неподалеку выстроились в несколько рядов раскаленные, а от этого еще более вонючие, чем в обычные дни, трудяги-автобусы. Некогда разноцветные, теперь же одинаково темные, покрытые копотью и мазутом, они вызывали отвращение и к самим себе, и в частности к предстоящей поездке внутри их душной автобусной утробы. Провести тут целый час казалось форменным самоубийством.
Поэтому мы решили пристроиться немного подальше. В сторонке. Под тенью высохших от палящего солнца деревьев. Рядом с грязно-розовым двухэтажным зданием. Штукатурка на здании местами отвалилась, образовав небольшие розовые кучи под самой стеной. Оконные рамы потрескались и почти лишились уже покрывавшей их когда-то коричневой краски. На стеклах же прочно прижился слой копоти от постоянно газующего неподалеку пассажирского и всякого другого транспорта. Неужели тут кто-то живет? Как ни странно, дом действительно оказался жилым. По ту сторону большинства его грязных окон висели занавески. Старые, потрепанные и такие же грязные, как сами окна. Но висели. А это говорило о наличии хозяина.
Муж с детьми поставили сумки под деревом, на сухую траву, обильно усыпанную бумажками, окурками, пластиковыми бутылками и, конечно же, сухими (к счастью) собачьими какашками. Дети хором, как по команде, выдохнули от облегчения и сразу же уселись на бетонное крыльцо одного из двух подъездов. Муж последовал их примеру. Я же в своих светлых брюках осталась стоять неподалеку, продолжая рассматривать убогое старое здание. Ведь больше смотреть было, в общем-то, не на что. Пока.
Зато дальнейшие незамысловатые события, развернувшиеся перед моим взором ближайшие пол часа, заставили меня не просто наблюдать за происходящим, но и думать.
Сначала из соседнего подъезда вышел человек. Он был в стельку пьян. И судя по всему не первый день. А может быть даже уже и не первый год. Худой, лохматый, в мешковатых штанах неопределенно грязного цвета. С красным лицом и обнаженным костлявым торсом, почерневшим от не успевающего смываться многолетнего крымского загара. В моей голове непроизвольно родилось словосочетание – местный алкаш.
Да, какое оно громкое, какое вожделенно недосягаемое, это слово — «курорт»! А ведь на самом деле такой же город, как и миллионы других на планете. Со своим мусором на улицах и своими алкашами у подъездов.
Мужчина, шатаясь, сошел с крыльца и присел под дерево неподалеку от нас, прямо в ту самую траву, в которой и наши сумки сейчас стояли. Сухую и обильно усыпанную, ну вы помните чем. Закурил. Что-то дешевое и катастрофически вонючее. Но зато с каким удовольствием!
А потом вдруг подъехал автобус. Большой. Некогда красный, а теперь такой же грязно-серый, как все его вонючие собратья, коротающие время на автовокзале, однако все еще хранящий на своих боках изначальный бордово-красный оттенок. Он подъехал и остановился рядом с нами. От розового дома его отделяла лишь полоса сухих деревьев да газон под ними. Непонятно, почему водитель решил высадить пассажиров прямо здесь, не заезжая на автовокзал. Может быть, остановка в этой душегубке ему тоже показалась самоубийством, а может быть, у него была своя какая-то задумка. Но, так или иначе, автобус встал прямо перед нами. И измученные поездкой пассажиры организованной толпой дружно вывалили наружу.
Это были в основном женщины, если не считать троих мужчин, причем двое из которых – водители автобуса. Много женщин, целая толпа. И пространство вокруг сразу заполнилось их голосами. Громкими крикливыми, спокойными тихими, невнятными бубнящими. Всякими. Женщины выходили и устраивались тут же у автобуса под деревьями. Кто-то выносил сумки и садился, кто-то стоял. По двое по трое, по одной. В общем, нормальная женская толпа. Нормальная. Но только что-то в них было не так. Я сразу и не сообразила, что. Одеты они были по-разному. Кто в хорошие, но скромные платья, кто в старые, выцветшие от времени, но при этом совершенно чистые сарафаны, кто в длинные юбки. Кто во что. И довольно прилично. Вот только в брюках и шортах не было ни одной. Для человека, успевшего за время отдыха привыкнуть к крымской форме одежды, где не то что в шортах, а даже и в купальниках ходить по городу считается абсолютно нормальным, это обстоятельство показалось как минимум неестественным. В платье самом по себе, конечно, нет ничего необычного. Но чтобы вот так, все сразу. И еще платки. У каждой на голове был платок. У кого ситцевый, белый или с рисунком, у кого шифоновый, с украшениями, с подвесками. Яркие, и не очень эти головные уборы исправно защищали своих хозяек от южного солнца. Но у всех почему-то были именно платки. Не шляпки, не панамки, не кепки и не бейсболки.
Я устала стоять, подошла к своим. Муж молча подвинулся, давая мне возможность сесть рядом на крыльцо. И я села, решив, что черт с ними, со светлыми брюками. Устали ножки. А здоровье, как известно, дороже всего. Я уперлась локтями в колени и принялась с интересом наблюдать за тем, что происходит прямо передо мной.
— Э! Ты что делаешь?!! – вопль одной из женщин привлек к себе внимание окружающих.
Боковина автобуса была поднята и одна из пассажирок, в зеленом шифоновом платке по-хозяйски орудовала в его багажном отделении. А кричала вторая, та, чей платок был оранжевым.
— А ну не выкладывай тележку! Я твои вещи не трогаю!
— А какого …. ты ее на мой матрас кинула?
— Куда хочу туда и ложу! Не вытягивай, я сказала!
Женщина в зеленом, не обращая внимания ни на какие запреты, уверенным движением вытащила из автобуса коричневую двухколесную тележку и со злостью швырнула ее на землю. Вторая аж захлебнулась от ярости при виде такой наглости.
— Мне матрас надо поправить, ты что, не видишь что ли?!! Поналожила тут, матрас весь прижала!
— Да плевать я хотела на твой матрас! На прижатом поспишь, ничего с тобой не будет! Королевна нашлась! Хочешь, чтоб матрас не мялся – не езди! Ты тут не одна, всем положить надо! – С этими словами обладательница оранжевого платка подхватила свою тележку с земли и грубо оттолкнула попутчицу, пытавшуюся переложить с одного бока на другой перевязанный веревкой тонкий полосатый матрас. Она постаралась со злостью засунуть свое имущество на его прежнее место, но имущество не помещалось. От чего оранжевоплаткастая обладательница тележки нервно хрипела и тихо себе под нос ругалась, видимо осыпая соперницу проклятиями. Та смотрела какое-то время, стоя в сторонке, но вскоре нервы ее не выдержали подобного издевательства над любимым матрасом. Теперь она в свою очередь грубо оттолкнула обидчицу. Обидчица пошатнулась в сторону и частично запиханная в багажник тележка с грохотом вывалилась наружу.
Завязалась перепалка. Остальные женщины лишь смотрели, руководствуясь народной мудростью: «Две собаки грызутся – третья не вмешивается». Вскоре их перестало это волновать. И лишь водитель, куривший на ступеньках своего четырехколесного подопечного, да еще тощий краснолицый алкаш продолжали наблюдать за происходящим.
Остальные же принялись оживленно обсуждать свои дальнейшие действия. Кто-то предложил пойти искупаться на море, пока еще есть немного времени, но это предложение отклонили в связи с тем, что времени осталось мало и можно куда-то там не успеть. Кто-то сказал, что хочется пить, и несколько добровольцев отправились к киоскам за минералкой. А кто-то просто скучая уселся на траву.
Две полноватые женщины встали прямо около нас. И, обмахиваясь сложенными в несколько раз газетами, стали тихими бубнящими голосами обсуждать курящего в траве алкаша. То, что донеслось до моих ушей, говорило о страшнейшей неприязни говорящих к этому мужчине, как впрочем, и ко всем представителям его породы в целом. Они возмущались, не в силах понять, как земля только носит таких недочеловеков, и зачем только такие чудовища рождаются на свет.
— Ты на лицо глянь. Он же дебил. Ну что от такого можно ждать кроме гадостей? Вот понапиваются, как свиньи, а потом начинаются драки, ругань. Разврат всякий.
— Да еще и детей нарожают. Таких же дебилов. Издеваются над ними всю жизнь.
— Да. А потом из них такие же вот и вырастают.
— Яблочко от яблоньки. И вот так везде и всюду. Везде и всюду. Грязно все это.
— Кошмар.
Алкаш сидел все в той же позе, что и раньше и молча курил, поглядывая в сторону спорщиц у багажника. И выглядел он действительно не лучшим образом.
Вдруг громко скрипнула и открылась убогая обшарпанная дверь прямо за нашими спинами, выпуская на свет кого-то из жильцов. Нам с мужем пришлось подняться, освобождая путь тому, кто вышел наружу.
Это оказалась пожилая женщина. Сгорбленная фигура, темная мешковатая юбка, жалкое подобие блузы, считавшейся, наверное, модной в годах примерно пятидесятых, грязно-серая косынка с оторванным кончиком поверх неопрятных седых волос и загорелое до цвета молочного шоколада морщинистое лицо. Женщина спустилась по ступенькам крыльца вниз и, не взглянув даже на толпу возле дома, куда-то деловито заковыляла, перегнувшись на один бок под тяжестью плотно чем-то набитой дешевой тряпичной торбы.
— Ну что, старая [мать твою], дожилась, что помочь некому? [мать — перемать], — ехидно захихикал вслед старухе алкаш.
Старуха ничего не ответила. Только покосилась на алкаша, сдвинув редкие седые брови, неуклюже поправила свободной рукой косынку на голове и продолжила совой путь, даже не замедлив шага.
Алкаш затушил об землю сигарету. Потом поднялся, не потрудившись даже стряхнуть со штанов клочья засохшей травы, и целенаправленно ринулся к объекту своего внимания. Его резко повело в сторону, от чего он чуть не натолкнулся на двух только что обсуждавших его женщин из автобуса. Женщины отпрянули от него, как от жуткого монстра из ночных кошмаров.
— Ззвиняюсссь… — как можно более вежливо пробормотал алкаш, в ответ на тот испепеляющий, полный ненависти взгляд, которым женщины его наградили. Он щедро обдал обеих перегаром, от чего обрамленные платками лица перекосились, и парой неловких шагов догнал-таки удаляющуюся старуху.
— Давай [мать твою так], помогу хоть до остановки [так сяк твою налево] донести, соседка ж как-никак. Соседям надо помогать, на то мы и есть соседи [мать твою – перемать].
С этими словами он настойчиво взял из рук старухи торбу, и они пошли по дороге вдвоем. Она — ковыляя и прихрамывая. Он – согнувшись под тяжестью ноши, шатаясь из стороны в сторону и продолжая материться на каждом шагу.
Мы с мужем снова заняли свои места на крыльце. Жарко. Видно как шевелится воздух над раскаленным асфальтом проезжей части.
— Ай-яй-яй. Убивать таких мало, — возмущенно сказала одна из женщин, подвергшихся только что зверскому отравлению перегаром со стороны алкаша, — отстреливать их надо как собак бешеных. Пока все не повыведутся.
— Лучше не рожать вообще.
— И не говори. Ну, вот как они могут так жить? Пьют, матерятся. Неужели они не замечают, как окружающим от них противно?
— И я о том же.
— Ай, говорить о них даже не хочу. Это не люди. Это отходы.
— Поганые.
И они демонстративно отвернулись, перекинув взгляд на автобус.
А перепалка возле багажного отделения продолжалась. Тележка валялась на траве, матрас неуклюже торчал из автобуса. А спорщицы уже ничего никуда не пытались впихнуть. Они просто ругались, и никто не обращал на них больше внимания. Уже не интересно. И вот, наконец, свершилось чудо. В это невозможно поверить, но каким-то образом они все же договорились. И, не переставая периодически гавкать друг на дружку, общими усилиями стали запихивать вещи в багажник. Запихнули. С горем пополам, но все же сделали это.
— Баптистки, — тихо констатировал муж.
— Чего это? – я удивилась его выводам.
— В платках все, видишь?
— Да ну. Мне кажется это цыгане. Глянь, базар тут устроили.
— Не. Точно секта какая-то.
Я промолчала, еще внимательнее приглядываясь к приехавшим. Почему я подумала, что они цыгане? Они же светленькие почти все. А платки? Да мало ли почему они все в платках. Жарко ведь. Не всем же шапки идут.
Тем временем прибежали посланные за минералкой представительницы. Что-то торопливо объявили остальным. И компания закопошилась. Засобиралась куда-то, поглядывая на часы.
— О! Ну я же говорил, секта. Точно верующие какие-то, — обрадовался подтверждению собственной проницательности мой муженек.
— Почему это?
— Слышишь, что говорят? Богослужение, богослужение. Я сразу таких вижу.
Я прислушалась. И впрямь говорили о каком-то богослужении. Единственный в этой компании мужчина что-то говорил, все слушали и собирались. Потом дружно направились куда-то. Я не поленилась подняться и посмотреть им вслед. Мой муж часто ругает меня за чрезмерное любопытство, но удержаться я не смогла.
Компания чинно шла в сторону стоящей прямо у самого автовокзала небольшой, но ухоженной и чистой церквушки. Этой своей чистотой и ухоженностью церквушка совсем не вписывалась в окружающий убогий и грязный пейзаж. Ярко-белая, с зелеными окантовками дверей и окон, с позолоченными маленькими куполами.
Я была поражена. Верующие. Вот это да!
Еще пару минут назад они готовы были глотки друг другу перегрызть из-за каких-то матрасов и тележек. Готовы были собственными руками задушить ничем не обидевшего их алкаша. А теперь, как ни в чем не бывало, идут петь Богу дифирамбы. Дескать, взгляни на нас, Господи, какие мы хорошие и правильные перед лицом твоим. Заповеди твои соблюдаем, богослужения исправно служим, молимся постоянно. Не то, что эти отходы, там, в миру. Пьют, матерятся. Развратничают. Да и вообще живут все неправильно.
«Что ж, служите, — подумала я, провожая взглядом праведную процессию, — Вера ваша спасет вас. Только это ли вера?»

21.08.2005г.