Часть II. Дети
* 1 *
Машина подъехала к воротам. Эмма вышла из нее, скрипнула калиткой и вошла в лес, в глубине которого, прячась среди листвы старых деревьев, виднелся знакомый дом. Она приехала в гости, туда, где когда-то жила в юности, и где ее всегда ждали. Прошло много времени, и она очень волновалась, что ничего не узнает, не вспомнит, да и вообще, что все перестроили, лес окультурили, посадили английский газон, поставили модную мебель для улицы, отгородились глухими заборами и расслабились. Она также не знала, кто живет теперь в этом доме, а потому на короткое «Приезжай» в телеграмме, долго смотрела, понимая, что ее зовут просто так, на чай с конфетами.
— Обе — дать! – прозвучал голос откуда-то из дома, настойчиво, но допускающий некоторое промедление.
Эмма оглянулась, ища к кому это относиться, и в ту же минуту увидела, как две девочки сломя голову подкатили на велосипедах к калитке и на ходу перекинувшись:
— Пока…
— Пока, до вечера, — одна из них влетела на участок. Соскочив с велосипеда и пристроив его к дереву, девочка спокойным шагом пошла к дому. Это был нескладный мелкий подросток женского пола, с пакетом в руке, который всем своим видом демонстрировал, что никуда и не уходил, а шатается здесь по участку с самого утра.
— Привет, — обратилась к ней Эмма, в надежде завязать разговор и заявить о своем появлении. – А что это у тебя в пакете?
Девочка лишь слегка оглянулась, посмотрела сквозь нее куда-то в даль, как будто никого не видела и, мотнув головой, стала быстро удаляться.
Оставленная без внимания, Эмма почувствовала некоторую обиду от такой невоспитанности. Однако, неожиданно она все-таки услышала откуда-то из-за деревьев:
— Лопатка и совки. Мы закапывали клад, — прозвучал удаляющийся голос.
Эмма вздохнула — разговор был закончен сам собой — и сосредоточилась в каком направлении ей идти.
— Обе-дать! – прозвучал тот же голос, но уже более настойчиво.
Решив, что будет несколько бестактно появляться к обеду без приглашения, Эмма подумала переждать обеденный час и появиться чуть позже, а пока поблуждать по лесу и саду. Разглядев впереди некую забавную постройку и какое-то там движение, она направилась по дорожке вглубь леса. Трава была не высокой, и идти было легко, ноги ступали между земляничными кустами, мать-и-мачехой и сиреневыми головками клевера, пахло свежестью и сухой травой. Неожиданно сзади раздалось какое-то необычное жужжание. Эмма обернулась и увидела двух маленьких детей, мальчика и девочку, направляющихся прямо на нее на аккумуляторном детском джипе. Перед джипом, попрыгивая и оглядываясь, бежала задыхающаяся трясогузка, рискующая попасть под колеса. Она упрямо не желала сдаваться. Тоненький прозрачный мальчик с хитрыми знающими глазами, которому на вид было года четыре, управлял машиной легко и отрешенно. Девочка лет 3х сидела рядом, с крепким и уверенным взглядом, решительно сжимая подмышкой двух рыжих котят. Подпрыгивая на кочках, дети не издавали ни единого звука, только вздрагивали бантики и рюшки. Наконец, взъерошенная трясогузка, признав поражение, взлетела в последнюю минуту. Парочка на большой скорости пронеслась в нескольких сантиметрах от Эммы, а затем зигзагами ловко запетляла дальше между деревьев. Эмма решила для себя, что это очень самостоятельные и красивые дети, однако, достаточно самоуверенные и вредные, так как явно хотели ее напугать. Ей бы очень хотелось приостановить их и рассмотреть поближе, узнать хотя бы, чьи они, и где их родители. Но дети уже давно умчались, как будто их и не было.
Эмма продолжила свой путь вглубь леса, пока не подошла к большому шалашу, построенному из веток и палок и покрытому сверху сухими листьями. В шалаше кто-то копошился, и не один. Поскольку ей уже давно хотелось вступить в беседу с обитателями дома, то она с радостью направилась к постройке, чтобы хоть с кем-нибудь познакомиться и навести предварительные справки о здешнем месте. Вскоре, из шалаша вылезло маленькое чудное создание с разукрашенным краской лицом и с пером в золотистых локонах.
— Как тебя зовут, детка? – ласково обратилась к ней Эмма.
— Белый Волос, — прошептала крошка и захлопала глазами, прекрасно зная, что маленьким детям нельзя разговаривать с посторонними.
— Ты здесь одна или с друзьями? – Эмма присела на корточки перед Белым Волосом.
— Здесь еще моя лошадь, — девочка указала на большого старого боксера, совсем не подозревающего о том, что является индейской лошадью, и потому мирно дремавшего не далеко от шалаша. Тем не менее, в шалаше был кто-то еще и явно следил за разговором. Эмме стало тревожно, но она решила продолжить разговор:
— А почему ты не идешь обедать? По-моему, всех зовут.
— Нас не зовут, мы там не живем, — ответил голос из шалаша.
— А где же вы живете? – удивилась Эмма.
— Здесь. А с теми мы враждуем, — снова пояснил голос.
— А понятно, — Эмма включилась в игру и вытянула шею, чтобы разглядеть того, кто был в шалаше. – Значит вы индейцы. А кто же живет в доме?
— Бледнолицые — это мама и бабушка, — прошептала златокудрая крошка и вздохнула. Было очевидно, что ей давно хотелось закурить трубку мира с бледнолицыми родственниками и стащить со стола сушки с конфетами, но кто-то в шалаше ей мешал.
— Обе-дать, — снова прозвучал настойчиво голос из дома.
Эмма встала, отряхнула юбку от мелких еловых иголок и оглянулась, размышляя о том, что если все-таки отвести малышку в дом, хотя бы на обед. Однако, рядом с ней неожиданно оказалась высокая тонкая девушка с бледным лицом и большими глазами. Было также очевидно, что это не она пряталась в шалаше. Девушка была необыкновенно красива, но ее мраморной красоты веяло холодом.
— Не желаете ли билет? – спросила девушка.
Эмма оглянулась по сторонам в поисках того, к кому это могло бы быть адресовано, но поняла, что обращаются к ней. Подумав, она ответила:
— Да, пожалуй. Сколько стоит?
— 10 копеек, — ответила девушка без всяких эмоций и протянула тонкой музыкальной рукой голубой узкий листок
— А куда я могу с ним пройти? – поинтересовалась Эмма, разглядывая узкую бумажную полоску без опознавательных знаков.
— Куда угодно. Сегодня спектакль.
— Да! Как это интересно, — Эмма была искренне обрадована побывать хоть в каком-то местном обществе и уточнила: – А во сколько?
— Вечером, когда все соберутся, — ответила девушка и повернулась, чтобы уйти к дому.
— А что за представление? Кто будет исполнять? – Не унималась Эмма, догоняя девушку.
— Пьеса написана давно, роли распределены, есть декорации, костюмы, исполнители, штора повешена между двух деревьев, но все время падает. Стулья уже тоже поставлены. Участвуют дети, для взрослых буфет с ситро, конфетами и печеньем. Сестра будет спать, она еще маленькая, — девушка остановилась, покачала головой и сказала: — Не ходите за мной, Вам совсем в другую сторону, – и добавила: — Вам туда.
Эмма послушно направилась в указанном направлении, и, обогнув дом у Стеклянной террасы, оказалась на небольшой поляне, окруженной осинами и молодой порослью рябин.
* 2 *
На поляне в два ряда были выставлены разнородные стулья, кресла, скамейки и табуретки, образуя импровизированный зрительный зал. Между двумя деревьями, на чуть провисшей веревке висела ярко синяя штора, сдвинутая в одну сторону и открывающая сцену, где вероятно и должен был состояться вечерний спектакль. Было тихо и пустынно. Над сценой кружили желтые бабочки-лимонницы.
Эмма пригляделась, надеясь рассмотреть декорации, но ничего не увидела, кроме большой коробки с нарядами, старыми соломенными шляпами, пестрыми юбками и детскими игрушками из папье-маше. Однако, заглянув за штору, она обнаружила большое зеркало, рядом с которым стоял мальчик лет двенадцати и отрабатывал балетные па. Она решила ему не мешать и присела на один из плетеных стульев. Мальчик был полностью сосредоточен на себе и не замечал Эмму, повторяя одни и те же движения.
— Здравствуй, — прозвучал тоненький голосок.
Эмма повернула голову и встретилась взглядом с маленькой девочкой, которая примостилась рядом в большом кресле, таком большом, что девочка в нем почти терялась. Взгляд ее был пытливый и внимательный, в руках она держала сломанную куклу, а на ремешке через плечо висел старинный фотоаппарат.
«Сколько здесь девочек, бабье царство», — подумала Эмма и улыбнулась. – Ты кто?
Девочка быстро взяла фотоаппарат и сделала снимок, а потом сказала:
— А у меня будет твой портрет, — девочка была худенькая, с тонкими волосиками, из которых наверху была сделана косичка, затянутая в петельку мятым бантиком. На ней было клетчатое платье и чулки на резинках. – Я здесь живу.
— А кто этот мальчик? – Эмма кивнула в сторону сцены. – Он выступает сегодня?
— Мне нравится, что ты задаешь много вопросов, значит, тебе интересно. И значит, меня кто-то, наконец, выслушает. Я никак не успеваю всем все объяснить – все куда-то все-время торопятся. А тебе я все смогу рассказать подробно.
Эмма с удовольствием приготовилась слушать.
— Вам она нравится? — девочка начала играть со сломанной куклой. – Эту куклу мне купила мама, а я упала и разбила ее, — объясняла она грустно, — теперь у нее расколота голова и все время выскакивают глаза.
Эмма сочувственно улыбнулась:
— А как зовут твою куклу?
— Эмма, — ответила девочка и бросила хитрый взгляд на свою собеседницу.
От неожиданности Эмма растерялась и, посмотрев на разбитую игрушку, слегка поежилась. Возникла пауза.
— Здесь всех кукол зовут Эммами. Но не все они разбиваются, как моя, — пояснила девочка и добавила: — Ты можешь ее починить?
Эмма решительно покачала головой:
— Мне кажется, тут нужен мастер, чтобы все склеить.
— А мне кажется, не так. Мне кажется, что если бы я была на твоем месте, я бы легко могла ее починить. Вот. — Неожиданно девочка с мятым бантиком подалась вперед и радостно сказала: — Смотри, дети едут. Я за них всегда переживаю.
В это время на поляну вновь выкатил джип и резко затормозил около них. В нем красовалась все та же парочка: тоненький мальчик и крепкая девочка, с серьезными лицами, на которых теперь отражалось крайнее любопытство. Мальчик быстро выскочил из джипа и подошел к девочке с мятым бантиком.
— Я тебя знаю, — он резко взял у нее разбитую куклу, кинул в машину, вскочил обратно, и через секунду они уже умчались куда-то в осины и рябины, не обращая ни малейшего внимания ни на какие лесные препятствия, да и, вообще, ни на какие другие.
— Он все чинит. Он умеет. Только не любит пуговицы, — пояснила девочка с мятым бантиком. – Мне, кажется, эти дети чем-то на меня похожи, – продолжала она. – На самом деле, это не удивительно. А там, — она кивнула на танцующего мальчика и заболтала ногами, — мой брат. Он учится в балетной школе при самом знаменитом театре. Вот.
— Он очень хорошо танцует, он станет, наверное, известным танцором, — Эмма пыталась уследить за родственной линией, хотя чувствовала, что это ей слабо удается.
— Нет, — протянула девочка. – Он погиб на войне, когда ему исполнилось восемнадцать, и я его вообще не знаю, только это, — и она достала из кармашка пожелтевшую фотографию восемнадцатилетнего юноши с грустными глазами.
Эмма внимательно посмотрела на фотографию и вспомнила, что уже видела ее в этом доме, давно-давно, когда еще жила здесь ребенком. Фотография висела на стене, в металлической рамочке, рядом со старым сервантом.
— Пойдем к бабушке, — девочка выбралась из кресла и потянула ее за руку.
Недалеко в кресле сидела старая женщина, та, которая ходила в черной юбке, и смотрела на мир со вздохом. Она задумчиво разглаживала на коленях мятый листок бумаги.
— Она читает письмо от моего брата. Я знаю, что там написано. Там написано: «Милая моя бабушка, ничего не бойся, я тебя защищу, а когда я вернусь, мы будем пить час с твоими сушками». Вот что там написано, и она все время это читает и очень ждет его. Только все получится по-другому, – девочка улыбнулась, подпрыгнула на одной ноги и побежала к дому. – А Вам дали билет?
Эмма хотела ответить, но отвечать уже было некому, так как девочка с бантиком скрылась среди деревьев.
«Как здесь все чудно, одни дети, все перепутано и безвременно», — она почувствовала, что время где-то нарушило свое движение, смешав прошлое и настоящее.
Недалеко от дома Эмма разглядела группку людей, которые обедали за столом на улице, и решила, наконец, подойти к столу, объявиться и присоединиться к ним. Она окончательно запуталась в детях и происходящих здесь событиях, не говоря о том, что не отказалась бы и от чашки чая с конфетами.
* 3 *
За столом сидели три женщины и четыре ребенка. Детей кормили с ложки. Одни как галчата открывали рты, другие отворачивались, тогда их завлекали разговорами. Среди детей Эмма узнала парочку на джипе, белокурого ангелочка с боевой индейской раскраской и новую глазастую удивленную девочку, послушно открывающую рот навстречу ложке с супом. Суп выдавался из одной большой супницы, стоящей посередине стола, всем детям по очереди крупной и уверенной женщиной, той, которая никому не доверяла. Она была одета в большой передник поверх цветастого платья. Другая женщина, та, которая ходила в зеленых костюмах и была сумасбродной и тщеславной, быстро печатала на пишущей машинке. Периодически она поднимала глаза поверх очков и говорила быстро молодым голосом, деловито обращаясь к детям и остальным взрослым:
— А ребенка нашли в дупле, вытащили и решили отнести в дом, чтобы он жил вместе со всеми нами.
— Ешь, — ложка проделывала круг и набирала новую порцию.
— А потом, все шли по дорожке и пели веселую песню, — продолжала та, которая ходила в зеленых костюмах. – А впереди всех шел большой лев…
— А за ним шла жена льва,..- сказал кто-то из детей.
— А потом шла мама в большой красивой шляпе с цветами,.. — мечтательно заметила та, которая ходила в зеленых костюмах, и вздохнула.
— Нет, — категорически прервала ее глазастая девочка. – Мама была без шляпы. Шляпа на нее не налезает, потому что у нее от меня голова распухла.
— Птицы кружили над ними, бабочки порхали в ярком свете,.. — стучали молоточки печатной машинки.
— Ты же сказала, что была ночь, — снова возразила глазастая удивленная девочка и недовольно отвернулась от ложки.
— Ешь, — строго сказала та, которая никому не доверяла, и с укором посмотрела в сторону той, которая ходила в зеленых костюмах и допустила такой промах.
— Порхали в ярком свете луны, — быстро продолжила та.
— А бабочки ночью не порхают, а спят в цветах, как в домиках, — не унималась настойчивая глазастая девочка. – Ты так сама говорила вчера, я помню.
— А это были ночные бабочки, — снова нашлась та, которая рассказывала сказки.
— Есть такие ночные бабочки, мотыльки называются,.. — вступил тоненький мальчик с джипа, который не любил пуговиц, но не договорил, так как ложка супа заполнила рот.
Та, которая рассказывала сказки, с благодарностью посмотрела на него и продолжила:
— И все шли по дорожке домой и весело пели,.. — стучала в такт ее словам печатная машинка.
— О-ля-ля, о-ля-ля, — заголосили все дети с полными ртами, так как по всей вероятности историю эту слушали уже не первый раз.
— А потом дети принесли морковку и вставили снеговику нос, — неожиданно вступила третья женщина, которая была помоложе первых двух, и была глухая. Ей тоже хотелось участвовать и что-нибудь рассказать, т.к. она много читала и много знала и была одинока. Однако, ее история была другая, про снеговика и морковку, поэтому все повернулись и укоризненно посмотрели на нее, а самая маленькая девочка, та, которая каталась на джипе с котятами, протянула:
— Не-ет, это про друго-ое, это про зи-иму,… — и бросила хлебную корочку назойливой трясогузке, разгуливавшей вокруг стола.
И тогда та, которая была глухая, поняла, что вступила не к месту, замолчала и улыбнулась, незаметно стащив у тоненького мальчика баранку. Мальчик решительно снял нагрудник, давая понять, что его трапеза завершена, и спросил, обращаясь в никуда:
— А там что? – все посмотрели на него, а затем туда, куда он смотрел.
Прозрачный мальчик, который не любил пуговиц, смотрел на синее небо, где не было никаких облаков. Та, которая ходила в зеленых костюмах, прекратила печатать и молча взглянула наверх поверх очков. Затем, пожав плечами, она снова принялась за свою работу, ничего не ответив. Та, которая была глухая, хотела высказать свое предположение, так как много читала и имела свое мнение, но ее перебила та, которая никому не доверяла, словами: «А,…все это ерунда. Ничего там нет, что бы ни говорили», затем отрезала кусок колбасы и сунула рыжему котенку, которого самая маленькая девочка по-прежнему крепко держала под мышкой, как градусник.
— Небо, — равнодушно сказал белокурый ангелочек с боевой раскраской, заглотив последнюю ложку.
— А дальше? — продолжал мальчик и сощурил хитрые глаза.
— Еще небо, — сказала глазастая девочка абсолютно в этом уверенная и посмотрела наверх еще раз.
— А дальше? – настаивал мальчик.
— Космос, — гордо сказал ангелочек с боевой раскраской, никуда не посмотрев, а положив еще одну баранку в солидное строение, отдаленно напоминающее забор, который они с глазастой девочкой успели за время своей трапезы построить на столе между своими тарелками.
— А дальше? – не унимался тоненький мальчик и встал ногами на лавке.
Все тут же стали его усаживать обратно, стыдить, и приводить примеры, поскольку стоять ногами там, где сидят, считалось неприличным. Воспользовшись замешательством, та, которая была глухая, успела вставить:
— А дальше звезды, солнца, галактики, я знаю, я читала…
— А дальше? – мальчик почти чуть не плакал.
Та, которая ходила в зеленых костюмах, остановилась, сняла очки, внимательно посмотрела на мальчика и спросила молодым голосом:
— А знаешь, что дальше? – и помолчав уверенно договорила: — Бог.
Мальчик замолчал, словно удовлетворился ответом, но затем тихо прошептал:
— Ну, а дальше, дальше что?
Все устало молчали и смотрели на него. Супница была пуста, печатная машинка молчала, а над столом жужжала муха. Тогда та, которая никому не доверяла, прищурив глаза и внимательно посмотрев ему в глаза, сказала:
— А ты сам скажи, что дальше.
Все повернули головы в его сторону. Мальчик встал, взял свою спутницу с котятами за руку, усадил в джип, временно припаркованный у обеденного стола, забрался в него сам, и, уже заурчав мотором, громко крикнул, куда-то высоко в небо, всей собравшейся компании:
— А дальше – забор! – И машина вновь исчезла между деревьями.
Вся компания вернулась к своим делам, ничуть не потревоженная стремительным удалением детей. Та, которая ходила в зеленых костюмах, продолжала печатать на машинке, одновременно зажимая телефонную трубку плечом, и ведя с кем-то эмоциональную беседу, восторгаясь и возмущаясь. Та, которая была глухая, запела высоким голоском, рассматривая поддельные украшения на тонких голубоватых пальцах несостарившихся рук, а та, которая никому не доверяла, начала пить чай с баранками и смотреть куда-то в даль сквозь елки, сосны и кустарники… Глазастая девочка и та, которая была в боевой раскраске, поняли, что уже не нужны как объекты кормления, сползли со стульев и исчезли в доме.
Эмма решила воспользоваться моментом, подойти к столу, наконец, объявив о своем приезде, и пообщаться с дачными жителями пока нет детей. Она улыбнулась, сделала несколько шагов вперед, но никаких приветствий сказать не успела, так как в это время чей-то звонкий детский голосок закричал: «Пожар! Пожар!» и все засуетились и забегали, не обращая на Эмму ни малейшего внимания.
Та, которая ходила в зеленых костюмах, тут же стала звонить в пожарную службу, представляться уверенным голосом и вызывать все возможные машины, всех пожарных и их руководство. Та, которая была глухая, почему-то обрадовалась, заинтересовалась и стала немедленно писать письмо дальним родственникам о происходящем неприятном событии. Та, которая никому не доверяла, быстро сбегала в дом, набрала воду в друшлак и выбежала в направлении пожара, однако вернулась затем обратно, чтобы набрать воду снова.
* 4 *
Эмма повернулась в сторону голубого дымка в лесу, недалеко от пин-понговского стола и побежала туда, понимая, что быстрее всех доберется к источнику дыма и выяснит в чем дело.
Она оказалась у небольшого костра из еловых шишек и веток, рядом с которым стоял высокий худой сероглазый мальчик с рубашке и шортах. Он жег бумаги. Эмма подошла к нему и поздоровалась. Мальчик приветливо улыбнулся в ответ, продолжая кидать в костер пачки исписанных листков. Она взяла один из них и увидела формулы, много формул. Они покрывали бумажные листы как иероглифы, совершенно ей неведомые.
— Что это? – спросила Эмма, отметив про себя, что надо было бы сначала поздороваться.
— Мои расчеты. — улыбнулся мальчик и добавил как-то вскользь: — Я- математик.
— «Я — математик» Роберт Виннер, — Эмма вспомнила корешок одной из отцовских книг по физике и математике, которые стояли на полке его книжного шкафа в большой комнате.
Мальчик с интересом посмотрел на нее и проговорил:
— Да-да, совершенно верно, но мне, кажется, это было несколько позже.
— Позже чего?
Мальчик не ответил и разговор прервался. Эмма подняла крышку от обувной коробки, на которую случайно наступила. На внутренней ее стороне она разглядела мальчишечий рисунок карандашом. Потом она оглянулась и с удивлением обнаружила большое количество других похожих рисунков, разбросанных повсюду, на клочках бумаги, на целых листках, на картонках. Везде были танки, пушки, солдаты и взрывы.
— Что это? – удивилась Эмма их множественности.
— Война, — сказал мальчик и вздохнул. – А это мой брат. Он остался там, — добавил он и вытащил фотографию, которую Эмма уже видела у девочки с мятым бантиком, фотографию восемнадцатилетнего юноши с грустными глазами.
— Нет, — Эмма решила успокоить сероглазого мальчика, замотала головой и спешно заговорила: – Твой брат там, на сцене, репетирует перед спектаклем, он танцует. Я его видела, ты ошибся. Я точно его видела!
Мальчик задумчиво посмотрел на нее, потом вернулся к своему занятию, подбросив еще несколько рисунков в костер, а затем сказал:
— Вы и меня видите…
Эмма пожала плечами и огляделась в поисках места, куда бы сесть. Она примостилась на лавочке около пин-понговского стола и увидела на зеленой траве стихи на тетрадных страницах.
— Это тоже твое?
Мальчик оживился:
— Давайте вместе сочинять, прямо сейчас. Я начинаю, Вы продолжаете.
Эмма с сомнением подумала о своих поэтических способностях, однако, решила согласиться, поскольку ей показалось это забавным. Она кивнула головой и приготовилась.
Мальчик обрадовался и начал:
А потом, забыв про утомленье,
Застучал по крыше летний дождь,
И пропало наше отчужденье…
Он остановился и выжидательно посмотрел на Эмму. Она растерялась, так как не очень могла сразу сориентироваться, что же там произошло до того, как застучал летний дождь, однако слова выскочили сами:
Улетело в поле, не найдешь.
Мальчик одобрительно кивнул головой и продолжил:
И взглянув в усталые глаза друг другу,
Поняли – забыли мы давно
Прелесть встречи равную испугу,..
Выпить захотелось нам вино, — проговорила Эмма последнюю строчку, громко и уверенно.
— Правильнее, конечно, сказать «вина», — поправил мальчик, но тут же добавил. – Но тогда не будет рифмоваться. Ничего, и так неплохо. Это будет поэтическая особенность. Продолжим.
И он продолжил:
Положила руки мне на плечи
Выдохнула тихое «Прости»,
Догорали звезды словно свечи,..
Эмма на секунду задумалась, потом радостно воскликнула:
До утра нам пели соловьи.
Они смеялись, крайне довольные выдумке, подбрасывали бумажные листки в костер, которые тут же превращались в голубой дым и исчезали где-то высоко в небе. Над ними шумел лес и светило солнце.
— А вот еще, — сказал мальчик и прочитал:
Вот я весь. Я вышел на подмостки.
Прислонясь к дверному косяку,
Я ловлю в далёком отголоске
То, что будет на моём веку.
Это шум вдали идущих действий.
Я играю в них во всех пяти.
Я один. Всё тонет в фарисействе.
Жизнь прожить – не поле перейти.
— И это тоже ты? – удивилась Эмма.
— Нет, что Вы, — засмеялся мальчик. – Это уже известный, великий поэт нашего века. Вы разве не читали?
Эмма не была уверена в своих познаниях, поэтому решила чуть-чуть отвлечься от поэзии и спросила:
— Зачем ты все это сжигаешь?
— Чтобы им было меньше забот. Это никому не нужно.
Эмма вдруг подумала, что он наверное прав. Ей не было от этого странно, и она даже еще рьянее начала помогать ему, но все-таки почему-то было грустно, и она незаметно сунула несколько листков в карман.
— Смотри, смотри, я их знаю, какой же он стал беспомощный! – воскликнул мальчик, и Эмма повернула голову в сторону лесной дорожки, уходящей от дома вглубь леса.
* 5 *
По дорожке шла та самая девочка-подросток, с которой Эмма столкнулась в самом начале у калитки. На этот раз она была без велосипеда и без пакета с совками для откапывания кладов. Впереди она толкала кресло на больших колесах, в котором сидел пожилой человек в вязанной черной кофте, широких синих штанах, в тапочках и в серой шапочке-колпачке. Старик что-то методично объяснял ей, пытаясь крутить недвигающейся шеей, а девочка-подросток громко пела, вертя головой по сторонам.
Пела она обо всем, что приходило ей в голову — о птицах, о цветах, о собаках и кошках. Выглядела она вполне счастливой и удовлетворенной. Потом в своей песне девочка стала обращаться к кому-то на «ты» и начала петь о любви. Но о любви она ничего не знала, поэтому со своих песен перешла на чужие и сначала попробовала высоко взять «…я вижу мачту корабля, и ты на палубе…», но голос сорвался, и она перешла на «со мною вот, что происходит, совсем не та ко мне приходит…». Однако, уверенности в том, кто именно должен к ней прийти, у нее не было, поэтому она вскоре снова вернулась к началу и запела про ежей. Старик был недоволен ситуацией, поскольку явно утомился от ее музыкального исполнения и хотел обедать.
Девочка-подросток, наконец, опустила голову и поняла, что ее спутник что-то говорил ей. Она остановилась, села напротив него на корточки и внимательно посмотрела ему в глаза.
— Мне так скучно, я чувствую себя такой одинокой, — вздохнула она и погладила его по большой узловатой руке.
Недовольство в глазах старика уступило место заботливому взгляду, глаза наполнились слезами, и он ласково сказал:
— Это пройдет, ведь ты очень юная. А в твоем возрасте все девочки кажутся себе особенными и неповторимыми. Но взрослые обычно этого не видят, так как им надо работать и выяснять отношения. Вот ты и решила, что ты одинока. Но ты пока не одинока, тебе это не ведомо, ты это поймешь значительно позже, потом. Это еще только все будет.
Девочка-подросток мало что поняла из того, что сказал старик. Ей вообще казалось, что взрослые слишком заняты скучными бытовыми проблемами и поэтому все упрощают, судят обо всем крайне поверхностно, и совсем не видят сути и первопричин. Она встала и, неожиданно сделав реверанс, воскликнула:
— Вот твой билет, ты идешь на концерт, — и протянула ему ореховый лист. — Концерт начинается! Выступаю я!
Не обратив внимания на протесты старика, на его отчаянное мотание головой и хрипатое возмущение, она начала танцевать вокруг кресла, аккомпанируя себе тонким срывающимся голоском, сбивающимся от перехвата дыхания.
Она выделывала какие-то замысловатые и нескладные па ногами, поднимала высоко над головой руки, замирала на паузу и пускалась в обратную сторону. Танцующая девочка меняла ритмы и настроения: яростная цыганская пляска с попыткой нескладно дергать плечами и сверкать глазами сменялась строгим испанским фламенко, тогда глаза ее становились темными и сосредоточенными, а брови нахмуренными. Потом она резко переходила в «Лебединое озеро», и ее лебедь трагически умирал на зеленой траве у ног старика, и глаза ее тогда становились голубыми и печальными. Потом она вновь вскакивала и делала ласточки и скрещивала ноги, а периодически, она резко разворачивала кресло то вправо, то влево, явно ощущая отчаянную нехватку равноценного ей партнера и пытаясь тем самым привлечь старика хотя бы к пассивному участию в ее танце. Он охал, ахал, что-то беспомощно вскрикивал, пытался ругаться и звать на помощь ту, которая никому не доверяла, чтобы она скорее пришла и избавила его от этого навязчивого танцующего подростка.
«Убери ее! Убери ее!» – кричал он, но его никто не слышал, и тогда он беззвучно и устало смеялся, сотрясаясь всем телом и кашляя.
Танцующая девочка подпрыгивала на колени к старику, заглядывала в его водянистые глаза, обнимала за шею, целовала в щетинистую щеку, на секунду застывала, потом вскакивала и снова кружила вокруг него по лесу. Ей так хотелось танцевать, и хотелось петь, но никого не было, перед кем она могла бы выступать день и ночь, а был один старик в кресле, которого можно было увезти по дорожке от дома в лес, потому что той, которая никому не доверяла, было все все равно. Кроме того, она была очень занята всеми детьми.
Наконец, девочка остановилась. Старик тихо сидел и смотрел сквозь нее, наверное вспоминая свое детство или юность, или вообще ничего не вспоминая – просто спал с открытыми глазами.
Девочка тяжело дышала, а на лице застыла томная маска Иссидоры Дункан. Потом она снова ожила и посмотрела на старика.
— Концерт окончен, – сказала она, забрала обратно ореховый лист, который в качестве билета старик послушно держал в руке, и выбросила в траву. – Выброси его. Он тебе уже не нужен.
Танцующая девочка вздохнула, резко развернула кресло и быстро побежала, толкая его перед собой, по дорожке в сторону дома, не придавая значение тому, что кресло, да и старик вместе с ним, подпрыгивают и сотрясаются на кочках, ямах и корнях, толстыми жгутами вылезающими из-под земли. Старик все терпеливо сносил, так как знал, что еще чуть-чуть и он уже будет дома, будет есть горячий суп со сметаной, помидоры с луком и черным перцем, будет гонять палкой старого боксера, и та, которая никому не доверяет, сильная и самодостаточная, наконец, увидит и услышит его.
Эмма в недоумении смотрела им вслед, но они так и не заметили ее, наблюдающую за ними из-за деревьев. Немного поразмыслив и решив, что в лесу она уже все изведала, Эмма приняла решение зайти в дом и побродить по старым и хорошо знакомым комнатам, хотя бы чуть-чуть, теша себя надеждой, что все-таки ее заметят и пригласят к столу.
