признаки великой весны — 3глава

3

-Константин Юрьевич, к вам можно? – спросил я, входя в кабинет своего начальника.
-Раз здесь, то заходи, — сказал К.Ю., оторвавшись от компьютера.
-Сегодня для тебя есть задание: щёлкни несколько снимков для журнала «JE».
-А им срочно надо?
-Срок неделя. Хотя чем быстрее, тем лучше для тебя. У меня вот в этой папке ещё несколько заказов.
-Константин Юрич, да где же я за такой срок гнилых продуктов найду? Ни по помойкам же лазить, — возмутился я.
-Вот туда ты сейчас и направишься, — издеваясь, по слогам выговорил он эту фразу. –Тебе же деньги нужны?
«Деньги. А почему бы ни заснять тухлые деньги, прогрызанные мышами, — подумал я. –На компьютере бы обработали. Мордочку крысы вставили бы с красными глазами. Мышеловку с долларовой приманкой. А доллар такой мятый весь, немного заплесневелый как сыр и края его подъедены голодной крысой».
-А может… — хотел было возразить я.
-Всё иди, иди. Снимешь, потом фотографии принесёшь мне лично. Чтобы не получилось как в тот раз.
-В какой раз?
-Когда Боев твои фотографии у какой-то бабы, а та потом отдавать не хотела – денег требовала, а нам их. … Вспомнил?.. А теперь убирайся.
Что за журнал этот «JE» одно сплошное гнильё. Какой-то питомник ужасов. И люди там наверное работают… нет не люди, а вурдалаки и упыри в человеческом обличии. Чёрти что творят.
Я заехал домой и переоделся в свою утреннюю рабочую одежду, взял сумку с фотоаппаратом, лопатку и пошёл в соседний двор за экспонатами. Почему в соседний? Там тихо, в квартирах живут почти одни старики, но такое впечатление сложилось у меня, будто здесь не живёт никто – настолько всё сонно и умиротворённо, и только скрип подъездной двери напоминает о жильцах. Даже снег в этом дворе был из сна. Находясь на этой территории, не понимаешь, явь, или обратная её сторона укачивает тебя на своих руках. Сон. Я начал вспоминать некоторые его части, которые никак друг к другу не прикреплялись. Всё разрезано и уже не поддаётся склейки. А снежинки по-прежнему медленно кружились в вальсе, легко опускались на землю. Самые нежные из них липли к иероглифическим деревьям, а самые целеустремлённые и дерзкие попадали мне на голову. В воздухе раздался щелчок. Осечка.
Помойка. Два полных контейнера с мусором. От них вверх поднимается пар, уходит тепло. Разгребая лопаткой, верхние слои отходов я наткнулся на интересные экземпляры: в расколотой надвое трёхлитровой банке покоились маринованные помидоры и огурцы. Раздавив ногой некоторые из них, я сфотографировал своеобразный салат прямо на белом снегу. Вдаваться в подробности помоечной жизни не очень хотелось, и вслед за маринадом я запечатлел на чёрном квадратике фотоплёнки шкурки картофеля в земляной яме, по бокам которой, описывая круг выстроились скелетики тарани, подобно солнечным лучам. На прощание я сфотографировал вид помойки. Ржавые баки помахали мне своими руками, расплылись в улыбке, а после спросили: когда можно будет забрать фотографии. Я ответил, что занесу сам.
В воздухе раздался хлопок, похожий на выстрел. Я поднял голову – на крыше дома стоял охотник с двустволкой. Хладнокровно и расчётливо целясь он извергал из своего орудия огненные букеты и направлял их в мою сторону, но они только жгли снег. «Случайно попал в кадр, — подумал я. – Прощальное фото, а я даже не заметил».
При перезарядки оружия охотник медлил. Патроны не хотели лезть в горячее дуло и норовили выскользнуть из рук хозяина. Я решил этим воспользоваться и что было силы побежал к дороге, где вовсю гудели машины и где мой дотошный крик не вызывал никакого раздражения у окружающих. Даже экипировка дворника с лопаткой в руке и фотоаппаратом, болтающимся на пузе, оказались нулевым раздражителем. Раньше мне приходилось размышлять, что плохо одетый человек всегда притягивает к себе внимание и от того толпа возвышается в собственных глазах. Он необходим как заряд, несущий настроение и радость простым обывателям, в то время как обыватель для него глумливая скотина и сволочь. Нет, я к НИМ не отношусь. Я нейтрон. Я учусь у каждого. Да, что-то произошло с людьми за то время, пока в меня стреляли, и пока я бежал. Сколько же времени прошло? Ещё выстрел. Опять мимо.

-Вась, будь любезен, прояви плёнку, сделай фотки и отнеси К.Ю. Лады? А то у меня сегодня дел по горло.
-Угу, — ответил здоровенный парень, работающий в фотолаборатории.
-Слышь, Вась, а тебя здесь глюки не достают? Всё красное, как в кровавом бассейне.
-Было несколько раз. Вот однажды печатал каких-то стриптизёрш из клуба, а перед этим учения в военной части – стрельбища что ли? – а перед этим ещё всякой туфты, так где-то часа четыре. Так что ведь произошло? Одна из стриптизёрш достаёт автомат и пальцем меня к себе манит. Я мелкими шажками подхожу к ней. Она и говорит: «Снимай штаны!» Ну, я понимаешь как под гипнозом. Снял. А она продолжает: «Засунь свой х… в метилфенидон, а когда там что-нибудь проявится, к тебе подполковник подойдёт, и все его приказы выполняй!» Поцеловала меня в губы и исчезла. Стою я, значит так: х… в проявитель поместил. Через некоторое время ко мне подполковник подходит. Я, Сань, чё не понял, усы как у мужика, а груди женские. Говорит мне это чудо: «Ты, Василий, не правильно живёшь, многого не знаешь. Слабенький очень. Тебе нужно крепнуть духом и физически. Ну, с духом мы ещё кое-как разберёмся, а вот здоровье куй сам: вынь свой х… из метилфенидона и опусти его в раствор сернокислого магния – это предотвратит чрезмерное набухание эмульсии при использовании очень мягкой воды, предохранит от сползания и пузырения. Обработку осуществляй в течении 1 — 2 минут непосредственно перед промывкой и придёт к тебе сила». Ну что, я опустил. Чувствую, ничего ко мне не идёт, а только всё хуже и хуже становится. Как отключился, не помню. Помню, как очнулся: лёжа на полу, без штанов, всё разбросано, а надо мной Ванька Боткин стоит и смеётся.
-Да, — рассмеялся я в свою очередь.
-Только, Сань, между нами, — почти шёпотом произнёс Вася.
-Вася, ты пойми, если Ванька Боткин видел всё это своими глазами, то тут уже все знают, даже посетители. Это ещё не известно может он стенгазету, какую-нибудь про этот случай пишет с заголовком: «Василий Удин в плену собственных страстей или как нелегко работать в лаборатории».
-Сань, да какие страсти? Пойми, работа, усталость. Вот тебя бы на моё место, — начал уже оправдываться Вася.
-Ну, уж нет с меня моей достаточно. Она поэкстремальнее твоей будет.
В дверь постучали.
-Входите, — раздосадовано пробубнил Вася.
На пороге оказался Боев в весьма приподнятом настроении.
-А, Саня, я тебя ищу, думаю, куда ты запропастился!? Васёк, ну как? Крепнет? С каждым днём всё больше и больше? Или как в песне: «Всё выше, выше и выше!?»
-Да пошёл ты, — обиженно сказал Вася.
-Вот видишь, Вась, а ты говоришь между нами, — я старался его успокоить.
-Ну, Боткин козёл, — скрипя зубами, сказал Вася. – Ко мне ещё раз зайдёт по роже настучу.
Я и Боев вышли из этой инфернальной фотолаборатории и оказались в плену совсем другого света – переливающегося, живого, — казалось, протяни руку, и он у тебя на ладони как серый голубь так же воркует и клюёт пальцы.
-Саня, к тебе там очень симпатичная девушка пришла, хочет тебя увидеть, — игриво произнёс Боев.
-Сейчас посмотрим, — немного волнуясь, сказал я.
Я не предполагал, кто это мог быть. Секунды ходьбы от фотолаборатории до холла, в предвкушении встречи с незнакомкой волнующе отзывались в сердце, заставляя его биться с непривычной частотой. Я что-то хотел сказать Боеву по поводу утреннего разговора, возможно, подбодрить – ведь не всё так безнадёжно, — но его рядом со мной не оказалось.
Она стояла возле небольшого, перетянутого дерматином диванчика и немножечко нервно теребила ручку кожаной сумки. Её белая сетчатая шапочка приминала непослушные курчавые волосы, русые от природы, к округлённой головке. В ней пересекались крест на крест две линии – одна загадочная, пропитанная образами женственности, другая – простая как кажется, наивная и от того более прекрасная, воспетая когда-то Петраркой. С легкой улыбкой она смотрела на меня, слегка исподлобья, отчего кожа на её лбу собиралась в одну узкую складку, очерченную сверху и снизу чёрточками краёв этой складки. Я сразу же узнал свою ученицу Костину Олю. В классе, где она училась, я преподавал химию. Выпускник пединститута я был направлен в школу, где директор – маленькая забитая женщина в очках с круглыми тонкими линзами, предназначенными ей видимо для устрашения непоседливых первоклассников, — прочитав мою характеристику с места учёбы, и погладив указательным пальцем по диплому с оценками, где всё было отлично, направила меня в десятые классы на потеху местным балбесам.
Первые дни работы были для меня самыми сложными: я притирался к коллективу учителей, среди которых молодых специалистов оказалось
не так много. Все они в целом походили на взвод парашютистов, готовящихся к последнему, вероятно смертельному прыжку, по определённому сигналу, рождающемуся в процессе удара молоточка о звонкие металлические чашечки, и связанных цепью, к концу которой крепился шестнадцати тонный груз. И чем выше они взбирались, тем больнее было падение.
Около месяца я боролся с волнением, когда каждый раз, входя в класс, не знаешь реакции своих подопечных на твой лакмусовый вид. Они то зеленели от удушья повседневной скукоты, то чрезмерно краснели, придаваясь словесным оргиям. Я же… Я как мне казалось, внушал им доверие. На уроках я давал им некоторую слабинку и они могли позволить себе задавать какие-то вопросы, которые касаются меня, с ухмылкой, на что весь класс заливался дружным смехом, но и ответы были достойными и вызывали ничуть не меньший хохот, особенно со стороны женской половины. Они были для меня как единое целое, как один ученик, жующий жвачку, а в конце урока лепящий её на нижнюю крышку парты. Только спустя некоторое время я начал замечать проявление характера и индивидуальных качеств у каждого в отдельности. А перед глазами по прежнему маячила картина в виде толстого шестиструнного ученика с очень толстой мордой и почему-то с трёхдневной щетиной, в советском школьном костюме с солнышком и учебником на рукаве, засовывающего себе в рот целую пачку «JUCE FRUIT» и медленно её пережёвывающего. Причём его слюна капает с подбородка как вода из непочиненного крана. И вот однажды, объясняя материал об азотосодержащих органических соединениях, я услышал из глубины класса вопрос: «А вы боитесь, что-нибудь потерять и забыть что?» — «Так, кто это сказал? – прервав объяснение, спросил я». — «Это я, — раздался девичий голос из середины класса». «Встань, — возмущённо потребовал я». Она поднялась с места, моментально выбросив в воздух пару литров феромонов, заполнивших весь класс. В носу сделалось щекотно. Далее воздух попал в мозг, и вены на лбу начали распухать, а лицо покраснело. Стоило только проткнуть одну венку иглой, и голова разорвалась бы на мелкие кусочки, залив доску, белую от долголетнего совокупления с мелом. Но вместо этого я чихнул. В ответ послышалось несколько смешков с задних парт, а она сказала: «будьте здоровы». ЕЁ красивые формы вызывали у парней глумливую реакцию, направленную на всяческое осквернение телесных достоинств одноклассницы, которая обгоняла своих сверстниц по физическому развитию.
-Фамилия? – спросил я опять же резко.
-Костина, — ответила она.
-Два, Костина!!!
Она не сказав ни слова села на своё место. Ни один участочек её лица не изменил своего прежнего состояния, словно ничего не произошло. Только она смотрела мне в глаза, а я краснел, вены набухали, стучало в ушах. Она смотрела на меня, её глаза блестели, смотрела исподлобья, отчего кожа на её лбу.… А в ушах стучало ещё сильнее. Я подошёл к окну и открыл его. Глоток воздуха вычистил из меня всё то, чем я дышал в предыдущие минуты. Весенний дождь прибивал пыль к дорожке, ведущей в школу. Я высунул голову из окна и капли, падая на мой затылок, отвечали на вопрос Костиной. Глаза зажмурились сами настолько сильно, что помимо стука в ушах появился треск. Я поднял веки пальцами и проведя ладонью по лицу, продолжал объяснять лекцию, но не классу, а чёрт знает кому… деревьям с лопающимися почками, вылезшей из земли молодой траве, жёлтому одуванчику – принцу зёлёных ковров, людям проходившим недалеко от школы, сваленной в кучу щебёнке… так продолжалось до конца урока. Выдав задание на дом, я подождал, когда ученики покинут класс, и закрыл окно. На моём столе лежала записка: «Александр Семёнович, простите меня, пожалуйста».
На последующих уроках я держался более сдержано и строго – ни делал ученикам никаких поблажек. Вопросы в мой адрес прекратили поступать, а урок превратился в формальный опрос – объяснение материала. Я смотрел словно сквозь этих ребят, пронзая взглядом их юные, но крепкие тела и останавливаясь лишь на клетчатых обоях с цветочками, налепленных на стену непонятно каким составом учениками 10 «А» во время летней практики.
-Ты, п…, тут долго не задержишься, — сбивая злость с языка, бесилась мать одного из мальчиков, которому я ну никак не мог поставить оценку «три». Его познания в медицине выходили за рамки того, что преподавали в школе по анатомии. Да и по другим предметам он не успевал; но по химии, так сказать подруги медицины… рука не поднималась поставить ему «тройку». – Я дойду до твоего начальства, хотя бы до директора, и тебя отсюда вышвырнут. Посмотрите какой молодой, а уже трухлявый. Ты хоть моему сыну жизнь не порть, прошу тебя. Её два золотых зуба, вбитых в середину нижней челюсти настораживали, отбивали сон, готовили к смертельной схватке. Кудрявость её крашеных, зачёсанных вверх рыжих волос обуславливалась отнюдь не генетическим проявлением, а работой парикмахера – практиканта, который норовит «сделать виски» один короче другого. Конверт в её руке содержал 50$ банкноту и всего, ради какой- то оценки. Но я оставался принципиальным.
-Если вы настроены так серьёзно, ну что касается моего начальства, то идите с Богом… а лучше сразу к черту, — прояснил я.
Она быстро направилась к выходу из кабинета. Её толстая задница переваливалась из стороны в сторону как маятник, отсчитывающий секунду за секундой. Я сидел и думал, сколько ещё минут, часов я смогу нюхать запах обмелённых рук. В данный момент я работал маятником и значит, её ж…па была мне сродни.
На следующий день меня вызвал директор и отчитал по полной программе, потом влепил мне строгий выговор в письменном виде, подписанный её пятнистой рукой разъеденной дешёвым порошком. Она предупредила, что «если ещё раз такое повториться, то вы будете искать другое место работы», — а я, чёрт побери, ощущал неминуемую отставку – при этом её глаза то смотрели на меня, то стекали вниз и глядели в журнал с оценками, потом опять на меня. Невероятный блеск очков выдавал её: на
столе лежал конверт, хотя кто его знает тот ли это или уже другой. Нет всё-таки тот. К директору идут обычно на крайний случай, а у нас все брали, а я, дурак, не взял и горжусь тем.
-Было бы, чем гордиться, идиот, — какой-то голос произнёс эту фразу. – Взял бы поставил этому наркоману «тройбан». Денег получил бы. Теперь жри свою гордость, дебил. Это, наверное, я на тебя плохо действую?
-Угу, — ответил я.
-Угу, х…ем по столу.
Я понял, что схожу с ума. «Разговор, но с кем? С самим собой? Да нет, вряд ли».

Из детства мне запомнился один голос, чем-то похожий на тот, который говорил со мной теперь. Наш диалог отличался своей быстротечностью, а голос мягкостью. Я уже мало, что помню из детства. Говорят, запоминается только хорошее.
-Вы что-то сказали? – спросила меня директор. Она вероятно не слышала, замечания голоса в мою сторону, а на мною сказанное «угу» отвлекласьот своих забот и мыслей.
-Нет, — ответил я немного протяжно, вытягивая звук «э» из слова.
-Тогда возьмите журнал и идите на урок и помните… — я отвлёкся оттого, что она говорила, и посмотрел в журнал. У моего неудовлетворительного ученика стояла удовлетворительная оценка. Я ощутил себя беспомощным в этом заведении. – …И помните, не надо допускать оплошностей.
Но я, я, я, чёрт побери, всё же ощущал неминуемую отставку.
Проходя по длинному узкому холлу к себе в кабинет, я увидел Олю в компании сразу трёх парней старшеклассников. Они стояли возле окна прямо напротив кабинета, в котором я преподаю. Плечистые спортивные ребята с короткими стрижками, с такими короткими, что виднеется перхоть на их головах, обступили Олю — ликвидировав всяческий доступ к ней — и о чём-то беседовали. Говорил с ней в основном один с более крупной перхотью, менее перхоточные раздевали её глазами, отчего на их брюках в области ширинки образовывался бугорок. Спермовидная слюна брызгала изо рта при их всеобщем хохоте и попадала на блузку и волосы Оли, а также на оконное стекло. Увидев меня, Оля улыбнулась. Эта улыбка могла означать некую ещё не сделанную подляну, либо уже сделанную, но не понятую тем, кому она адресовывалась. В ней всё кипело – щёки вечно красноватые, глаза сверкающие – словом бурлят гормоны по весне, а в другие времена года… правильно, закипают. Всё-таки уродует школьная форма наших девочек. Белый верх, чёрный низ. Так они больше похожи на Надежду Константиновну в период лечения Владимира Ильича от злокачественного образования мозговых поллюций.
Как-то после урока, когда из класса вышли, практически все, она подошла ко мне и предложила встретиться вечером. Я не мог ей отказать. Хотя, конечно, как учитель я должен был это сделать. В очередной раз я услышал: — Ай да учитель, ай да сукин сын, — пропел голос. – Не боишься?
-Я готов, я уже всё понял, я могу предсказать последствия.
Как будто это Оля меня спрашивала, хотя её по близости не было. Да нет вряд ли всё-таки я слышу отчётливо голос и на Олин он не похож. Хотя я не знал всех оттенков её голоса: от рычащего, например и до звуков сопения или стона.
В назначенное время я подошёл к месту, назначенному Олей – памятнику В. И. Ленина. Памятник – самое обычное место, где назначают свидание.
Оля стояла неподалёку от памятника, теребя ручку своей сумочки. Она пришла раньше меня. Первый раз я увидел волнение на её лице, нет, не испуг, а именно волнение. Её глаза бегали из стороны в сторону, а сама она немного покачивалась, переминалась с ноги на ногу. Из одежды я запомнил только пуховый платок, почему-то голубого цвета. А я, я пришёл, конечно, без цветов и, наверное, правильно сделал. Я не собирался идти с ней в парк, в кинотеатр, в дискотеку, в ресторан и тому подобные места. Я пригласил её к себе домой и она, представьте себе, согласилась. Всю дорогу мы шли молча. Только при выходе из автобуса, когда я подал ей руку, у нас завязался разговор. Она казалась не глупой, её речь изобиловала цитатами из литературных произведений классиков, её правильная и лаконичная речь ласкала слух, а злободневность её взглядов на мир приводила в состояние боеготовности, как команда «смирно». Всецелом девушка разбивала пластилиновый миф об особях женского пола, наделённых красотой, но обделённых мозгом. Мы протёрли пыль с Толстого, Пушкина, Чехова, «раскрыли» Бунина и «съели» его.
Ключи провалились за подкладку куртки, и я кончиками пальцев старался ухватить один из них, чтобы вытащить всю связку. Вскоре дверь была открыта. Вперёд я пропустил Олю. Закрывая дверь, я осмотрел Олю со спины и несколько секунд не мог оторвать взгляда, до того пока она не повернулась ко мне лицом.
«Несомненно, правила этикета придумали мужчины, — раздумывал я. — Мы пропускаем женщин вперёд, чтобы нагло лицезреть их прелести и недостатки. В этот момент мы оцениваем женщин сзади и без тени стеснения кривим рты или закатываем глаза. А она идёт вреди и думает, что же твориться у неё за спиной. А она идёт впереди и если хочет понравиться мужчине извивается. Её движения приобретают невидимую доселе пластику – бёдра покачиваются в такт с ходьбой, пальцы на руках перебирают невидимые фигурки, а ноги ещё сильнее наливаются кровью, отчего икры становятся чуть больше. Кто придумал этикет, тот стал его жертвой. Во всех случаях жертва, добыча – мужчина. Женщина же лихо расправляется с привязанностью: ей ничего не стоит перерезать нити отношений и смотать их в клубок. Мужчина сразу же начинает плакать, но плакать внутри себя, внешнее проявление слёз – алкоголь, знакомые подруги, доселе не привлекающие внимания, не сдержанность, не терпимость, ожидание телефонного звонка от неё, терзающие мысли о возможности продолжения встреч. Переоценка прошлого – жёсткость настоящего. Женщины отнюдь не наивны, они прокладывают себе дорожку, дорожку своего счастья методом проб и ошибок и этот путь и конечная его цель известны только ей и её вещам, с которыми она разговаривает перед сном, накрывшись одеялом. Да и миром правят они, а мы идём с закрытыми глазами, держа в руках заветную картинку».
-Не богато живёте, — произнесла Оля. В её голосе я не услышал пренебрежения к моей квартире, зато ощутил некую жалость.
-Да уж на зарплату только так, — подтвердил я. Я отнюдь не хотел жаловаться, но это вышло само собой.
-А вы не берёте? Взятки. – Настороженно спросила Оля.
-Представь себе, нет, — смело ответил я.
-Вот только врать не надо. Вы мне можете сказать. Я никому, — при этом она поднесла указательный палец к своим губам.
-Неужели ты не видишь по обстановке? – Я провёл рукой по залу, в который мы зашли.
-Значит, не берёте, — разочарованно сказала Оля, кивнув головой.
Я рассказал ей о своём детстве, хотя ничего из него не помнил. О том, как я попал в этот провинциальный город из ещё более провинциального, о том, что это квартира моей бабушки, которая завещала мне ее, и я после учёбы в школе приехал поступать в педагогический институт этого города, а заодно и поселился в
квартире. В это время бабушки уже не было в живых, и я как полноправный хозяин ощутил всю ту свободу, упавшую на мою юную неокрепшую голову. О тех вечерах, которые мы проводили с однокурсниками, я старался рассказывать без особых подробностей, поверхностно. А она слушала и улыбалась, при этом возле уголков её губ проступали морщинки. Она попросила разрешения закурить, на что я сказал: «да, пожалуйста», хотя в мыслях терзал себя за это. О себе Оля ничего не рассказывала. И мы стали во второй раз причёсывать Бунина в синеве табачного дыма, выбирая пылинки с его головы. Она затушила сигарету в блюдце, принесённым мною с кухни и прикоснулась своей ладонью к моей ноге.
-Александр Семёнович, я вам напоминаю Мещерскую из «Лёгкого дыхания»?
-Ну, разве только именем.
Мы засмеялись. Я обнял её. Она впилась своими губами в мои и долго не отпускала их…

Оля лежала на диване, согнув ноги в коленях. Её левая рука несколько подпирала грудь, а правая оставалась свободной, и её функции отражались в грани стакана на столе, ждущего прикосновения. Стакан искажал, в некой степени преображал достаточно обычный хват сигареты двумя пальцами в полёт журавля, склонившего свою голову над горящим деревом. Оля пододвинулась ближе и положила свою голову мне на живот. Мышцы сократились, по телу пробежала приятная дрожь. На руке проступили пупырышки, а волосы приподнялись, благодаря Олю за проведённый вечер. На груди у меня стояло блюдце – скопище пепла. Оля прищурившись смотрела в потолок. Мы пролежали так около часа. Молчали. Слова – излишество в таких ситуациях. Прикосновения топчат слова: избивают до смерти и прячут в подвал. Она посмотрела мне в глаза и кивком головы дала понять, что продолжительная её мысль подошла к завершению и теперь переход в другой уровень просто неизбежен. Казалось, этим кивком она всё для себя решила. Но что? Это знали только она и окурки.
-Проводить? – спросил я, будто не желая этого осуществлять. Я всего лишь хотел, чтобы её пребывание в моей квартире продлилось ещё некоторое время, а она… она решила, что я хочу её выпроводить. Чёртова интонация.
-Ну, если до остановки, — проговорила она, чмокнув губами.
Странно, но когда мы одевались наши спины, непосредственно грели друг друга. Каждый смотрел в свою сторону и элемент подглядывания за одевающимся исключался.
-Застегни, пожалуйста, — попросила она. Да она могла бы это сделать и сама… чёрт.
Я застегнул её лифчик тигрового окраса, нет, Бюстгальтер, нет, не подходит, – слишком страшные слова придумало человечество для названия женского белья. Каркас для грудей – слишком мёртво, как будто мы смотрим не на груди женщины, а на груди памятника типа «Рабочий и колхозница» здесь и каркас и бюстгальтер может вместить каменную грудь в своё пространство. В этот момент я вспоминал Ерофеева. Нет не его самого, а то, как он в одном из своих произведений писал примерно так: лифчик как выражение глубочайшего стеснения подходит женщине, стыдливо прячущейся за дерево, чтобы скрыть свою маленькую грудь. Бюстгальтер же ни что иное, как вместилище стотонных сисек, которые даже трудно себе представить.
Господа или как вас там. Жадность по отношению к лифчику и великодушие, воплотившееся в бюстгальтер, поменяем на что-нибудь усреднённое!

-Пока, — сказала она, запрыгивая в автобус.
-Пока, — сказал я, выпуская её руку из своей.
Больше мы с Олей не встречались. В смысле не гуляли и не проводили вечера вдвоём. Я остался её преподавателем и на этом всё. Мы не объяснились друг другу. Слова и прикосновения заменило другое, имя которому.…Даже не могу сказать, что, словно забыл все слова. Да и на х… они теперь нужны, если их заменили. А через неделю после того случая я остался без работы. Да я понимал, на что шёл в тот вечер. Я понимал, что могу покинуть своё место в ту минуту или ту секунду, когда она пригласила меня. Но после нашей встречи все мои предположения потонули сами собой. Да не мог я догадаться, что эта сука сдаст меня. Что ей стоило промолчать? Нет, наверняка распиз…ила всем. Каждую линию моего тела описала подружкам, а те, потирая у себя между ног, тихонько постанывали и изредка взвизгивая, требовали продолжения. Хотя чёрт его знает, как оно всё было. Я понял одно – месть. Она мстила. Что же ею двигало? Может б…ядовитость её характера, вырвалась наружу. Я видел нескольких перепачканных. А может что-то ещё?
Я стоял в кабинете директора и выслушивал всякие крамольные вещи от моих коллег. Я не мог предположить, насколько я им омерзителен, насколько я загнивающий и смердящий. В самый разгар дискуссии мне больше всего хотелось убить её, только чтобы она умерла ни сразу, а мучалась, чтобы из её ран сочилась кровь, а она беспомощная просила бы пощады.
-Не горячись, — хохотал голос. – Ты ничего не сможешь сделать. Ты один, и значит обречён.
-Я один и значит звёзды только мои. И ты тоже.
-Ха-ха-ха. Ты глубоко заблуждаешься. Слышишь, меня уже зовут, ко мне пришли.
-Постой! Я хочу тебе ещё кое-что сказать.
-А разве ты это умеешь? Ты только двигаешься. Поднимаешь, куда-то несёшь, потом спотыкаешься и роняешь всё и при этом, заметь, падаешь, сам и разбиваешь в кровь колени. Обидно. Купи машину. Может, разобьёшься и умрёшь. Или пистолет. Приставишь его к голове, нет, лучше засовываешь его себе в рот. Представь! Тишина и только зубы стучат о запотевший ствол. Глаза закрыты. Ты ничего не видишь, только слышишь. А интересно ты услышишь выстрел или уже сдохнешь от разрыва сердца. Смотри, какая интересная картина: пистолет не при чём, пуля на месте, голова… ха-ха… тоже, вот инфаркт нас потревожил, малость отравил нам жизнь. Всё у тебя внутри разорвётся всё от страха.
-Я убью тебя. Да, скорее я сделаю это с тобой. Я пока не знаю кто ты, но ты мне нравишься, поэтому моя пуля будет вечно жечь твоё тело и никто тебя не спасёт, поверь, никто. Эти радостные дебилы, что ходят парами, готовы надеть на себя трусы и засунуть в них руки. Они мочатся на кустики, а солнце.… Скажи на чьей оно стороне, когда превращает их выделения в переливающуюся радугу. Мне противно проходить под этой аркой. Я бегу, бегу, чтобы не забрызгало. А ты смеёшься и злорадствуешь. Наверное, ты женщина. Да, ты одинокая женщина, именно одинокая. Разве бы другая стала кидаться своими нечистотами и поливать ненавистью. Не удалось… не с кем… не можешь найти. Ха-ха-ха.
-Угадал, дебил – я женщина, — голос приобрёл грустный раздражённый оттенок. Тембр изменился. Появились грудные женские вздохи.
-Пьёшь, небось, куришь… наркотики?
-Никогда.
-Ничего и не попробуешь. Скоро я тебя пристрелю, — утешал я.
-Ещё чего. В этом году ты явно останешься в пролёте, — голос из повелительного, властвующего, перешёл в разряды мирного собеседника.
-Почему?
-Меня зовут,.. прощай.
-Александр Семёнович, с такой характеристикой вам вряд ли удастся устроиться в другую школу, — язвил старик преподаватель литературы. Об его плешь тёрся явно не один том «Войны и мира». – Так хорошо, что до уголовного дела не дошло. Изнасилование в тюрьме статья не популярная.
Удар справа пришёлся ему прямо в нос. Старик пошатнулся. Затем, прижав ладони к лицу, запрокинул голову вверх. Через пальцы сочилась кровь.
«Теперь точно никуда не возьмут, — сказал я себе, и губы мои растянулись в улыбке. Только губы».
На улице меня догнала Оля. Её взволнованность и моя сухость и спокойствие не отражали истинной ситуации.
-Александр Семёнович куда вы?
-По видимому вычищать грязь во дворах.
-Это Иринка Болотова, я ей нечаянно взболтнула. А она… сука.
-Довольно тебе оправдываться. Иди, скоро звонок, опоздаешь.
-А вы больше не будете у нас работать?
-Нет, теперь я ученик.
Она стояла на месте как вкопанная и провожала меня взглядом до тех пор, пока я не скрылся за угол школы.