Однако, как бы не старался,
я не смогу забыть то побережье,
что, несмотря на малость шанса,
но все же стало некою надеждой,
которую разрушив позже,
я думал, что утратил смысл жизни,
хоть потерял намного больше —
лишился собственной свободы мысли,
ее надолго ограничив
(прошло, как видишь, больше, чем два года)
тобой одной, твоим обличьем
и, видимо, твоей — не злись — породой.
Ведь я тогда к обычным людям
тебя уж точно не отнес никак бы,
и весь в мечте о том, что будем
с тобою вместе, я поднялся как бы
в своей самооценке выше,
чем был и до и после когда-либо.
Ну, я наивен был, но ты же
прекрасно все осознавала, ибо
твои слова, что ты не хочешь
держать со мною долгих отношений,
не хуже, чем дрожащий почерк
моей руки в столетие свершений,
обозначают пониманье
всей глупости дальнейшего развитья
и того факта, что в кармане
у будущего все давно пропито
и не достать заветный козырь
из рукава ближайших дней. Короче,
грядущая зима морозы
нам гарантирует надолго. Впрочем
тебя я обвинять не смею,
ведь каждый волен поступать согласно
своим критериям, идеям
и точкам обозрения. Хоть раз, но
устав от суеты, ты сядешь
за письменным столом и опустивши
на руки голову, погладишь
неважно чье, но фото на афише,
и взгляд твой упадет случайно
на мой конверт и прочитавши адрес,
ты вдруг решишь узнать ту тайну,
что вовсе за два года не состарясь,
хранилась за замком бумаги,
скрепленная решеткой хилой клея.
И ты увидишь строки — наги,
прикрытые лишь рифмой, что, слабея,
пытается внести искусство
в безмолвный прагматизм воспоминаний
и порождает там, где пусто,
мое письмо — какой-то образ знаний.
Но ты, прошу, мой слог бездарный
не обессудь, я не пытаюсь вовсе
взывать — пусть даже под гитару —
к сочувствию и жалости, ведь то все
есть порождение эмоций
и к чувствам не имеет отношенья,
а я нуждаюсь в тех пропорций
таксоне, что рождают увлеченье.
