Часть III. Дом. Спектакль.
* 1 *
В доме было сумрачно и тихо, где-то шумела вода. Эмма заглянула в Красную комнату, но там никого не было, только развивалась белая занавеска, задевая о большой букет ромашек в керамической вазе.
В центре комнаты на полу валялось маленькое существо, похожее на мышь или крота, неподающее признаков жизни. Эмма осторожно подошла к окну, чтобы поправить занавеску, но обратила внимание на ящик, кем-то выдвинутый из стола и так оставленный. Она понимала, что не очень хорошо заглядывать в чужую жизнь, однако, к ящику все-таки подошла.
Ничего интересного там не оказалось. Там не было ни стихов, ни писем, ни засушенных цветов, ни даже фотографий. Там были всего лишь денежные купюры, в огромном количестве затолкнутые туда вперемешку с заколками, ленточками, карандашами и телефонными книжками.
Крайне разочарованная, Эмма направилась к железной винтовой лестнице, ведущей на второй этаж, но на минуту задержалась и заглянула в ванную, так как шум воды шел именно оттуда.
За шторой под душем стоял незнакомый ей мальчик с модной, но уже намокшей стрижкой. Струи воды брызгами отлетали в разные стороны, скатываясь по смуглой спине, и он отчаянно топал пяткой по дну ванны, чтобы брызг было еще больше. Эмма кашлянула, пытаясь обозначить свое присутствие и узнать, где взрослые, и мальчик тут же обернулся. Он был в черных солнечных очках и, глаз не было видно:
— Закройте дверь, — резко сказал он и отвернулся. – И кротика моего не трогайте, — добавил он строго. — Это кошка мне принесла, ей же надо о ком-то заботится.
Тут же, осознав бестактность своего поступка, Эмма почувствовала себя крайне неловко, послушно прикрыла дверь и поднялась на второй этаж, ощущая необыкновенное чувство сопричастности со всеми проживающими здесь.
Она вошла в Северную комнату, некогда известную своим огромным платяным старинным шкафом, который стоял в правом углу и служил отнюдь не шкафом, а ванной комнатой, что всегда приводило в изумление чужих, которые, открыв дверцу, обнаруживали внутри не полки с одеждой, а голубой унитаз и раковину с круглым зеркалом и розовым мылом на полочке.
Эмма подошла к окну. Оттуда был виден лес, шалаш, костер, импровизированная сцена, но все было пусто и напоминало плоские картонные декорации, ярко разукрашенные широкой кистью.
Дом, тем временем, начинал оживать, и везде чувствовалось присутствие: голоса и смех, быстрые шаги по железной лестнице, хлопание дверей, звон крышек на кухне внизу. Эмма обернулась и обнаружила в углу комнаты две фигуры, склоненные над ломберным столом и чем-то увлеченно занятые.
«Как же я их не заметила, не удобно получилось, даже не поздоровалась», — в комнате было сумрачно, Эмма подошла к столу и включила настольную лампу.
— Вам же ничего не видно, — она попыталась проявить заботу, но на нее не обратили ни малейшего внимания.
У стола в большом резном зеленом кресле сидела та, которая была глухая, в пестром халате и кокетливой замшевой шляпке-чалме на голове и что-то весело диктовала по слогам мальчику, который уже вылезь из душа, одел широкие штаны с карманами на коленях и безразмерную толстовку. Забыв всю свою серьезность, он послушно писал под диктовку прямо на столе шариковой ручкой. Парочка была очень увлечена своим занятием. Они хихикали и шушукались, отпихивая друг друга от стола локтями и шипаясь, очевидно догадываясь, что делают что-то не очень позволительное.
— Пиши аккуратно, — хихикнула та, что была в шапочке-чалме.
— Стараюсь, — заговорчески шепнул ей в ответ мальчик и, от усердия поджав губы, добавил: — Не буквы у меня, а мутанты какие-то.
Эмма с любопытством заглянула через плечо мальчика, чтобы разглядеть что же они там хотели оставить потомкам и с изумлением прочитала на крышке стола надпись: «жопка». А еще, там стояло имя той, которая была глухая, поэтому нацарапанное слово, по-видимому, относилось именно к ней. Эмма тревожно посмотрела на нее, но увидела, что та ничего не имела против, а наоборот была крайне всему довольна. Эмма успокоилась и решила тем временем направиться в Южную комнату.
Но не успела она выйти в коридор, как дверь комнаты резко распахнулась, высветив все помещение солнечным светом и наполнив его горячим воздухом. Из яркой ниши вылетела стайка детей с криком, смехом и восклицаниями. Дети вереницей промчались вокруг Железной лестницы, отпихивая и толкая друг друга. Затем они кубарем, грохоча и топая, начали скатываться вниз на первый этаж.
Первой бежала танцующая девочка-подросток, продолжая что-то весело напевать себе под нос про ежей, ее пытался догнать и ухватить за короткую юбку сероглазый мальчик в белой рубашке и шортах, из карманов которых торчали обрывки рисунков и стихов. За ними, охая и ахая, гремя ведром и задевая всех удочками, бежала упитанная девчушка в желтом платье с заспанными припухшими глазами. За ней, причитая и сердясь, торопилась девочка с мятым бантиком, которая в одной руке держала свой фотоаппарат, а в другой учебник по математике, пытаясь быстро и отчаянно объяснить какую-то задачу убегающей от нее девчушке с удочками. Следом на ними торопились с лаем две разновеликих собаки — одна очевидная дворняга, другая же – карликовый пудель, следом кувыркались котята, и всю суетливо несущуюся группу замыкала большая черепаха, сильно отставая., но стараясь изо всех сил. А сверху кружили ласточки и летали бабочки-капустницы…
В Южной комнате осталась лишь одна глазастая девочка, которая укладывалась спать после обеда. Она упрямо старалась расправить свое голубое одеяло так аккуратно, чтобы на нем не было ни одной складки. Эмма улыбнулась настойчивости девочки и обрадовалась, что хоть кому-то может оказаться полезной. Она ровно натянула одеяло со всех сторон.
— Ты не можешь еще поставить рядом мои тапочки, а то они их сбили, — попросила глазастая девочка и вздохнула.
— Ну, конечно, — Эмма вытащила один тапок из-под кровати, а другой подобрала на середине комнаты.
— Спасибо, — сказала глазастая девочка, зевнула, закрыла глаза и уснула, и увидела сон о том, что она уже большая и красивая, умная и богатая, и вовсе уже не переживает из-за разбросанных тапочек и неаккуратно постеленного одеяла, а живет жизнь сама и так, как ей хочется, и так, как о том пишут в сказках.
Эмма тихонько, чтобы не разбудить ее, повернулась и собралась уже присоединиться к шумной компании, как, неожиданно, ей преградил дорогу мальчик в черных очках. Он видимо закончил свое письмо на столе и опять настроился решительно.
— Пароль, — строго сказал он.
Эмма оглянулась в надежде на подсказку, однако, девочка спокойно спала, и подсказки ждать было неоткуда. Эмма растерянно уточнила:
— Какой пароль?
— Обыкновенный, — холодно ответил мальчик. – Для входа.
Эмма покачала головой:
— У меня есть только билет, — и протянула ему голубую полоску бумаги.
Мальчик был явно разочарован и огорчен, но билет взял, повертел в руках и сунул в карман:
— Ну, а коды ты знаешь какие-нибудь?
Эмма вновь покачала головой, ощущая свою полную никчемность – ни пароля, ни кодов она не знала. Мальчик тоскливо вздохнул и уже без всякой надежды снова спросил:
— А Экстремалов ты не встречала?
— Кого? – Эмма не знала как точно выглядят экстремалы, мохнатые они или гладкие, и к чему надо быть готовой, если она их все-таки встретит.
— Экстремалы – это та парочка, которая рассекает в лесу на джипе, – объяснил строгий мальчик в черных очках и, потеряв к Эмме всякий интерес, скрипнул дверью в Деревянную комнату.
Устроившись там за письменным столом, он стал быстро стучать по клавиатуре, набирая пароли, коды, двигая мышью, сосредоточенно поглядывая на монитор и меняя на нем изображение со скоростью хорошего профессионала.
Понимая, что здесь ей делать больше нечего, Эмма начала осторожно спускаться вниз по Железной лестнице. Тут она увидела что вдоль стены на веревке поднимается небольшая плетеная корзинка, наполненная всякими предметами. Эмма разглядела там термос, кусочки сахара в пакете, сушки, банку с горячим супом, два помидора и два огурца. Она вспомнила сказку про Красную шапочку, улыбнулась и посмотрела наверх, совершенно готовая увидеть там волка-лицемера. Однако, сверху склонялась полная пожилая дама в пестром халате и шапочке-чалме, а именно: та, которая ничего не слышала, и, предвкушая обед, радостно тянула веревку, пытаясь разглядеть, что лежит в корзинке и заранее уточняя ее содержимое.
— А сметана есть?
— Да!
— А черный хлеб не забыла?
— Нет!
Отвечала ей другая пожилая дама, а, именно, та, которая никому не доверяла, и которая стояла под лестницей, задрав голову наверх и выкрикивая ответы достаточно громко, чтобы ее услышали. Дамы были в преклонном возрасте, поэтому передвигаться по винтовой лестнице вверх и вниз с посудой им было крайне сложно.
— А что дети ели на обед?
— То же, что и в корзине!
— Что?
— То же, что и в корзине!
— Что?
Та, которая никому не доверяла, махнула рукой, ругнулась и ушла на кухню греметь крышками и кастрюлями.
Оказавшись вновь на улице, Эмма стала свидетельницей непонятной для себя сцены. Незнакомый ей маленький смуглый мальчуган с неведомыми кровями заморских стран стоял по другую сторону сетчатого забора и изо всех сил пытался просунуть сквозь дырки какие-то игрушки мальчику в черных очках. Последний, вероятно, устал от своей виртуальной действительности и спустился в сад, чтобы поиграть в обычные детские игрушки. Два мальчика что-то живо обсуждали, смеялись и обменивались чем-то сквозь разделявший их забор, а те предметы и игрушки, которые оказывались слишком крупными, они прижимали к сетке, чтобы другой мог потрогать их, просунув в дырку тоненький пальчик. Иногда они оглядывались, но, удостоверившись, что их никто не видит, продолжали свою странную игру.
* 2 *
Было уже около пяти вечера, и яркий шар солнца переместился в дальний угол леса, делая его прозрачным и ажурным, высвечивая черные силуэты старых елей, кривоватых дубов и тонких осин. Высокая трава графически вычертилась желтовато-серыми линиями, воздух наполнился вечерним душистым ароматом жасмина. Эмма села на свободный стул с краю, чтобы не мешать, пытаясь не упустить происходящее действие. Она пыталась понять, о чем же все-таки спектакль, и кто в нем участвует.
Задние ряды были заняты незнакомыми людьми в соломенных шляпках, беретах, с тростями, в вязанных шалях, удобной расхожей обуви, с корзинами, наполненными ирисами и букетиками земляники. Они все переговаривались, ели печенье и пили ситро из буфета.
Первый ряд был так же полностью занят. Там сидел старик в своем кресле на колесах и несколько пожилых женщин, которых Эмма хорошо знала. Это они пригласили ее сюда на чай с конфетами, и это к ним она ехала так долго. Среди женщин была и та, которая всегда ходила в зеленых костюмах, была сумасбродной и тщеславной и никому не завидовала. Молодым звонким голосом она комментировала происходящие на сцене события и выглядела крайне заинтересованной.
— Смотрите, смотрите, это наши дети выступают! Какие наши дети красивые, умные, талантливые! — восторгалась она и тут же звонила куда-то по телефону, чтобы поделиться своими впечатлениями.
— А,.. — чуть иронично отвечала ей другая — та, которая никому не доверяла и была сильная и самодостаточная. — Будет тебе, ерунду-то говорить. Дети, как дети, не хуже, не лучше, – она махала рукой, вздыхала и, поправляя пришитые ею блестки на очередном театральном детском костюме, ударяла по клавишам белого рояля, который стоял там же, только чуть-чуть справа от сцены. Тот издавал изумительный волшебный звук, который, матерелизовавшись, замирал голубым шаром над импровизированной сценой.
— — Ну зачем вы так, не надо,… – тревожно говорила самая старшая, мудрая и добрая, а точнее та, которая смотрела на мир со вздохом, и на самом деле была матерью первых двух.
Была там и та, которая ходила в шапочке-чалме и ничего не слышала. Она с улыбкой смотрела на сцену и тихонечко пела, пытаясь прочитать по детским губам слова пьесы и сложить из них свою песню.
Эмма перевела взгляд на сцену и поняла, что опоздала, и спектакль кончился, и все исполнители уже вышли на поклон. Все дети, с которыми она повстречалась, стояли на фоне синего занавеса и, казалось, были заняты только друг другом.
И Эмма вдруг почувствовала неотрывную связь совсем юных, стоящих на сцене, и тех – уже совсем пожилых, сидящих в зрительном зале.
В центре сцены стояла худенькая девочка с мятым бантиком, с фотоаппаратом на плече и куклой из папье-маше под мышкой. Она держала за руку своего брата, мальчика в белой рубашке и шортах. Он читал свои юношеские стихи, а в паузах вступала девочка и читала свои – взрослые, отчаянные строки, рожденные болью, которую ей только предстояло узнать, гораздо позже, тогда, когда уже ее брат и друг, уже не сможет ей помочь, поскольку сердце его не выдержит этой странной противоречивой жизни, и его не станет на этой земле.
Рядом с девочкой с мятым бантиком, танцевала ее дочь – нескладный подросток, под собственный аккомпанемент, которая так и не научится танцевать профессионально, но всегда будет об этом мечтать. А пока ее корректировал балетный мальчик, с которым они никогда не узнают друг друга, так как погибнет он на войне в возрасте восемнадцати лет, задолго до ее рождения.
За танцующей девочкой-подростком торопился успеть ее сын в черных очках, строгий компьютерный мальчик, тревожно оглядываясь и пытаясь понять свою роль в этом спектакле.
Слева от девочки с мятым бантиком улыбалась глазастая девчушка, ее младшая дочь, которая при виде джипа, выехавшего из-за занавеса, радостно вскочила на заднее сидение машины своих детей: тоненького прозрачного мальчика, застегнутого на все пуговицы, и девочки с котятами, и они, шумя и перебивая всех, бесконечно закружили втроем вокруг сцены.
Девочка с заспанными глазами и с удочками задумчиво держала за руку свою дочь, белокурого ангелочка с боевой раскраской, которая стояла рядом со своим сыном — смуглым кареглазым мальчуганом с неведомыми кровями заморских стран.
И стоят эти дети, тоненькие и хрупкие, как обещания взрослых, еще совсем не догадываясь, что их ждет на той дороге, что называется жизнь. И поглядывают дети на старших, сидящих в зрительном зале в плетеных креслах, а те жуют сушки и запивают их крепким чаем с сахаром вприкуску. И смотрят взрослые на детей своими мудрыми спокойными глазами, таящими ответы, которые объясняют непонятные детям поступки, которые могут уберечь детей, оградить и защитить их в путешествии по жизни, только нужно на минуту остановиться и заглянуть туда.
Но дети шумно переговариваются, смеются и перекрикивают друг друга, отчаянно и упрямо пытаясь успеть жить своей собственной жизнью, а старшие вздыхают и понимают, что дети правы и у них свой путь, который они должны пройти сами и только сами. Лишь изредка дети неожиданно замолкают и украдкой оглядываются на тех, кто следит за ними из зрительного зала, и тогда, не заметно для себя, детские души входят в одну тональность с душами старших, начиная улавливать смысл несказанных фраз, значение случайно брошенного взгляда, шепот их забытых слов и теплоту их улыбок.
