Астура, или недошедшее письмо

I

Раздался тревожный сигнал «чрезвычайная ситуация», и на дисплее загорелись зловещие красные огни.
– Ну вот, только этого не хватало, – раздраженно пробормотала завлабораторией РОМЭЛ (Рима и Эллады), отрываясь от своей работы. Она щелкнула тумблером связи, и на овальном экране появился ее заместитель Крис. Выглядел он как обычно, разве что глаза выдавали беспокойство. Или ей показалось?
Крис поклонился и сразу перешел к делу.
– Арси, надо срочно поговорить.
– Ну, разумеется.
Арси, невысокая, худая женщина, не скрывавшая своей седины, устало набрала необходимые коды и встала из-за стола.
Крис, среднего роста подтянутый моложавый мужчина с аккуратно подстриженной седеющей бородкой, уже ждал ее в переговорной. Он расхаживал из стороны в сторону, сжимая в руках дежурную папку.
– Арси!
– Крис, – спокойно сказала завлабораторией, – присаживайся. Итак?
Крис бережно положил на столик папку и, стараясь сохранять спокойствие, произнес:
– Сотрудник сектора Поздней Республики Рея Дейна около трех часов назад каким-то образом – мы анализируем, как это ей удалось, – вышла из под контроля и вступила в контакт. КЗ.
– Т-а-а-к, – протянула завлабораторией и сделала глубокие вдох и выдох.
Аббревиатура «КЗ» означала «категорически запрещенные контакты».
– Где она? – спросила Арси.
– Вернулась около двадцати минут назад и явилась ко мне с объяснительной запиской, – Крис открыл папку и ловко вытащил оттуда материалы. – Изолирована мной.
– В каком она состоянии?
– Глаза на мокром месте…какая-то…- Крис на мгновенье задумался, – просветленная, умиротворенная…Признает свою вину и просит, «если можем», простить ее.
Арси углубилась в материалы, извлеченные Крисом из дежурной папки. Крис откинулся на спинку кресла, сцепил пальцы так, что они побелели, и уставился на бледноголубое око монитора.
Едва слышно шуршали вентиляторы, на боковом дисплее зажигались и гасли розовые и лиловые огоньки, по узким зеленоватым дорожкам бежали сводки новостей, вызовы, ответы, сообщения о докладах, инструкции, показания приборов слежения.
Наконец, не дочитав справки, Арси подняла глаза от документов и перевела взгляд на экран воспроизведения.
Она надела наушники и некоторое время следила за происходящим на экране, потом жестом предложила своему заместителю сесть рядом с ней, чтобы и он мог видеть запись события.
Когда экран погас, Арси быстро спросила:
– Ты что-нибудь предпринял?
– Пока нет, – также быстро ответил Крис. – Мы следим за виллой. Там ничего не происходит… Полагаю, надо изъять письмо, и если никакой…самодеятельности не последует, не докладывать так сразу в центр. Потом доложим, и пусть решают, подключать ресурс для восстановления статус-кво или оставить всё без последствий … для истории, не для нас, конечно.
Арси на минуту задумалась.
– Не согласна. Кто оператор слежения?
– Челль.
– Он проинструктирован?
– Только в общих чертах.
– В таком случае, Крис, – сказала Арси, отчеканивая каждое слово, – займись этим лично. Постарайся стереть письмо. Максимально осторожно и аккуратно. Иначе – всё будет кончено. Впрочем, ты понимаешь это не хуже меня. Я вынуждена проинформировать “временщиков” в Центре.
Арси сделала упор на слове “вынуждена”.
– Держи меня в курсе. В каком виде ты собираешься выходить?
Крис подавил нервный смешок и, глядя Арси в глаза, ответил:
– Рядом с тобой я всегда принимаю тот вид, который мне внутренне присущ – вид старого, нетрезвого сатира.
Начальница сжала губы, чтобы не улыбнуться, затем почти с ненавистью посмотрела на своего заместителя.
– Смотри, без фокусов! Не переборщи с гипнозом.
Крис нахмурился, кивнул, резко поднялся с кресла и направился к выходу. Выходя, он услышал голос Арси:
– Челль! Режим полной экономии. Приготовь локальную “кротовую нору” для Криса и следуй его указаниям!..Личное дело сотрудника Сектора Поздней Республики Реи Дейны – мне, в переговорную.

II

После того, как Крис ушел, завлабораторией активировала программу перевода античных надписей и документов, пощелкала переключателями и замерла в ожидании. Через некоторое время засветился экран, и Арси принялась читать машинный перевод:

“Титу Помпонию Аттику в Рим
Вилла Каэта

От Цицерона Аттику – привет!

Если ты, твоя жена и особенно хохотушка Аттика находитесь в добром здравии, – радуюсь. Друг мой, не удивляйся моему письму, которое, как я надеюсь, доставит тебе Тирон. Я пишу тебе в последний раз, ибо открылись мне обстоятельства моей близкой кончины. Но – обо всем по порядку.
Ты знаешь, Аттик, что как только Педий – то ли по своей всегдашней болтливости, то ли по наущению доброго коллеги по консульству (уж не хотел ли тот таким образом помочь мне спастись?) – разгласил имена семнадцати несчастных, среди которых мое красовалось на почетном первом месте, мы с Квинтом расстались и, каждый своим путем, отправились к Бруту, у которого, говорят, набралось в Македонии чуть ли не десять легионов. В Остии нашелся либурнский корабль, на котором отважился я выйти в море и даже добраться до мыса Цирцей.
На корабле, измученный плаванием, увидел я, то ли во сне, то ли в бреду, свою покойную дочь – любимую Туллию, которая со слезами на глазах умоляла меня сойти на берег. И хотя кормчие хотели немедля отплыть от Цирцея, я, подчиняясь услышанным только мной заклинаниям дочери, настоял на том, чтобы меня высадили, пошел пешком и удалился на несколько стадий от берега. Рабы недоумевали, куда мы идем, и я не мог им ничего объяснить.
Наконец, словно очнувшись от тяжелого сна, приказал я рабам погрузить меня на носилки, спуститься к морю и остановиться на ночлег в Каэте. К вечеру добрались мы до виллы. Верный Тирон помог мне войти в дом. Там забился я в зимнюю спальню, где и решил отдохнуть.
Мне показалось, что не успел я сомкнуть глаза, как кто-то бесшумно вошел в комнату и присел у изголовья. Аттик мой! Я увидел Туллию! Живую Туллию! На ней был простой галльский плащ, накинутый поверх светлой столы – именно так она была одета в Тускуле, когда еще была здорова и дулась на Публилию.
– Туллиола, доченька! – закричал я, и мы обнялись и заплакали.
Не знаю, чего больше было в этих слезах – радости или печали. Дочь прижалась своим высоким лбом к моему лбу – так мы делали в пору ее детства (это не нравилось Теренции, которая, завидев нас в объятиях, всегда ворчала: “Ну вот, опять – два затылка и ни одного глаза”. Теренция, надо сказать, умела более чем удачно скрывать нежность под холодной гордостью!). Я почувствовал и тут же узнал запах дочери – смесь аира, базилика и фиалки. В последнюю свою беременность и перед смертью в Тускуле она умащалась благовониями и мазями, приготовленными на травах, присланных нашим Марком из Афин.
– Туллиола, доченька, – торопливо залепетал я, – как только ты угасла, я отправил Публилию в Рим к ее родне…
Дочь приложила ладошку к моим губам и как-то странно – я сказал бы, Аттик, “мудро” – улыбнулась:
– Я всё знаю, Гоёх,(“Горох” – так в детстве, если помнишь, – она дразнила меня). Я в с ё знаю. Знаю, что ты выгнал ее, и как тебя ни упрашивали, расторг брак и возвратил приданое; что после того, как я ушла из жизни, бросился читать греческие “Утешения”, а потом написал свое; что хотел построить святилище в память обо мне – “портик и колоннаду, ничего более” – да так и не построил…
Аттик, я не верил своим ушам, а дочь продолжала:
-…что принял ты сторону Октавия, уступив его настойчивым просьбам, и обрушился на Антония; что Октавий, обманув всех, договорился с Антонием и за консульскую власть предал и продал тебя ему; что ждет тебя смерть, как, впрочем, и наших обоих Квинтов … – заплаканное лицо Туллии потемнело от горя при этих словах, но она качнула головой, словно отгоняя мрачные видения, и заговорила вновь:
-…что вечно пьяный и буйный муж мой будет по-прежнему путаться с чужими женами и дорогими рабынями и в итоге убьет в приступе бешенства Требония, а потом, запертый Кассием в Лаодикее, бесславно покончит с собой…
– Бедная, бедная Туллия, – обретя дар речи, довольно бессвязно запричитал я, – как же твой никчемный отец виноват перед тобой! Ты, конечно, помнишь, что твоя мать, окончательно разочаровавшись во мне и накопив пятьдесят тысяч сестерциев, оставила нас, да еще и обвинила меня в том, что это именно я настоял на разводе: мол, старый дурак прельстился молоденькой Публилией. Каюсь, я действительно желал ее, юную и совсем не дурнушку. Но не только ее молодость прельщала меня: ты ведь знаешь, я был ее опекуном, запутался в счетах и рассчитывал вполне законно прибрать к рукам имущество Публилии, одновременно избавив себя от необходимости отчитываться перед ее родными… И твоего беспутного “блистательного” Долабеллу выбрал для тебя я сам, а когда ты в нашем доме на Палатине разрешалась от бремени, в очередной раз брошенная муженьком, я не уделял тебе должного внимания, потому что возился со своим “Гортензием”…
Туллия посмотрела на меня так, как смотрит терпеливая мать на несмышленое дитя.
– Нет, отец, ты не виноват, – кротко улыбнувшись, заметила она. – Это я не смогла упросить богов не отнимать у меня детей, это я не ужилась с матерью, которая наконец-то сделала удачную ставку, выйдя за Саллюстия; это я развелась с Долабеллой. У меня остался только ты, и я не захотела отдавать тебя смазливой и наглой дурочке, Публилии. Между мной и ею разгорелась тайная женская война – верх глупости в тех обстоятельствах – которая убила меня и сделала тебя несчастным, да еще и породила слухи о том, будто мы жили не как дочь с отцом…
Туллия вздохнула и, печально посмотрев мне прямо в глаза, заговорила вновь:
– Отец, я вымолила у “них” это свидание. Даже не знаю, почему “они” разрешили. Завтра тебя убьют… если ты пожелаешь. Посмотри, – она протянула руку к моему лбу, и я ясно увидел на темной стене зимней спальни чудесную, живую картину: полуцентурия XII легиона под командой свирепого трибуна Попилия (ты помнишь Аттик, я даже защищал его, обвиненного в отцеубийстве, и выиграл дело; однако боги, думаю, решили сделать его отцеубийцей дважды!) и исполнительного центуриона Геренния прошла передо мной. Отряд следовал прибрежной дорогой вдоль непривычно тихого для декабря Тирренского моря. Шедшие походным порядком, бравые мясники, отличившиеся в весенней бойне под Мутиной, искоса и бесстрастно смотрели на тяжелые свинцовые воды. За мной не послали даже конных!
– “Они” – это боги? – спросил я не без трепета.
Туллия опять посмотрела мне прямо в глаза и вздохнула:
– “Их” можно назвать и так.
Помнишь, Аттик, я говорил тебе, что всем руководит и всем управляет воля богов? Получается, что прав тот, за кого стоят боги! Да и что есть свобода, Аттик, как не смирение перед волей богов? При этом я считаю, что некоторых из людей – добрых граждан – отличает особая божественная благодать, и их души не могут погибнуть, раствориться в небесном океане Духа. Но не верю я в предопределенность, и вполне ясно написал об этом, если помнишь, в своем сочинении “О судьбе”. Поэтому я спросил Туллию:
– Неужели я обречен?
– И да, и нет, – спокойно и как-то отстраненно ответила она. – Может случиться так. Дочь коснулась ладонью моего лба, и я увидел себя близ Филипп, в лагере Брута, который на моих глазах брали штурмом когорты Антония. Один из воинов этого цезарианского прихвостня – он был без шлема, с всклокоченными волосами и окровавленным лицом – узнал меня и, дико вращая глазами, заорал:
– Ага, сенатский боров, не ты ли год назад поносил нашего императора на сходке в Риме?!
Глаза его налились кровью, он подбежал ко мне, оцепеневшему, и смертельно ранил ударом меча в живот. Потом легионеры победившей стороны играли моей головой в гарпастум…
Я не пожелал досматривать эту отвратительную картину… Ах, Аттик, я знаю, от кого мне бежать, но не знаю, за кем следовать! Насколько я понял, друг мой, у меня был выбор, но конец все равно оставался либо кровавым, либо позорным, либо мучительным…
– Отец, отец, – словно пытаясь вывести меня из небытия, заговорила Туллия. Глаза ее снова наполнились слезами, – “Гоёшек” мой родной! Я горжусь тобой, ты самый …- она задохнулась не в силах подобрать нужные слова. – … “Они” сказали, что тебя ждет бессмертие… Нет, я не знаю, как объяснить тебе…смотри, – и с этими словами она опять по-детски прикоснулась к моей голове своим чудным высоким лбом.
Вновь, Аттик, открылось мне нечто. Но я затрудняюсь описать, что именно. Я вдруг отчетливо осознал всю низость своей натуры, некоторых своих слов и поступков. Ведь, как и многие в Риме, я – не был, но к а з а л с я исполненным достоинства, благочестия, справедливости, умеренности, предусмотрительности и мужества – качеств, о которых я болтал в своих речах и разглагольствовал в своих сочинениях. За деньги или по просьбе “великих” отстаивал я интересы их людей, которых несколькими годами ранее сам же осуждал. Поистине не существует никакого блага, кроме нравственно прекрасного, и никакого зла, кроме подлого!
Да, низок я, друг мой, подл, но не во всем! Я ведь и велик, – не смейся, Аттик, – ибо в своих исканиях, заблуждениях и деяниях, добрался-таки до того, что могу назвать неким ослепительным пространством, сферой, или, если хочешь, Юпитером Величайшим и Наилучшим. Представь, Аттик, увидел я, как от моей головы (которую в скорости Геренний отделит от туловища) протянулась к этому ослепительному пространству золотая нить, и с огромной радостью убедился в том, что кое в чем был я прав, тысячу раз прав! Тешу себя догадкой, что добрался я до божественной сути! То, о чем рассуждал я в своих трудах, оказалось приближением к истине!
Помнишь, я писал, что слава и право на бессмертие есть достояние людей, хорошо послуживших своей родине? Я полагал, что главное в человеке – это дух, сила духа, потенция мысли, поставленные на благо Общему Делу – Республике, Государству! Рим, наши форумы, святилища, портики, улицы, наши родные, близкие, друзья, наши человеческие связи, предприятия, дела и выгоды от дел, наконец, наша общность, где нет варваров, а есть граждане, где нет войн, а есть мир, – это и есть мой и НАШ РИМ, ДУХОВНОЕ ЕДИНЕНИЕ ЛЮДЕЙ И НАРОДОВ. И за эти простые мысли “они”, утверждает Туллия, обессмертят меня, недалекого, тщеславного болтуна и простодушного честолюбца. Ибо, Аттик, “они” полагают, что РИМ НЕ ПОГИБНЕТ, НО БУДЕТ ТАКИМ, или, по крайней мере, ДОЛЖЕН БЫТЬ!..
Ну вот и всё, мой любезный друг, теперь мне остается ждать подосланных Антонием убийц. Скорбная Туллия открыла мне неприглядную картину моей гибели, дабы я подготовился к ней и не слишком боялся. Не только голову отрубят мне, Аттик, но и правую руку, писавшую мои “Филиппики”!
Ошеломленный, не заметил я, как исчезла моя доченька. Благодарю Минерву, что случилось именно так. Рассуди, что еще раз прощаться с ней было бы выше покидающих меня сил. Она, должно быть, сейчас в своем скромном святилище, которое я мысленно построил для нее – “портик и колоннада, ничего более”!
Итак, я разлучаюсь с тобой, любезный мой Аттик, с твоей милой женой и обожаемой мною хохотуньей – маленькой Аттикой (Кстати, с вами всё будет хорошо, так считает дочь). Остается запечатать это письмо, вручить его задремавшему Тирону и хоть немного поспать перед обещанными мне кончиной и бессмертием.
VALE”.
(окончание документа)
Примечания по тексту документа:

Хохотушка Аттика – видимо, младшая дочь Тита Помпония Аттика (друга М.Т.Цицерона – выдающегося древнеримского оратора и государственного деятеля середины I в. до н.э.; см. Цицерон, Марк Туллий, см. также М.Т. Цицерон, Письма к Аттику), отличавшаяся, по сохранившимся замечаниям современников, веселым нравом (см. М.Т. Цицерон, письмо Титу Помпонию Аттику, XXXVI; 13.1)

Тирон – секретарь М.Кв.Цицерона (см. М.Т. Цицерон, письмо Гаю Матию; 4.2)

Педий, Квинт – консул 43 г. до н. э. – года гибели Цицерона

“имена семнадцати несчастных” – видимо, первый проскрипционный список триумвиров Антония, Октавиана и Лепида; лица, включенные в список, считались объявленными вне закона

“…по наущению доброго коллеги по консульству” – видимо, намек на коллегу Педия по консульству, триумвира Гая Юлия Цезаря Октавиана (до усыновления Цезарем – Гая Октавия, внучатого племянника Цезаря), будущего первого римского императора (см Август, Октавиан, Гай Юлий)

Квинт, Квинты – речь, видимо, идет о брате и племяннике Цицерона (см. Цицерон, Туллий Квинт)

Брут – видимо, имеется в виду Марк Юний Брут, один из руководителей заговора против Цезаря (см. Цезарь, Гай Юлий)

” … присланных нашим Марком из Афин” – видимо, имеется в виду сын М.Т.Цицерона Марк, находившийся в год смерти своего отца в Афинах

Теренция – видимо, жена Цицерона, затем цезарианца Саллюстия (см.Саллюстий Гай, см. также Мессала, Корвин Валерий)

Долабелла, Публий Корнелий – видимо, муж Туллии, дочери Цицерона; выражение “блистательный Долабелла” принадлежит Цицерону, одобрявшему некоторые политические действия зятя (см. Письма из Тускула, письмо XLVIII)

Кассий – видимо, Гай Кассий Лонгин, один из руководителей заговора против Цезаря (см. Цезарь, Гай Юлий)

Требоний – видимо, Гай Требоний, видный цезарианец, впоследствии изменивший Цезарю (см. Цезарь, Гай Юлий)

Филиппы – город в римской провинции Ахайя, близ которого войска второго триумвирата разгромили в 42 году до н.э. армию Брута и Кассия (см. Брут, Марк Юний; см. также Лонгин, Гай Кассий)

Лаодикея – город в римской провинции Вифиния (в Малой Азии)

“… решили сделать его отцеубийцей дважды” – видимо, игра слов: обвинявшемуся в свое время в отцеубийстве Попилию было приказано убить Цицерона, удостоенного на пике его карьеры почетным титулом “отец отечества” (см. М.Т.Цицерон, Речь в защиту Попилия)”

Завершив чтение письма и комментариев, Арси провела рукой по лбу, отодвинула справки, подготовленные Крисом, и углубилась в личное дело Реи Дейны.
…- Т-а-а-к, – по привычке протянула она через некоторое время. – Старая балда, я должна была это предвидеть.
Завлабораторией встала, сделала несколько шагов по переговорной комнате, массируя глаза кончиками пальцев. Потом решительно вернулась к своему креслу, села за стол и вернулась к справкам.
С полчаса она изучала их содержание, затем неожиданно вскочила, точно ее ужалили и в крайнем возбуждении заметалась по комнате:
– Идиотка! Идиотка!.. Ну что ты наделала, ду-роч-ка?..
Арси, по-видимому, искала, но не находила бранных слов.
– Дура, романтическая дуреха! Туллия! Боги! Сумасшедший дом и детский сад!
Неожиданно завлабораторией остановилась как вкопанная, нажала на соответствующую кнопку, и, тяжело дыша, резко бросила:
– Транквилизатор – мне!
Плюхнувшись в кресло, она потрясла седой коротко стриженной головой, пытаясь избавиться от стресса, и заставила себя вернуться к изучению материалов, содержавшихся в дежурной папке Криса.

III

… – Рея, как вы себя чувствуете? – сухо спросила Арси, оторвавшись от документов.
Белокурая полноватая девушка с некрасивым веснушчатым лицом, смущенно улыбнулась (“ангел в юбочке, да и только!” – сдерживая злость, подумала завлабораторией).
– Спасибо, всё нормально.
Арси молчала. Крис ерзал в кресле.
Наконец, начальница вздохнула и заговорила вновь:
– Рея, мы, разумеется, знаем, что ваш покойный отец, Эдвард Дейна, крупнейший специалист в области античности, автор ряда работ по творчеству и политической деятельности Цицерона… блестящих, надо сказать, работ. Э-э-э, отрадно, конечно, что вы пошли по его стопам.
Девушка робко улыбнулась.
– Спасибо… Он действительно обожал Цицерона…Наизусть знал его “Филиппики”, речи против Верреса и Катилины… читал мне “Тускуланские беседы”…на ночь, перед сном.
– Рея, – тихо сказала начальница, – мы знаем…собственно это не секрет, что ваша мать…мама…оставила вас, когда вам было…
Девушка всхлипнула и покраснела.
– Да…Извините, что я перебиваю… Да, я решила сыграть роль Туллии…Я, можно сказать, то есть… отец привил мне любовь к Цицерону… Я знала о его дочери очень много, что она…то есть Туллия…очень любила его, а мать – нет… она с детства вникала в судебные дела отца и усвоила основы судебных разбирательств…что…Аттик как-то раз пообещал ей, шестилетней малышке, гостинец, а потом забыл… и что Туллия … однажды напомнила ему об обещании…взяла отца в свидетели, тут же провела и выиграла “процесс”… Пришлось Аттику раскошелиться…
Рея разрыдалась. Крис воздел глаза к высокому потолку переговорной и хотел развести руками, но не развел.
– Успокойтесь, голубушка, – мягко сказала Арси.
Злость ее как-то неожиданно прошла, как будто ее не было вовсе.
– Итак, вы сыграли роль дочери Цицерона, образ которого слился, так сказать, с образом вашего отца?
– Да, – послушно закивала всхлипывающая девушка, – в какой-то мере…Это была моя мечта… А сбой в системе контроля мне помог…
– Вы понимаете, что вас в лучшем случае лишат лицензии и навсегда запретят работать в системе времени? – подал голос Крис. – А в худшем…
Крис не договорил и все-таки позволил себе скрестить руки на груди.
– Понимаю, – тихо отозвалась девушка, – мне ужасно тяжело из-за того, что пострадаете вы и вообще все сотрудники сектора, станции…Возможно, все исследования приостановят…Мне здесь не место…
Рея тоже посмотрела вверх, на высокий палевый потолок, и мечтательно произнесла:
– Зато я общалась с Ним… Он такой… смешной, душевный…совсем как мой отец…Вы знаете, я счастлива, как бывала счастлива, когда беседовала с папой…
– А такое слово “Астура” вам не о чем не говорит?!! – взорвался Крис, недопустимо повысив голос. Лицо его побагровело. – Какого черта вы затащили своего “папашу” в Каэту, коли ему надлежало провести сначала сутки в Астуре, и только оттуда отправиться на свою виллу?!!
– Крис, прошу тебя, без истерик, – сухо обронила Арси.
Девушка втянула свою круглую голову в плечи. С минуту она непонимающе смотрела на завлабораторией, а затем всплеснула руками.
– Ой, да… Я совсем забыла!.. Он ведь пошел …от мыса Цирцей в Астуру, свое поместье… и там, у алтаря Юлиев даже собирался покончить с собой, я читала… Боже мой, какая же я идиотка!..
Рея закрыла лицо руками и дала волю слезам.
Арси и Крис переглянулись.
Когда рыдания стали принимать угрожающий характер, Крис, пошарив по столу рукой, нашел пару разноцветных капсул и протянул их Рее вместе с пластиковой бутылочкой.
– Успокойтесь, выпейте это.
Девушка машинально проглотила капсулы и, давясь, запила их водой.
– Хорошо-хорошо, – как-то суетливо заговорила Арси. – Идите, Рея, вам надо отдохнуть.
Крис встал, подал Рее руку. Девушка руки не приняла, но, продолжая всхлипывать, послушно поднялась и позволила Крису вывести ее из кабинета завлабораторией.
Когда Крис вернулся, Арси вздохнула и, сокрушенно покачав головой, проговорила:
– Детский сад!..
Оба молча уставились на мониторы.
– Тебе тоже не мешало бы отдохнуть, – покосившись на Арси, заметил Крис.
Арси устало улыбнулась.
– И тебе… Нет, не смогу, Крис. Если он надумает покинуть эту чертову виллу…В любом случае всё это плохо кончится. Его отсутствие в Астуре – уже серьезное искажение истории, которое наверняка потребует подключения ресурса и приведет к прекращению исследований и нашей с тобой отнюдь не почетной отставке.
Крис криво усмехнулся.
– Ладно, пока еще не всё так плохо…
Он не договорил. На мониторах что-то изменилось, и оба прильнули к экранам.
Через некоторое время Арси занялась тумблерами.
Челль, передавайте, – строго сказала она. – Объект номер два – Тирон – покинул виллу в сопровождении одного раба, за них будет отвечать Крис…Он свяжется с вами. Я слежу за объектом номер один – Цицероном. Так…в сопровождении пяти рабов объект направляется по Аппиевой дороге на север…Они свернули с дороги, вышли к морю…сделали остановку… Челль, я продолжаю, передавайте: объект повернул на запад, вся группа пытается скрытно передвигаться по направлению к горному массиву…Остановка,отдых…Подкрепимся и мы, Челль… да, и вы тоже, конечно, перекусите… извините…
Тень улыбки коснулась тонких губ Арси.
– Как у тебя, Крис?
– А что у меня? – пожал тот плечами. – Мои персонажи идут и никому не мешают. Ну, принесет Тирон стертое мною письмо Аттику, ну, удивится Аттик, подумает, что Тирон не в себе. В общем, по этой линии я никаких значащих последствий не предвижу.
– На, подкрепись, – тепло сказала Арси, заботливо пододвигая Крису обед.
– Спасибо. А что у тебя? – в свою очередь осведомился Крис.
– Ходят по кругу, – устало произнесла завлабораторией. – Кто явно не в себе, так это объект номер один: несет околесицу. Очень плохо понимаю его латынь. Рабы предлагают направиться в Неаполь. Он, слава Богу, не соглашается… Ладно, ешь, да и я подкреплюсь…
Крис и Арси, принялись за обед.
Шло время. Арси казалось, что оно тянется, лениво, неспешно, подобно меду или оливковому маслу, которые переливают из одного сосуда в другой – сотрудники лаборатории неоднократно наблюдали, как рабы занимались такого рода операциями на виллах в Кампании.
– Мои остановились на ночлег, – сладко потянувшись, сказал Крис.
– Самое смешное, – если в нашем положении допустимо увидеть что-то смешное, – почти равнодушно проговорила Арси, – мои, судя по всему, бредут назад, в Каэту. А что Попилий с Гереннием?
Крис посмотрел куда-то вбок.
– В пределах погрешности, – удовлетворенно ответил он и протянул Арси лекарство.

IV

– Finita la tragedia, как ни цинично это звучит, – тихо констатировал Крис. – Несмотря на отсутствия эпизода с Астурой, магистральный ход событий не вышел за пределы допустимой погрешности.
– Ну, это не нам решать, – сонно отозвалась Арси. – Благодаря нашей дури, непрофессионализму и расхлябанности у “временщиков” появились основания для санкций, великолепное поле для исследований и возможность поставить целый ряд вопросов. Правда, временщики не скажут нам “спасибо”.
– Вопросов? Каких вопросов? – зевнув, спросил Крис.
Арси слабо улыбнулась.
– Ну, например, почему он проходил весь день кругами вокруг Каэты? Неужели вмешательство Реи оказалось недостаточно серьезным, чтобы нарушить связи? Может быть, мы не правильно оцениваем феномен детерминизма?..
Завлабораторией вяло махнула рукой.
– И всё-таки, Крис, меня, надо полагать, уволят – в лучшем, как ты говоришь, случае… А исследования…исследования, надеюсь, продолжат. Просто нас заменят роботами. Последствия, можно сказать, почти не последовали…Эпизод в Астуре не имел места, одни переживания и размышления сменились у Цицерона другими…История, конечно, чуточку деформировалась, но, честно говоря, я не вижу нужды в трате ресурса для стирания выходки нашей Дейны. В конце концов, никто не заметил, как ты мастерски уничтожил письмо, которое никогда не дойдет до Аттика. А вот текст этого недошедшего письма, как говорится, inter alia представляет известную ценность для науки, не так ли?
Крис невесело усмехнулся:
– Да, сия эпистола поможет если не решить пресловутую “проблему Цицерона”, то хотя бы приблизиться к ее решению. Это я как ученый говорю.
Крис и Арси с грустной нежностью посмотрели друг другу в глаза и, повинуясь внезапно нахлынувшему чувству, неловко обнялись.
– Старый, пьяный сатир, – ласково прошептала Арси.
…Тем временем, на центральных мониторах скорбные рабы складывали дрова для погребального костра, на котором, согласно обычаю, предстояло сжечь обезглавленное тело их господина. Его голова с искаженным судорогой ртом и окровавленная правая рука валялись в соломе на телеге, которую сопровождала полуцентурия XII легиона во главе с второстепенными историческими лицами: свирепым отцеубийцей трибуном Попилием и исполнительным служакой центурионом Гереннием.

0 Comments

  1. zlata_rapova_

    Фантастика на исторические тему – это мой любимый жанр. Я это произведение читаю уже не в первый раз, но все равно прочла от начала до конца, хоть рассказ довольно большой. Одно из самых интересных здесь – это отличное знание всех исторических деталей. А еще – то, что автор дает возможность читателям самим решать, какие еще могут быть варианты этой истории? При подобных возможностях, разумеется.
    С уважением, Злата Рапова

  2. aksel

    Спасибо за отзыв. Благодаря исследованиям специалистов, посвященным жизни Цицерона, в моем сознании сложился живой, трогательный образ человека, который я хотел донести до читателя. Не знаю, удалось ли мне это сделать, может быть, и не удалось даже в малой мере. Одно меня утешает – я сам словно соприкоснулся с судьбой человека далекого прошлого, человека, ставшего для меня почти родным.

  3. helgayansson

    Аксель, благодарю Вас за рассказ. Образ Марка Туллия Цицерона действительно получился очень живой и трогательный 🙂 Человечный, что ли. Про эпизод с Туллией знаю, даже писала 🙂 И эпизод о его кончине, у меня тоже есть. Поищу и постараюсь отредактировать. 🙂
    Чтобы Вы не думали по поводу Марка Антония, но Цицерон до момента своей гибели остаётся одним из главных персонажей моего романа. У меня просто речь идёт о политических интригах, но и место для чувств найдется 🙂
    Что до Вашего рассказа – ОЧЕНЬ понравился. Успех очевидный. Мне тоже нравится такой подход в истории. Нет, честно, Ваш Цицерон мне понравился. Конечно, он сильно переживал смерть своей дочери. Это я знаю.
    С уважением, Хельга Янссон

  4. aksel

    Спасибо за отзыв. Меня всегда интересовал человек, его характерные черты, привычки, заблуждения, привязанности; его близкие и родные; его поведение, слабые и сильные стороны. В трагической смерти Цицерона виноват во многом он сам. В свое время Антоний относился к нему вполне благожелательно, с уважением, и даже оказал услугу. Но после яростных филиппик, когда Антоний, будучи далеко от Рима, имел полное право опасаться за судьбу жены и детей, находившихся в городе, Цицерон стал для Антония врагом номер один. А вот тот, кому удалось "смеяться последним", потом, на старости лет, чуточку мучился угрызениями совести и, вспоминая оратора, вздыхал и приговаривал: "Умнейший был человек!" Если память мне не изменяет, Октавиана, долго не соглашавшегося на внесение Цицерона в проскрипционный список, "убедил" довод Лепида ("я же вынужден пожертвовать моим близким родственником" – этот третий триумвир, самый бледный из троицы, имел ввиду кого-то из семейства Эмилиев Лепидов).

  5. helgayansson

    Аксель! Меня очень обрадовал Ваш подход к теме.
    Мне человек всегда тоже был интересен с точки зрения его ошибок, просчётов, и заблуждений. Я не склонна обелять своих персонажей, но и не склонна отмечать исключительно их негативные черты. В Марке Антонии было много благородства и мудрости. Не думаю, что в его гибели виновата исключительно Клеопатра, как считают многие историки. Видимо, он тоже где-то просчитался. Марк Виспассий Агриппа, своеобразный PR-менеджер Октавиана и политический противник Антония, оказался хитрее. Что до Цицерона, то он во многом был безжалостен к окружающим. И даже излишне жесток в некоторых случаях. Впрочем, Антоний не смог ему простить смерть своего отчима, Корнеллия Лентулла, который участвовал в заговоре Катиллины, и был страстно любим матерью Антония Юлией. На счёт проскрипций, Вы правы. Я знаю этот эпизод. Марк Антоний ко многим относился благородно. Что до Лепида, то во время проскрипций он трясся "как осиновый лист", прячась за спину отца своей жены 🙂
    С уважением, Хельга Янссон

  6. zlata_rapova_

    Здравствуйте, уважаемый Аксель!
    Поскольку Вы – официально назначенный куратор и обозреватель темы об истории, я бы попросила Вас открыть тему каким-то своим произведением. Можно взять что-то небольшое, из того, что у Вас уже есть. Например, "Смешение французского с нижегородским" прекрасно подходит. А то авторы боятся размещать что-то свое пока Вы не высказались.
    Мне написал Илья Майзельс, что Вы получите право модерирования страницы об истории и политической рубрики. Он Вам об этом сказал?
    С уважением, Злата Рапова

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.