Владику, Юлику, Ире, Аленке, Юлечке, Маше, Санечке, Мигелю, Нике и Данечке посвящается
На мощной колонне храма сидит малая птичка. На улице дети
из грязи строят неприступные
замки. Сколько хлопот около
этой забавы! Дождь за ночь
размыл их твердыни, и конь
прошел через их стены. Но
пусть пока дети строят
замок из грязи, и на колонне пусть
сидит малая птичка.
Направляясь к храму, я не подойду
к колонне и обойду стороной
детские замки.
Н. Рерих, 1920 г.
Когда взрослые хотят погрустить, они возвращаются в места, где прошло их детство.
Часть I. Взрослые
Дом еще назывался дачей, был большой и стоял в лесу. Глухих заборов в дачном поселке не было, поэтому казалось, что все было общее, как на ладони – усадьбы, деревья, лесочки, бесчисленные гамаки с качелями, велосипеды, плетеные кресла и столы с чаем, дети и животные. Жили в основном только летом, а на зиму дом сдавали или нанимали сторожей, чтобы дом был теплый и живой. В доме всегда жили кошки, собаки, черепахи, ежи, птицы, а также дети и взрослые. Кошки всегда плодились, однако, никого не топили, все имели право на жизнь, и котята, обласканные и затисканные детьми, всегда самостоятельно исчезали в пространстве. Тогда кошки тоскливо мяукали и начинали заботливо переключать свой материнский инстинкт, ежедневно принося детям к завтраку мышей и кротов. Собаки породистые, купленные хозяевами за приличные деньги, постепенно скрещивались с приблудными, и давали приплод, который тоже имел право на существование. Черепахи в конце лета обычно уползали и терялись в траве, зато их находили весной, в мае. Они, нарушая все законы своего вида, почему-то пробуждались и продолжали жить со всеми. Ежи прибегали вечерами, сопя носом, пить молоко и таскать хлеб. Птицы дружили с белками, и их все кормили.
Жить было весело, так как людей было много, и никто друг на друга не обижался. Взрослые дружили с детьми. Детей часто баловали, им шили наряды и пели песни, наряжали новогодние елки, дарили подарки и долго и настойчиво лечили, если те болели. Но любовь распределялась не всегда равномерно, и иногда детям приходилось самим догадываться, что взрослые их все-таки любят. Дети прекрасно понимали, что взрослые просто очень устают после работы, и никак не могут решить свои личные проблемы, и, скорее всего, скоро вернутся домой и все будет хорошо, вот только доделают свои дела и займутся ими. Иногда взрослые давали детям не то, что те ждали, редко обнимали их и совсем не говорили им о том, какие они красивые, умные и замечательные, поэтому потом детям приходилось справляться самим со своими комплексами и узнавать о себе много неожиданного от других людей. Но все-таки, взрослые старались детей специально не травмировать, громко на них не кричать и не использовать обидные слова. В целом, дети были правы – взрослые, конечно же, любили их и даже пытались понять, как умели и как могли, поэтому детям потом было очень трудно в жизни. Они думали, что так будет всегда.
Взрослые были свои и чужие. Против чужих никто из своих не возражал, иногда даже бывали рады, их всегда кормили и поили чаем с сушками, внимательно выслушивали и сочувствовали, ничего, однако, не принимая близко в сердцу, искренне пытались уговорить остаться ночевать, а иногда уточняли к кому они приехали и чьи они друзья. Свои взрослые были приличными интеллигентными людьми, старались жить по совести, сильно друг друга не обижать и не завидовать удачливости некоторых. Они сходились, расходились, ссорились и мирились, прощали друг друга, так как все равно все были вместе.
Одна из старших, кареглазая, яркая, сумасбродная и тщеславная, одевавшаяся в зеленые костюмы и платья с широкими юбками, умела говорить на любую тему, любила внимательно выслушивать собеседника, а потом восклицать что-нибудь хвалебное, а иногда обидное, и, когда те обижались, она возмущалась, потом тут же мирилась и все забывала. Она всегда вся кипела: писала, строила, ходила, уверенно держа руки в больших накладных карманах, окружала себя умными талантливыми людьми, была великой интриганкой, ссорила людей и сводила, за что нажила уйму врагов и друзей. Она была богатой, сорила деньгами, всем помогала и содержала и своих, и чужих, и вообще то была хозяйкой и в доме, и в своей жизни.
Ее сестра — другая старшая, но чуть моложе сумасбродной и тщеславной, сероглазая, умная и самодостаточная, ничего никогда не принимала близко к сердцу и редко кого в него допускала. Она не доверяла людям и все ставила под сомнение, красиво и самоуверенно смеялась, исторгая необыкновенную силу и житейскую практичность. Она всегда знала на все ответ, однако, не всегда этой информацией делилась со всеми. Иногда она со смехом садилась за рояль и с легкостью, присущей только талантливому человеку, играла польки, вальсы, высоко вскидывая широкую крепкую кисть и встряхивая русыми волосами. Из-за ее особой внутренней силы и самодостаточности с ней было трудно жить, не просто дружить и всегда надо было держаться на чеку.
Обитатели дачного дома размещались по определенным комнатам, которые носили названия «северная», «южная», «темная», «красная» или «деревянная терраса», «железная терраса»… Названия были нужны, чтобы обозначить местонахождения каждого. Здесь жили сразу три поколения, а иногда и пересекалось четвертое. А кроме них, в доме еще жили приведения, в целом не очень злобные, но часто дающие о себе знать, не причиняя никому никакого вреда. К ним привыкли и против их присутствия тоже не возражали.
Жизнь текла по определенной размеренной схеме, которую никто не утверждал и не придумывал, но она существовала вне всякой зависимости, и ее придерживались все. Среднее поколение и молодежь утром уезжала на работу, чтобы вернуться к ужину. Старшие оставались с детьми, совсем пожилые брались за книги или смотрели в окно, подростки были предоставлены сами себе, но далеко не уходили, разве что в соседский дом. Утром все ждали вечера, чтобы собраться всем за ужином за столом около дома или за другим столом, большим старинным и круглым, на Большой террасе, если шел дождь. Разговоры они вели интересные, животрепещущие, в которых принять участие хотели все, поэтому часто они говорили одновременно, перебивая и споря, не дослушав, но иногда случалось, что они все-таки слышали и понимали друг друга, тогда радостно смеялись и искренне любили друг друга. Та, которая была глухая, но не была старшей, понимала их лучше всех, т.к. читала по губам, но, утомившись следить за ними, начинала петь фальцетным голосом, внезапно нарушая общую беседу. Тогда на нее все оглядывались, шикали и делали соответствующие глаза, беседа возобновлялась, а она замолкала и улыбалась. Взрослые помоложе настаивали, чтобы дети ложились спать в положенное время. Но дети ложились поздно, и их поддерживали самые старшие, а они были мудрые и на мелочи не обращали внимания.
Того, который был тоже старшим и который сидел в кресле, часто забывали под большой сосной, куда его привозили отдохнуть после обеда. Он иногда звал остальных, особенно ту, которая была сильной и самодостаточной, чтобы его тоже подкатили к общему столу, так как он ничего не слышал так далеко, да и собака, большой старый боксер, надоела ему до смерти. За ним посылали детей, и те с удовольствием катили его по кочкам и корням, по лесным дорожкам, что-то пели ему, и выбирали самый дальний путь к дому, через крапиву. Они совсем не знали, как появлялся он после работы на дорожке, высвеченной заходящим солнцем и ведущей от калитки к дому, в белой шляпе и светлом костюме, с портфелем и в очках в тонкой оправе, и шел домой, шурша гравием и убирая ветки. Тогда он мог ходить, работать, делать из коры и скорлупок удивительные игрушки, сажать розы, писать сценарии и создавать детские лагеря. А еще, они все ждали белый рояль, который плыл на «Queen Mary», и который был куплен тем, кто теперь сидел в кресле, в далекой и страшной Америке. Он рассказывал, что в каждую из трех ножек он спрятал золотые украшения с бриллиантами, и плыл этот корабль, плыл…плыл в подарок той, которая была сильной и самодостаточной, но которая никому не доверяла. Потом они прочитали, что «Queen Mary» затонул, а вместе с кораблем и их общая волшебная мечта об иной жизни.
Иногда к ужину кто-нибудь задерживался после работы, тогда другие нервничали и пытались звонить по всем возможным телефонам, сердились и, не найдя их в больницах, расстраивались. А самые старшие смотрели на это без эмоций, не придавали происходящему особого значения, махали рукой, произносили краткое «А,..» и смотрели куда-то в даль. Иногда взрослые ссорились, тогда говорили друг с другом громко, обидно, хлопали дверями и уходили в ночь, думая, что это уже навсегда. Тогда та, которая была самая старшая и мудрая, ходила в черной длинной юбке, была совсем седая, и на мир смотрела со вздохом, говорила тихо: «Ну, зачем вы так… Ведь это неправильно». И тогда они возвращались, застенчиво улыбались и пили чай.
Совсем поздно, а спать ложились поздно, все неожиданно притихали и начинали говорить в полголоса, курить и что-то вспоминать. Те, кто был помоложе, расспрашивали и уточняли что-то у тех, кто был постарше, а те только улыбались, качали головой и вздыхали. Стрекотали кузнечики и сильно пах жасмин, собакам кидали печенье, шуршали ежи, от комаров жгли шишки, а дети украдкой поглядывали на окна, так как наверху в пустых комнатах мелькали тени. Взрослые делали вид, что не наблюдают за тем, за чем наблюдают дети. Но все равно кто-то начинал прислушиваться и приглядываться, сравнивать с прошлым разом, и тогда всем казалось, даже той, которая никому не доверяла, что в доме что-то дышит, охает, двигает стулья, стучит по батарее, бегает мелкими детскими шажками и гремит по Железной террасе. Потом, средняя и самая смелая обычно шла удостовериться, что все-таки это кошки, и тогда что-то темное и размытое с грустным вздохом серым туманом исчезало с задней стороны дома куда-то в ночной лес. Потом все-таки все шли спать, оставались лишь самые старшие, уносили в дом чашки, конфеты, бормотали что-то про средних, надеясь только на самых младших, оставляли свет при входе, закрывали двери на замки, успокаивали собак и кошек и слушали ночь.
А потом наступало утро, суетное, росистое. Бутерброды на ходу, шиканье, шаги по железной винтовой лестнице со второго этажа, удаляющееся шуршание щебня под ногами, летнее утреннее солнце в окно, густой терпкий запах травы и мыльного корня, розовые флоксы, завтрак с булочками с маслом и яичницей с помидорами, запах сдобы, окрики старших и сердитые брови, добрые глаза, ленивый полдень, муравьи и жуки, раскачивающиеся качели и вода разбрызгивающей струей из шланга.
* * *
Когда взрослые хотят погрустить, они возвращаются туда, где прошло их детство, а так как детство, как впрочем, и вся жизнь, трех поколений прошло в этом доме, то неважно, что существует между ними временной разрыв, они все равно чем-то все похожи – все дети этой семьи. И тогда из памяти вспышками возникают образы, вне зависимости, когда это было и с кем, до или после, главное что в одном доме, под одними деревьями, на тех же тропинках. Ушедшие смотрят на подрастающих, совершенно не зная их и не замечая сходства, а те лишь пробегают мимо, бросая на ушедших скользящий взгляд и вспоминая, что они уже видели эти лица на пожелтевших фотографиях, и тогда где-то в подсознании наступает ощущение неразрывности семейной нити, обусловленности и не случайности случайных движений.
