признаки великой весны — 4 глава

Оля. Оля спустя год с небольшим стоит передо мной, виновато смотрит, и я жду новой подлянки с её стороны.
Первое время я был на неё зол. Злость хотела причинить ей некое страдание, будь то физическое или моральное. Я строил в голове план мести, но на четвертом стакане забывал его начало. Как-то подметая тротуар, я ощутил на своём плече прикосновения чужой руки, от неожиданности испугался и полез в карман за ножом. Достав его, я резко повернулся. Когда я разглядел стоящего передо мной человека своими заспанными глазами, рука отпустила рукоять ножа, и он занял своё привычное место в кармане.
-Димка! Ты как здесь?
-Сашка!
Мы обнялись, похлопывая друг друга по спинам. Это был Дима Боев мой институтский товарищ.
-Я смотрю, тебя институт ничему не научил, — сказал Дима.
-Да вот работал учителем в школе.
-А тут как оказался?
-Выгнали за драку, — соврал я.
-С учеником подрался, что ли из-за оценки? – Острил Дима.
-Да нет скорее с ученицей, печально произнёс я. – А ты сейчас где?
-Я? Ты не поверишь! В фото центре. Занимаюсь, как бы это попроще сказать? Организационными работами!!!
В институтские годы я увлекался фотографией. Старый , но добротный фотоаппарат типа «Зенит», оставшийся мне от отца превосходил по качеству съёмки сделанные современными «мыльницами». Меня привлекали в институтскую газету. Приходилось фотографировать студенческие сценические мероприятия, не отличавшиеся наличием в них истинных талантов. Таланты в это время пили самогон в институтской беседке и играли на гитаре. Физиономии преподавателей и спортивные потные достижения вызывали ещё большее раздражение у объектива. И всё-таки фотки получались оригинальными – фотомонтаж великое дело. Можно было сварганить всё, что угодно. За это газета получала призы на конкурсах. Несколько раз меня награждали какими-то грамотами, о местонахождении которых я теперь мало что знаю, вернее не знаю ничего.
-Сань, а ты помнишь институтские годы, — Дима улавливал мои воспоминания, не сказанные в слух, и воспроизводил их. – У тебя тогда неплохо получалось.
-Да, что было того не вернуть, — констатировал я с сожалением.
-Хочешь вернём?
-Прямо щас?
-Нет не щас, а через два дня я тебе позвоню. Хорошие фотографии нужны всегда.
Так я стал жертвой, попавшей под вспышку собственной фотокамеры, но работать дворником не бросил. Уж больно чистая, несмотря на всю грязь, и честная она лежала, раздвинув отдохнувшие за ночь ноги.
-Привет, — казалось тот самый «привет» — лимит моей злости исчерпал себя. Аж жжёт в животе, наверное, рассасывается.
Я смотрел в её глаза, она в мои. Она молчала. В животе жгло ещё сильнее, а она молчала. Раз так, то можно и промолчать. Нет, это не выносимо. Голова кружится. В ушах звенит. Придётся ранить Бога.
-Я… я пришла по объявлению – вот в газете. – Бога не удалось как-то задеть, но очень хотелось.
-Ага… так, — я взял газету, прищурился и прочёл. – Набор девушек от восемнадцати до двадцати пяти для съёмок в журналах… так… рост не ниже… возможно дальнейшее сотрудничество… работа…
Сразу видно – писал Боев. Интим, как, само собой разумеется, он заменил фразой «о сотрудничестве». Я улыбнулся на этой строчке.
-Хочу попробовать, — в предвкушение чуда истекала Оля.
В памяти оставалась «весёлая» строчка и я не сразу сообразил, что она хочет попробовать. Я вернулся к предыдущим строкам и спросил: «А тебе сколько?»
-Вот поэтому я к вам и пришла. — Ха-ха ни капли стыда в ней. Прёт напролом. Того и гляди – задавит. Хуже, если ноги об лицо вытрет. – Вы простите, Александр Семёнович.
-Ладно. – Чёрт побери, обидно за себя. Может проснулась? Скорее всего, губы накрасила и ресницы измазала тушью. Да наверняка она недавно бодрствует в своём обличии. Ходит по городу, а сзади трупы валяются. Впереди-то ещё не знают, каково это. А милиция с ног сбилась, ищут, ищут. Изо рта слюни текут, лоб вспотел, но ищут, упорно ищут. В школе милиции чему учат? Тому самому. От этих учений даже нос опухает. Поднесёшь цветок и не чуешь, пыльца попадает, вся рожа жёлтая, но не чуешь. Ведь глаза для чего? Нос один. Ртом дышать – в горле сохнет. Купите глаза! Там на углу. Продавец молчалив. Он не говорит совсем. Дайте ему денег, возьмите пакетик с глазами. Только не вставляйте их сразу, – всё равно ничего не увидите. Отойдите подальше от угла в сторонку, протрите тряпочкой пустые глазницы и вставляйте смело, теперь уже это ваши глаза. Да, бывает и ошибается продавец. Бракованные подсовывает. Ох, не легко тому! Часто приходится тогда сморкаться и смачивать горло водой. Ещё хуже, когда поношенные впихивает. Тогда голова кругом идёт. Проклинаешь продавца. Ищешь его. С пистолетом бегаешь, расспрашиваешь о нём. Тебе говорят: «найдёшь, отдай нам пистолет, мы тоже пойдём. Да патронов полную обойму, а то он неизвестно каким предстанет, может с охраной, может собак на нас напустит. Овчарок или ротвейлеров. Нам всё говорят злые, злые. Намордники показывают – этакие презервативы от укуса, пугают, страшными мордами затравливают. Да мы кроме тойтерьеров, спаниелей и пикенесов никаких других представить себе не можем». Деньги, деньги, деньги – промелькнуло в мыслях. Зачем сказал «ладно»? Верить невинному взгляду этой девочки чересчур наивно. Пускать слезу не в её стиле. Я плакал. Да я ревел внутри себя. Слёзы ливнем стекали по пищеводу и жгли желудок – душевная язва. Слёзы – газированный спирт. Слёзы на поверхности – лосьон для лица. Меркантильное создание восседает во мне при виде женщины. Стоимость женщины – глупо и низменно. Нет, скорее тупо и подземно, где-то в могиле. Зарыть эту мысль, гнать её, а если она гонится за тобой? Ты заяц, белый заяц. Падаешь телом в снег, мерзнешь, заболеваешь и умираешь – просто погоня. Сам виноват – не можешь ответить, повернуться на сто восемьдесят градусов. Кто это, что это? ЖЕН – ЩИ – НА. Разбив на три слога, получаем незавершённую фразу с троеточием на конце. Жена варит щи на.… На чем спрашивается? Тут уж ни на чём, а на ком? Конечно на мужчине. Забрызгивает говяжьим жиром его глаза. Язык его кладёт отдельно на тарелочку. Мило улыбается, целует в небритую, исколотую седой щетиной щёку. Мужчина мычит. Берёт из ванной бритву, намыливает щёки, проводит пенным пальцем по усам. Садится на табуретку, что на кухне. Бреется. Волоски падают на остывший язык. А раз уж сказано «ладно», то назад хода нет.
-Пройди сейчас прямо вторая дверь справа. Подожди немного я схожу за Лидой и она с тобой побеседует.
-Ну вы…
-Да я поговорю с ней.
-Спасибо вам, — она улыбнулась всем лицом так, что её глаза сузились, а щёки из немного пухленьких и сладких переконструировались в две шишки, съехавшие куда-то к вискам. Её губы приблизились к моей щеке и втянули проодеколоненную, грубую кожу, касаясь своих передних зубов. Я забыл о клыках. Она погасила немного. Немного.
-Лид… там девушка ждёт… в газете набор… а ей семнадцать. Но она подойдёт, я думаю.
-Что хороша? – спросила тёмно – рыжая Лида. Худенькая, изящная, с голосом женщины долго работавшей на стройке.
-Посмотришь, — гордо ответил я как творец, несущий на выставку своё произведение, пряча его в наволочку от глаз случайных прохожих.
-Хороша? — спросил голос.
-Кто? – спросил я в ответ.
-Я, — ответил голос. – Неправда ли?
-Так я же тебя не вижу. Только чувствую откуда-то перегаром прёт.
-Чувствуешь? То-то и оно.
-Нет ты явно не красивая. Может сама для себя.… Курить вот начала.
-А ты ещё что-то помнишь? Сам ведь тогда напился как свинья. Даже не мог сигареткой угостить.
-Так ведь я не курю.
-А никто и не курит.
-А-а а а…
-Б-э-э-э.… Все лишь балуются.
-Я знаю, что ты женщина. А кто именно помимо женщины?
-Разве этого не достаточно?
-Ой, не дыши на меня. Глаза слезятся. Ты давно в запое?
-Да вот осень и зиму добью.
-А потом?
-А потом на б…ядки… неправда ли я хороша?
Я направился к Лиде. Закрытая дверь означала одно – она у директора в кабинете. Она часто пропадала у него. Они пили чай. О чём-то разговаривали, но чаще спорили. После выходили из кабинета уставшие и измождённые. Сначала Лида, потом директор. Он выходил на улицу подышать городским, шумящим воздухом.
-А, Саша! – Обрадовался К. Ю.. Я застал их на этапе чаепития. – Будешь её фотографировать. Она нам подходит.
-Так она ведь в запое, — возразил я. На лицах сидящих появилось недоумение. – Ой, да, конечно буду.
Я подождал в холле, разместившись на удобном диванчике, листая глянцевые журналы, пока третья стадия их работы завершится. « Когда выйдет К. Ю. на воздух, я зайду к Лиде. Её раскрасневшееся лицо немного остынет. Я подожду, — думал я».
-Ты на помойку сгонял? – спросил запыхавшийся К. Ю.
-Да. Опасно там стало.
-Что такое?
-Стреляют.
Не знаю расслышал ли он, что у помойки стреляют. Просто в этот момент я сделал уже несколько шагов, ориентируясь на Лидин кабинет. А К. Ю. дышал своим любимым городским воздухом, втягивая его всем животом, вылезающим из рубашки, и даже полосатые подтяжки были не в силах удержать сверхвыпуклость его тела в рамках, предусмотренных изначально.
-Она что-нибудь говорила? – Взволнованный, я требовал от Лиды какого-нибудь ответа.
-Да! А как же? – Лида пила воду. Её довольное лицо остыло, а спокойствие и отсутствие напряжения стимулировали бы её тело до конца рабочего дня, если бы не вмешался я. – Как зовут, сколько лет, данные свои. Кстати, Шурка, будешь приводить малолеток, – погорим. Для этой, хорошо, я сделаю исключение и всё, больше не проси.
-А помимо этого. О жизни там…
-Ты что дурак? Зачем мне это. Всё, иди не мешай работать, — Лида почти прокричала. Волна спокойствия сменилась волной агрессии и возмущения. – Хотя постой.
-Да.
-Как ты думаешь, Костя хороший?
-Ну, тебе виднее. Я с ним чай не пью.
-Эх, если бы не дети, — печально вздохнула Лида и прислонила ладонь к голове. Кажется, начинается ураган. Я покинул кабинет.

4

Если бы я в прошлой жизни значился плотником, то непременно ненависть к каменному городу явилась бы доминантой моих рассуждений. Там ведь лучше. Зависть. Топор трёт мозолистые ладони. Стоит цилиндрическое полено и ждёт своей участи. Я над ним. Смотрю, поглаживаю. Считаю годовые кольца на его иссохшем теле. Ещё молодой. Ему ещё расти и расти. Человеческие руки сажали или ветер? Приподнял. Стряхнул какие-то пылинки. Повертел. Поставил так, чтобы ни шаталось. Размахнулся. Хрясь… Металлический кусок отлетел в сторону и теперь переливается на солнце, сверкает как звезда. Кузнечики прыгают вокруг него, заводят свой насекомый хоровод. А кирпич остался целым. И белым. Снимаю зубами стружку с деревянного бруса, а щепки впиваются в дёсна и полость рта кровоточит. Нет я не мог быть плотником… в прошлой жизни.
Поступил заказ от одного журнала о современной рабочей молодёжи. А я так хотел найти плотника. Плотника и точка. Больше никого. В пример нынешним «стахановцам». Но я всего лишь глаза и моё место в этом рабочем мире определено и осуждению не подлежит. Плотник приблизился ко мне и пожал руку.

-Коля, останови здесь, — громко сказала Лида водителю микроавтобуса – мужчине с крепкими, сильными руками.
Мы оказались в окружении. Впереди черта города, сзади полоса неудач, ошибок. По бокам свободно. Поворачивайся и иди, но только в пределах этой полосы. Пройдешь круг – вернёшься на тоже самое место, где часы показывали ноль часов ноль минут и увидишь, как и прежде три мусорных бака, совок и метлу. Возмущение и обида вылезут из карманов и потекут по ногам, пачкая брюки. Простым нажатием на кнопку часов сбрасывай старое время, запускай новое. Пройди ещё круг, чтобы ещё раз убедиться в злополучии границы, внутри которой ты ошибка.
Первой вышла Лида. Она сидела рядом с водителем. Из автобуса вылезли девушки, хотя мне показалось, что их выкинули оттуда. Рыжие безрукавки на их блестящих молодых телах и вязаные шапочки, покрывающие их правильные длинноволосые головы, облизывали родственно своими липкими языками ржавые, покрытые серебром морозца мусоросборники. Они делали это так изощрённо, больше из удовольствия, что приводили Колю в состояние сладострастного возбуждения. Меня стошнило. Стошнило прямо в машине. Лида что-то крикнула с улицы. Коля матюкнулся, но я не понял на кого – либо на меня, либо на салон автомобиля, на девок или на прерванную связь с происходившим за окном.
-Б…, — прошептал я. Потом вытер губы и начал убирать за собой.
-Парень, ты, что уже с утра нажрался? – Потупилась удивлённая Лида, подходя к авто, где я в этот момент макал газету в подобие жидкой кашицы, пролитой прямо на резиновый коврик. – Что с тобой, укачало?
-Насмотрелся, — оскалившись, произнёс я. –Наверное, слишком впечатлительный.
-Ещё пара таких впечатлительных поездок и придётся каждому раздавать бумажные пакетики. – Издевался Коля. Ему ведь не понять моего проявления эмоций. Он схватившись за руль и закатив глаза, трясётся. А я блюю. Такие у нас с ним разные способы восхищения окружающей действительностью и друг другом.
«Безрукавки» стояли в стороне и не обращали на происходящее никакого внимания, пережёвывая первую половину трёхдневной жвачки своего краткосрочного таланта. Оля также оставалась вне участия всего. Всего. Так как выглядела она в той ситуации, выглядит человек, думающий о вселенских проблемах, либо о смысле своего существования. Её глаза жадно ловили свет, а губы, то слегка соприкасались, то снова отклеивались, причём отклеивалась нижняя под действием тяжести, а верхняя «магнитная» помазанная клейкой помадой тянула ту к себе, передавала ей информацию и отпускала на время для обработки узнанного. Мне хотелось знать, видела ли Оля моё «представление» в микроавтобусе и что она думала на этот счёт. И думала ли она об этом тогда, когда чмокала губами и перекладывала ли она мою блевотину на общую идею или возможно, на идею сотворения этого мира. Творчество всегда подразумевает индивидуальность. Когда её нет, этой индивидуальности, то и получается, что получается. Значит моё проявление себя ни что иное, как самобытность моих мысленных воззрений произнесённых в слух.
-Ты прав, — сказал голос. – Тебе нравится твоё нутро?
-Нет. Оно омерзительное.
-Козёл.
-Послушай, я тебе не грубил и не пускал в твой адрес подожжённых самолётиков.
-Козёл и хам.
-Может, встретимся, а?!
-Обязательно, — пренебрежительно ответил голос.
-Сука, — не выдержал я и сжал в руке куски мокрых газет, пропитанных тошнотным запахом. Подняв этот ком, на уровне лица, я скривился и резко отвернулся в сторону и в итоге выкинул его в окно машины. Затем вышел из неё, подошёл к сугробу и пробил кулаком тонкую корочку льда, накрывшую снежную массу. Снег обжёг. Обжёг четыре «ударные» костяшки, но он у меня в руках. Он белый, а кулаки порезаны. Слабым ручейком кровь добирается до запястья, омывая волоски. Я повернулся к «безрукавкам», которые уже заняли свои позиции и ничего не говоря, щёлкнул несколько раз глазами без предварительного предупреждения – просто «щёлк» и всё, после сел в машину, глядя на недоумевающие лица девочек, которым не сказали «сыр». Я сел на то место, где меня стошнило, ставя ноги на облёванный коврик. Колю восхитило, как я быстро исполнил свою работу. Он закрыл глаза и кажется, достиг пика, высшей точки, на которую взбирался, сидя за рулём.
Опять кричала Лида. Я подумал, что в поездки необходимо брать самого К. Ю., тогда возможно Лида утихомирится, и её голосовые связки прекратят натягиваться и на них нельзя будет сыграть партию ля минор.
-Ты ошалел. – Звучит голос Лиды. Он скорее не звучит, а рвёт воздух.
-Проявим, увидишь, — на крик я никак не среагировал, а измученным, жалостливым взглядом, словно издеваясь, посмотрел на неё.
-Ладно, на сегодня хватит, — Сказала Лида, будто только что выпила чаю. – Коля, отвези нас. А девочек по домам. – Коля открыл глаза и кивнул головой. – Ну, снимите. Как вам не противно в них ходить, — Лида скривила лицо и закурила.
Всю дорогу Коля ехал с закрытыми глазами. В том месте остались несколько капель моей крови и комок, оранжевого от неё же снега. Скоро всё растает и кровь, мою кровь, ну хотя бы её малость засосёт почва. И на ней, на этой почве что-то вырастет. А я стану частью этой «земляной» планеты – ведь отдельные участки земли как-то взаимосвязаны. Я подумал о смерти и закрыл глаза. В машине кажется, спали все. Через некоторое время я проснулся оттого, что ударился головой о боковое стекло. Будильник в виде педали тормоза сработал безотказно. Проснулись все. Из машины вышли я, Лида и Оля, которая сказав, что ей необходимо забрать некоторые вещи, находящиеся в комнате, где девушки обычно переодеваются, направилась за нами. Как только мы переступили порог фотоцентра, навстречу нам выбежал К. Ю. Я никогда не видел его таким. Растрёпанный, разящий перегаром из своего черного бездонного рта. Волосы, прикрывавшие плешь подняты вверх. За наше отсутствие он стал похожим на обескураженного панка, застигнутого врасплох. Первой взвизгнула Лида.
-Что случилось, — спросила она недоумевая.
-Диму… Диму Боева убили, — задыхаясь произнёс К. Ю. – Робин Гуды херовы.
-Почему Робин Гуды? – Поинтересовался я.
-Фильм смотрел?
-Смотрел.
-К чёрту все фильмы. Стрелой, понимаешь, стрелой ему в голову, — истерика, зажжённая К. Ю. Подпаливала своим пламенем нас.
«Робин Гуд стал плохим», — подумал я.
Он звонил. Дима звонил мне в тот вечер, когда его убили. Будучи в подпитии он предложил придти к нему отметить очередной праздник. Праздник без названия. «Праздник, когда есть бабы и деньги, — говорил Дима». На заднем фоне слышался знакомый голос, до того знакомый, что мурашки пробежали по спине, но я не мог вспомнить кто это. Ясно одно – это был голос женщины, которая чередовала разговор с кем–то с одиноким пением эстрадной песни. Я отказался от предложения и выжил. Выжил и купил бутылку водки. А эта Оля, зачем она поплелась за мной? Видит, человек купил бутылку водки и идёт домой. Ни радоваться ему неохота, ни грустить, а взять и выпить в четыре или пять подходов. Почему она такая назойливая? Как когда меня выгоняли со школы. Шла рядом, оправдывалась, подставляла других, непричастных. Что же ей надо? Плюнуть мне в лицо ещё раз? Знает, что человек не в настроении, боится, ставит себя на «боевское» место, только стрелу в голове страшно представить. Всё что угодно можно, но не стрелу. Ладно там пулю. Вот выпью и представлю. Потом упаду с табуретки на пол, расшибу голову и усну. Нет, сначала посмотрю телевизор. Сяду в креслице, немного потону в нём, попереключаю каналы, так чтобы голову не надо было бить, а уж после уснуть где-нибудь, на полу, чтобы с утра в спину стреляло.
«Да пошла ты, — сказал я девушке, шедшей рядом со мной».
На следующий день о Боеве не вспомнил Никто. Удивительно , но К.Ю. сиял. Его глянцевый вид вместе с одеждой и… шрамом на голове, на том месте где царила плешь, прикрытая слипшимися в полоски волосами.
-Откуда это у вас? – спросил я. Свежий шрам сизого цвета имел в наличии восемь точек по краям. Четыре шва. Нити сняты. Как же я не замечал его раньше? Как? А вот так. Не было у него этого шрама вчера.
-А, так, упал, — лениво ответил К.Ю.
«С табуретки, — подумал я».
-С табуретки, — продолжал К.Ю. А я только подумал.
-Может, соберёмся сегодня, помянем Боева? – Предложил я, намекая на то, что надо бы скинуться.
-Какого Боева? – нахмурившись спросилК. Ю.
-Не смешно. – Я не ожидал услышать то, что услышал. –Дима Боев работал с нами. Убит вчера. Вы же сами сообщили. Помните?
-Нет, не помню. Никакого твоего Боева у нас не было. Я всех знаю, кто здесь работает. Ты пил что ли? Перегаром так и пасёт. И галлюцинации от этого дела начались. А ведь тебе сегодня снова выезжать. Всю машину заблюёшь как вчера. Мне Лида рассказала. Но фотографии видел сам. Необычный ракурс. Никого не предупреждая. Ты нарываешься на неплохой гонорар.
Лида. Я побежал к ней, перепрыгивая ступеньки, отупившие К.Ю. К чёрту гонорар.
-Лид, К.Ю., что с ним?
-Подумаешь, человек с табуретки упал. – Лида сидела у себя в кабинете на мягком диванчике и через слово подносила чашку с чаем ко рту. Её голос поражал спокойствием. Он просто пугал. Диванчик располагался так, что если на нем сидеть, то входящего можно увидеть, только повернув голову в бок. Лида не повернулась ни разу. Её глаза растворились в чёрной воде чая.
-Ты не знаешь, у Димки родители живы? – наивно спросил я.
-Какого Димки? – Лида повернула голову в мою сторону.
Я выбежал за дверь. Уходить надо, уходить отсюда. Чёрт с ним с гонораром. Ну кто-то, хоть кто-то помнит и не могли же все успеть забыть.
-Удин, послушай, — запыхавшись, сказал я.
-Это, ты послушай. Когда поминать то будем?
-Вася, ты… Вася, беги отсюда, беги. Собирай вещи и уходи быстрее. Они про тебя забыли, Вася, или что там у них на уме. Кто-то из нас следующий… или девчонки. Оля, может она? Может уже? Найти её и предупредить.
-Хо-хо Саня. Дыхни-ка, — Вася подзывал пальцами к себе моё дыхание.
-Вася это серьёзно. Ты что не понимаешь?
-Понимаю. И водку, поэтому не пью.
-Чёрт с тобой, — пожелал я Васе напоследок и махнул рукой в его сторону, как обычно махают, заменяя фразой «была, не была».
Скоро выезжать. Должна подойти Оля. Надо рассказать ей обо всём. Хоть бы с ней ничего не случилось. Да. Это она заходит.
-Оля, — крикнул я.
-Здравствуйте.
-Оля, ты помнишь что было вчера? – Я ухватился за её плечи и слегка потряс.
-Да, помню. – Мне стало легче. Я вздохнул с облегчением. Я, можно сказать, вдохнул пылинку и тут же чихнул. И всё. Нет счастья. Полетело дальше дразнить носы другим. Оля убрала мои руки со своих плеч. – Вы меня вчера послали. – Я опустился на одно колено, держа Олю теперь за руки. Или это она меня держала? Приятен ли ей был мой посыл? Она рядом. Беседует. Да, беседует, причём теплота её тела исходит из колен. Наличие в них створок открывающихся по команде хозяйки и выпускающих горячий пар, который размягчает мои ноги, и они подкашиваются мои мягкоствольные ноги, выявляет машинные задатки в этой девушке.
-До этого, до этого что? – Выпытывал я то, что хотел услышать, услышать правду.
-А до этого на помойку ездили фотографироваться. Вы ещё в машине сблевали, — усмехнулась Оля.
-А потом мы куда поехали? Ну ладно, куда поехала ты? – Я умолял её. Молился о том, чтобы её слова наложились на мои мысли, на то, что как мне казалось лежит рядом с нами.
-Домой.
Новая порция пара подействовала на вторую ногу, и я упал на пол. Подо мной стала образовываться лужица зелёная и вязкая. Я отполз в сторону и опустил в неё ладонь. Мгновенно отдёрнув руку, я что есть сил дул на неё. Ко мне приблизился запах от обожжённой ладони. Лужа увеличивалась в своём размере. Куда бы я ни отползал, она находила меня. А ноги разлагались и воняли ужасно. Я понял, что начинаю задыхаться, так как появился едкий дым, исходящий, откуда -то снизу, скорее, из щелей пола. Я крикнул, чтобы Оля убегала, и тут же ветер чьего-то бегства охладил моё деформированное тело. Оля исчезла, а я оставался лежать беспомощным. Если бы я видел, куда ползти давно бы уже выполз на свет, на воздух, на любимый городской воздух, перепаханный шумом и гудениями. А пока я умирал медленно и мучительно.
-Ну вот и я, — усмехнулся голос. – Я пришла. Вдохни глубже. Чувствуешь? Ну ещё, ещё глубже!
-Уйди, — прошипел я. Голос мой затухал.
-Не могу. Я только только пришла. Хочешь календарик посмотреть? Третья слева, видишь?
-Пришла, сука, со своими ощущениями? Иди ищи себе мужика и отстань от меня.
-Нет я решила: они сами по себе, а я сама по себе. Вот курить никак не могу бросить. Чувствую, что с каждым днём мои жизненные силы будут сокращаться.
-Да чтоб ты сдохла, — что, было, мочи проорал я. Голосовые связки со звоном лопнули и вылетели через рот.
-Я согласна – лучше сдохнуть, чем быть таким как ты или как твой начальник.
К.Ю. сидел на диванчике, но нашего разговора не слышал. Происходящее его вообще не волновало. Он словно прибывал в отдельном от этого здания пространстве; и я почти мёртвый, находились вне поля его зрения. Он собирал на коленях башенку из кубиков. Чтобы привлечь его внимание я швырнул в деревянную конструкцию находившимися в кармане ключами. Башенка рассыпалась, а раздосадованный этим К.Ю. строил её заново, но потом увидел ключи… и тут я подумал, что шанс ещё есть. «Подойди сюда, — мысленно кричал я. – Подойди». Он поднял ключи с поля, прикинул, на что они могут сгодиться, но… чёрт побери, откуда они взялись его не волновало. К. Ю. Положил их возле себя на диванчик. Я мычал, выдавливал из себя волю к жизни, бился об пол, но никто, никто…
-Последнее желание? Ты разве этого хочешь? Ты только что меня послал, — голос палача был готов продлить мои мучения неизвестно до какого срока. – Хорошо.
Из-за завесы дыма трудно было разглядеть силуэт, пробегающего мимо меня, человека . Я закрыл глаза, а когда открыл, то увидел, что Оля и Лида тащат меня за руки к выходу. Моё тело или что от него осталось, бьётся о ступеньки, но я ничего не чувствую. Ни боли, ни обиды, и только слёзы… не помню их вкуса… попадают в рот и уже не хочется пить.
На улице практически всё по прежнему, хотя что-то не так, что-то утрачено, но и что-то появилось, и оно мне не нравится. Я вдохнул полной грудью совсем не морозного воздуха и выдохнул уже кровью. Если Оля здесь, то кто… Удин. Удин бежал, неучто он… понял. До него дошло то, что до от меня уходило. И я радовался этому, плевался кровью и надеялся, что они его не найдут, забудут. В его красно – дьявольской лаборатории висел плакат. Плакат, от надписи которого я сбежал в том сне. А вот здесь не сумел. А он молодец.
За рулём сидела Лида. До неё оставалось секунд пять езды. Я повернулся и оглядел заднее стекло троллейбуса. Я просто уставился в одну точку, в самый центр этой прозрачной массы. Перепрыгнув через окровавленный труп Ольги, я сделал ещё один прыжок и… нежный ветерок гладит своей невидимой ладонью верхушки ещё спящих зимних деревьев, готовых в любую секунду проснуться и петь. Странно, но в это время некоторых охватывает обеими руками призрак, давящий своими пальцами прямо под сердце. Не совсем приятно ощущать тревогу – этакий своеобразный позыв к действию (иногда вынужденный), момент выполнения которого пытаешься приблизить к той самой секунде, когда внутренний источник беспокойства накроет себя пунцовым одеялом и успокоится на некоторый срок. Тревога представляется мне своеобразным слоем, состоящим из двух прослоек – первая из них радость, а вторая – страх. То самое время, когда между радостью и страхом проскакивает искра, будет являться тревогой. У кого на час у кого навсегда. Время – врождённый ярлык, горькая таблетка, которую нечем запить, и которую нельзя проглотить, постоянное напоминание своего присутствия, безнадёжно больной – называйте, как хотите. Легко дышится, необычайно легко, как перед полётом – крылья на спине, руки по швам. Ощущаю давление воздуха, слышу скрип мельниц, чьи-то шаги. Послушайте! Вы слышите? По-моему тает лёд. Да. Как здорово и в то же время… хочется сказать ему постой! Не убегай!… Ты… ты, наверное, испугался и вероятнее всего хочешь спрятать себя, впитаться в чернозёмные массы. Думаешь, ты станешь неприметным? Возможно. Но зачем прятать себя от посторонних взглядов, ведь ты ещё так молод, свеж, ну и что, что ты слегка покрылся серым налётом, это только снаружи. Свернувшись в клубок, ты возвышаешься над самым дном, и принижаешься, глядя в глаза высоте. На самом деле ты обычный, ты земной. Тебе свойственны высокомерие, гордость, глупость. Я понял, ты боишься мрачной, ненужной, забытой временем старости, продрогшей до костей, обёрнутых в клетчатое пальто и посыпанных пенициллином? Седой или лысый –это не имеет никакого значения. Сверхнезащищённость, безнадёжность настоящего, трансформация сознания. Мышление лишённое обычной красоты на фоне безветренного дня будет отображаться то ли словами, то ли лаем пьяного торговца, призывающего купить сломанное радио, которое он выдаёт за рабочее. Никто не проходит мимо него, а наоборот, либо от жалости, либо от любопытства, затыкая уши промасленной ватой, идут к нему с чувством глубочайшего спокойствия и превосходства. Преподнося себя во весь рост они в свою очередь не имеют большого желания понять в чём суть происходящего, в этом кухонном чёрно – белом телевизоре, извергающем хриплые, кричащие звуки. Да и картинка вскоре надоест, к тому же антенну давно потеряли при переезде на новую квартиру. Ничего не остается, как погасить ламповый вихрь, созданный находящимся не глубоко, а в самой середине, мечущимся светом, заложником собственной нерасторопности и привычек.
Зубы, чтобы грызть и впиваться друг другу в глотки – их не останется, только ржавые гвозди, вбитые шляпкой вверх, будут позволять не утрачивать былой темперамент – напоминание полусвободной молодости. Морщины – извилистые дороги, приводящие к своему истоку или вводящие в тупик, с каждым годом будут всё чётче и чётче выдалбливать свой силуэт на твоём теле. Все складки станут чёткими и напомнят тебе резиновый шланг от пылесоса. Пылесос. Чем ближе ты находишься к нему, тем больше вероятность попасть внутрь и стать ничтожным организмом, разлагающимся от ненависти к тысячам другим таким же, как и ты. Но стоит ли стоят на периферии? Думай сам. Тебе лучше знать. Постой! Кто там в твоём отражении? Так это же… я.