Феодосия. Середина августа. Сорокоградусная жара.
Мы пришли слишком рано. Еще целый час до прибытия автобуса, который отвезет нас домой. В Минск. Наша поездка в Крым окончена. Пора и честь знать.
Жадно поглощая вожделенную влагу из пластиковых бутылок, мы походили немного по асфальтово-бетонной душегубке, именуемой автовокзалом. Целая орда изнывающего от жары народа лениво ожидала своего транспорта, обмахивая потные лица платками и газетами. И тут же неподалеку выстроились в несколько рядов раскаленные, а от этого еще более вонючие, чем в обычные дни, трудяги-автобусы. Некогда разноцветные, теперь же одинаково темные, покрытые копотью и мазутом, они вызывали отвращение и к самим себе, и в частности к предстоящей поездке внутри их душной автобусной утробы. Провести тут целый час казалось форменным самоубийством.
Поэтому мы решили пристроиться немного подальше. В сторонке. Под тенью высохших от палящего солнца деревьев. Рядом с грязно-розовым двухэтажным зданием. Штукатурка на здании местами отвалилась, образовав небольшие розовые кучи под самой стеной. Оконные рамы потрескались и почти лишились уже покрывавшей их когда-то коричневой краски. На стеклах же прочно прижился слой копоти от постоянно газующего неподалеку пассажирского и всякого другого транспорта. Неужели тут кто-то живет? Как ни странно, дом действительно оказался жилым. По ту сторону большинства его грязных окон висели занавески. Старые, потрепанные и такие же грязные, как сами окна. Но висели. А это говорило о наличии хозяина.
Муж с детьми поставили сумки под деревом, на сухую траву, обильно усыпанную бумажками, окурками, пластиковыми бутылками и, конечно же, сухими (к счастью) собачьими какашками. Дети хором, как по команде, выдохнули от облегчения и сразу же уселись на бетонное крыльцо одного из двух подъездов. Муж последовал их примеру. Я же в своих светлых брюках осталась стоять неподалеку, продолжая рассматривать убогое старое здание. Ведь больше смотреть было, в общем-то, не на что. Пока.
Зато дальнейшие незамысловатые события, развернувшиеся перед моим взором ближайшие пол часа, заставили меня не просто наблюдать за происходящим, но и думать.
Сначала из соседнего подъезда вышел человек. Он был в стельку пьян. И судя по всему не первый день. А может быть даже и не первый год. Худой, лохматый, в мешковатых штанах неопределенно грязного цвета. С красным лицом и обнаженным костлявым торсом, почерневшим от не успевающего смываться многолетнего крымского загара. В моей голове непроизвольно родилось словосочетание – местный алкаш.
Да, какое оно громкое, какое желанно-недосягаемое, это слово — «курорт»! А ведь на самом деле такой же город, как и миллионы других на планете. Со своим мусором на улицах и своими алкашами у подъездов.
Мужчина, шатаясь, сошел с крыльца и присел под дерево неподалеку от нас, прямо в ту самую траву, в которой и наши сумки сейчас стояли. Сухую и обильно усыпанную, ну вы помните чем. Закурил. Что-то дешевое и катастрофически вонючее. Но зато с каким удовольствием!
А потом вдруг подъехал автобус. Большой. Некогда красный, а теперь такой же грязно-серый, как все его вонючие собратья, коротающие время на автовокзале, однако все еще хранящий на своих боках изначальный оттенок. Он подъехал и остановился рядом с нами. От розового дома его отделяла лишь полоса сухих деревьев да газон под ними. Непонятно, почему водитель решил высадить пассажиров прямо здесь, не заезжая на автовокзал. Может быть, остановка в этой душегубке ему тоже показалась самоубийством, а может быть, у него была своя какая-то задумка. Но, так или иначе, автобус встал прямо перед нами. И измученные поездкой пассажиры организованной толпой дружно вывалили наружу.
Это были в основном женщины, если не считать троих мужчин, причем двое из которых – водители автобуса. Много женщин, целая толпа. И пространство вокруг сразу заполнилось их голосами. Громкими крикливыми, спокойными тихими, невнятными бубнящими. Всякими. Женщины выходили и устраивались тут же у автобуса под деревьями. Кто-то выносил сумки и садился, кто-то стоял. По двое по трое, по одной. В общем, нормальная женская толпа. Нормальная.
Но только что-то в них было не так. Я сразу и не сообразила, что. Одеты они были по-разному. Кто в хорошие, но скромные платья, кто в старые, выцветшие от времени, но при этом совершенно чистые сарафаны, кто в длинные юбки. Кто во что. И довольно прилично. Вот только в брюках и шортах не было ни одной. Для человека, успевшего за время отдыха привыкнуть к крымской форме одежды, где не то что в шортах, а даже и в купальниках ходить по городу считается абсолютно нормальным, это обстоятельство показалось как минимум неестественным. В платье самом по себе, конечно, нет ничего необычного. Но чтобы вот так, все сразу. И еще платки. У каждой на голове был платок. У кого ситцевый, белый или с рисунком, у кого шифоновый, с украшениями, с подвесками. Яркие, и не очень эти головные уборы исправно защищали своих хозяек от южного солнца. Но у всех почему-то были именно платки. Не шляпки, не панамки, не кепки и не бейсболки.
Я устала стоять, подошла к своим. Муж молча подвинулся, давая мне возможность сесть рядом на крыльцо. И я села, решив, что черт с ними, со светлыми брюками. Устали ножки. А здоровье, как известно, дороже всего. Я уперлась локтями в колени и принялась с интересом наблюдать за тем, что происходит прямо передо мной.
— Э! Ты что делаешь?!! – вопль одной из женщин привлек к себе внимание окружающих.
Боковина автобуса была поднята и одна из пассажирок, в зеленом шифоновом платке по-хозяйски орудовала в его багажном отделении. А кричала вторая, та, чей платок был оранжевым.
— А ну не выкладывай тележку! Я твои вещи не трогаю!
— А какого …. ты ее на мой матрас кинула?
— Куда хочу туда и ложу! Не вытягивай, я сказала!
Женщина в зеленом, не обращая внимания ни на какие запреты, уверенным движением вытащила из автобуса коричневую двухколесную тележку и со злостью швырнула ее на землю. Вторая аж захлебнулась от ярости при виде такого нахальства.
— Мне матрас надо поправить, ты что, не видишь что ли?!! Поналожила тут, матрас весь прижала!
— Да плевать я хотела на твой матрас! На прижатом поспишь, ничего с тобой не будет! Королевна нашлась! Хочешь, чтоб матрас не мялся – не езди! Ты тут не одна, всем положить надо! – С этими словами обладательница оранжевого платка подхватила свою тележку с земли и грубо оттолкнула попутчицу, пытавшуюся переложить с одного бока на другой перевязанный веревкой тонкий полосатый матрас. Она постаралась со злостью засунуть свое имущество на прежнее место, но имущество не помещалось. От чего оранжевоплаткастая обладательница тележки нервно хрипела и тихо себе под нос ругалась, видимо осыпая соперницу проклятиями. Та смотрела какое-то время, стоя в сторонке, но вскоре нервы ее не выдержали подобного издевательства над любимым матрасом. Теперь она в свою очередь грубо оттолкнула обидчицу. Обидчица пошатнулась в сторону и частично запиханная в багажник тележка с грохотом вывалилась наружу.
Завязалась перепалка. Остальные женщины лишь смотрели, руководствуясь народной мудростью: «Две собаки грызутся – третья не вмешивается». Вскоре их перестало это волновать. И лишь водитель, куривший на ступеньках своего четырехколесного подопечного, да еще тощий краснолицый алкаш продолжали наблюдать за происходящим.
Остальные же принялись оживленно обсуждать свои дальнейшие действия. Кто-то предложил пойти искупаться на море, пока еще есть немного времени, но это предложение отклонили в связи с тем, что времени осталось мало и можно куда-то там не успеть. Кто-то сказал, что хочется пить, и несколько добровольцев отправились к киоскам за минералкой. А кто-то просто скучая уселся на траву.
Две полноватые женщины встали прямо около нас. И, обмахиваясь сложенными в несколько раз газетами, стали тихими бубнящими голосами обсуждать курящего в траве алкаша. То, что донеслось до моих ушей, говорило о страшнейшей неприязни говорящих к этому мужчине, как впрочем, и ко всем представителям его породы в целом. Они возмущались, не в силах понять, как земля только носит таких недочеловеков, и зачем только такие чудовища рождаются на свет.
— Ты на лицо глянь. Он же дебил. Ну что от такого можно ждать кроме гадостей? Вот понапиваются, как свиньи, а потом начинаются драки, ругань. Разврат всякий.
— Да еще и детей нарожают. Таких же дебилов. Издеваются над ними всю жизнь.
— Да. А потом из них такие же вот и вырастают.
— Яблочко от яблоньки. И вот так везде и всюду. Везде и всюду. Грязно все это.
— Кошмар.
Алкаш сидел все в той же позе, что и раньше и молча курил, поглядывая в сторону спорщиц у багажника. И выглядел он действительно не лучшим образом.
Вдруг громко скрипнула и открылась убогая обшарпанная дверь прямо за нашими спинами, выпуская на свет кого-то из жильцов. Нам с мужем пришлось подняться, освобождая путь тому, кто вышел наружу.
Это оказалась пожилая женщина. Сгорбленная фигура, темная мешковатая юбка, жалкое подобие блузы, считавшейся, наверное, модной в годах примерно пятидесятых, грязно-серая косынка с оторванным кончиком поверх неопрятных седых волос и загорелое до цвета молочного шоколада морщинистое лицо. Женщина спустилась по ступенькам крыльца вниз и, не взглянув даже на толпу возле дома, куда-то деловито заковыляла, перегнувшись на один бок под тяжестью плотно чем-то набитой дешевой тряпичной торбы.
— Ну что, старая [мать твою], дожилась, что помочь некому? [мать — перемать], — ехидно захихикал вслед старухе алкаш.
Старуха ничего не ответила. Только покосилась на алкаша, сдвинув редкие седые брови, неуклюже поправила свободной рукой косынку на голове и продолжила свой путь, даже не замедлив шага.
Алкаш затушил об землю сигарету. Потом поднялся, не потрудившись даже стряхнуть со штанов клочья засохшей травы, и целенаправленно ринулся к объекту своего внимания. Его резко повело в сторону, от чего он чуть не натолкнулся на двух только что обсуждавших его женщин из автобуса. Женщины отпрянули от него, как от жуткого монстра из ночных кошмаров.
— Ззвиняюсссь… — как можно более вежливо пробормотал алкаш, в ответ на тот испепеляющий, полный ненависти взгляд, которым женщины его наградили. Он щедро обдал обеих перегаром, от чего обрамленные платками лица перекосились, и парой неловких шагов догнал-таки удаляющуюся старуху.
— Давай [мать твою так], помогу хоть до остановки [так сяк твою налево] донести, соседка ж как-никак. Соседям надо помогать, на то мы и есть соседи [мать твою – перемать].
С этими словами он настойчиво взял из рук старухи торбу, и они пошли по дороге вдвоем. Она — ковыляя и прихрамывая. Он – согнувшись под тяжестью ноши, шатаясь из стороны в сторону и продолжая материться на каждом шагу.
Мы с мужем снова заняли свои места на крыльце. Жарко. Видно как шевелится воздух над раскаленным асфальтом проезжей части.
— Ай-яй-яй. Убивать таких мало, — возмущенно сказала одна из женщин, подвергшихся только что зверскому отравлению перегаром со стороны алкаша, — отстреливать их надо как собак бешеных. Пока все не повыведутся.
— Лучше не рожать вообще.
— И не говори. Ну, вот как они могут так жить? Пьют, матерятся. Неужели они не замечают, как окружающим от них противно?
— И я о том же.
— Ай, говорить о них даже не хочу. Это не люди. Это отходы.
— Поганые.
И они демонстративно отвернулись, перекинув взгляд на автобус.
А перепалка возле багажного отделения продолжалась. Тележка валялась на траве, матрас неуклюже торчал из автобуса. А спорщицы уже ничего никуда не пытались впихнуть. Они просто ругались, и никто не обращал на них больше внимания. Уже не интересно. И вот, наконец, свершилось чудо. В это невозможно поверить, но каким-то образом они все же договорились. И, не переставая периодически гавкать друг на дружку, общими усилиями стали запихивать вещи в багажник. Запихнули. С горем пополам, но все же сделали это.
— Баптистки, — тихо констатировал муж.
— Чего это? – я удивилась его выводам.
— В платках все.
— Да ну. Мне кажется это цыгане. Глянь, базар тут устроили.
— Не. Точно секта какая-то.
Я промолчала, еще внимательнее приглядываясь к приехавшим. Почему я подумала, что они цыгане? Они же светленькие почти все. А платки? Да мало ли почему они все в платках. Жарко ведь. Не всем же шапки идут.
Тем временем прибежали посланные за минералкой представительницы. Что-то торопливо объявили остальным. И компания закопошилась. Засобиралась куда-то, поглядывая на часы.
— О! Ну я же говорил, секта. Точно верующие, — обрадовался подтверждению собственной проницательности мой муженек.
— Почему это?
— Слышишь, что говорят? Богослужение, богослужение. Я сразу таких вижу.
Я прислушалась. И впрямь говорили о каком-то богослужении. Единственный в этой компании мужчина что-то объяснял, все слушали и собирались. Потом дружно направились куда-то. Я не поленилась подняться и посмотреть им вслед. Мой муж часто ругает меня за чрезмерное любопытство, но удержаться я не смогла.
Компания чинно шла в сторону стоящей прямо у самого автовокзала небольшой, но ухоженной и чистой церквушки. Этой своей чистотой и ухоженностью церквушка совсем не вписывалась в окружающий убогий и грязный пейзаж. Ярко-белая, с зелеными окантовками дверей и окон, с позолоченными маленькими куполами.
Я была поражена. Верующие. Вот это да!
Еще пару минут назад они готовы были глотки друг другу перегрызть из-за каких-то матрасов и тележек. Готовы были собственными руками задушить ничем не обидевшего их алкаша. А теперь, как ни в чем не бывало, идут петь Богу дифирамбы. Дескать, взгляни на нас, Господи, какие мы хорошие и правильные перед лицом твоим. Заповеди твои соблюдаем, богослужения исправно служим, молимся постоянно. Не то, что эти отходы, там, в миру. Пьют, матерятся. Развратничают. Да и вообще живут все неправильно.
«Что ж, служите, — подумала я, провожая взглядом праведную процессию, — Вера ваша спасет вас. Только это ли вера?»
21.08.2005г.
