Эта невыносимая тяжесть на сердце мешала ему поднять руку и постучать в дверь. Память обвила руками его колени, повисла на них, и не давала сделать ни шагу. Ни вперед, ни назад – он путешествовал во времени, возвращаясь в свой личный и неприкосновенный ад, с личными демонами…
«…Дождь, благословенный дождь. Может хоть он прибьет эту проклятую пыль, поднятую тысячами ног. Может хоть он ненадолго заглушит запах гари и крови.
Рядом с ним были его верные товарищи. Рядом с ним были его верные враги – раненые, но больше мертвых, и это сражение выиграли они, те, кто умер, тот, кому не надо теперь оплакивать ушедших…
…Сейчас бы сигаретку! И сесть куда-нибудь, отдохнуть и забыть, забыться на пять минут, только на пять!
— Федор, подойди-ка сюда! А это случайно не твой друг детства? – Он повернул голову. Вполне может быть, он всегда был отчаянным храбрецом, кому же еще быть в самой гуще сражения. Только бы был жив!.. Иначе он не сможет смотреть его матери в лицо…»
Казалось, его зубы не выдержат напряжения и рассыплются в пыль. Ну же, будь мужчиной! Постучись и скажи его матери!…
«…Только почему же его зовут на ту сторону поля? Неужели его друг так далеко забрался? С него станется – всегда был чертенком! Стон, хриплый кашель…ЖИВ! Ей-богу, жив!!! И рана несерьезная, наверное, его оглушило взрывом. Подбежать, обнять… и вздохнуть спокой…
— Федор. Смотри. ЭТО лежало у него в планшетке.
— Фух, а что… что это?! – Не может быть! Не может! Он не мог!Только не он, не его друг детства, да сколько раз они ели пирожки его матери!
-Это? – Циничная и понимающая усмешка. – Это пропавшая карта наших диспозиций. Из-за которой мы чуть было не отправились к чертям гореть, мне с моими грехами в рай – ну никак…
— Это не то, что ты думаешь, мне..- Как же он раньше не замечал до чего визглив голос у друга его детства. Чер-р-рт! Какой же он тяжелый, этот трижды проклятый пистолет!..
…Его будто бы оглушили. Неужели это от выстрела? Вряд ли… Может от грохота его наивности, рассыпавшейся в прах?
-Приговор приведен в исполнение. – Он поднял свои воспаленные глаза на своих товарищей, которым уже никогда не сможет доверять до конца. И встретился с прямыми, злыми взглядами.
— Не волнуйся, Федор. Мы ничего не видели. – Плевок, как пощечина. – Скотина! Отправляйся в ад!..»
На стук радостно выбежала старушка, сухонькая, чистенькая, с черными тенями залегшими под живыми и яркими, как никогда, глазами.
— Федор! А где.. Где же сыночек мой? Не молчи Федор! Нет! Не смей опускать глаза… Нет. Не может быть…Это просто не может быть. – Старушка сгорбилась, будто бы выцвела и пошаркала в дом. Он вошел за ней, стал перед ней и стеной, с которой на него весело и задорно смотрел друг его детства.
— Ты весь седой, как и я… Только я от старости. А ты? От чего ты? Что же натворила с вами война, деточки мои? – глухо застонала старушка, со скрипом, будто бы и связки расплелись без ее сына, стали не нужны.- Это взамен твоего друга, Федор. Седина взамен друга твоего детства, с которым ты распрощался на том поле боя…
— Да. – И не важно, что на том поле боя он распрощался с верой, с истовой верой во что-то цельное, единое и нерушимое. Со своими идеалами и надеждами…
— Как он погиб?- И неважно, что его друг оказался предателем, его голову убелил не он, а именно та горечь, весь остаток войны разъедавшая его внутренности. Как он мог? Как он мог?! Каонмогкаконмогкаонмог?
-Как герой. Как самый настоящий герой…
