Майя
И за минуту до того, как в квартиру мою ворвалась трель дверного звонка, я отчетливо услышала Ее шаги. Да, я живу в старом доме: толстые стены, хорошая изоляция у двери и все такое. (По своим доходам я могла бы иметь и что-то более солидное, но мне нравится здесь в этом несовременном уютном одиночестве). Из подъезда в квартиру доносятся лишь неясные шорохи. Тем не менее, я слышала шаги. Ее шаги. Прям как в тот вечер, когда мы всей компанией шли на танцы. Девчонки шлепали босиком по асфальту, нагретому за день. Новенькие туфельки в руках. Лишь Она, отнюдь не самая обеспеченная среди нас, уверенно щелкала каблучками по дороге, каждым шагом своим как бы утверждая нечто, непонятное нам.
Именно эти шаги я и услышала сейчас. Неторопливые, уверенные, они замерли по ту сторону стены, и тут же дверь разразилась непристойным воплем. (я давно уже хотела поменять старый визгливый звонок на что-либо более мелодичное, но никак не доходили руки).
И я покорно пошла к двери. А что я еще могла сделать? Моя лучшая подруга, спасительница моя настигла меня…
И все же чуть задержалась, прежде чем распахнуть пред Нею дверь. Чего же добивалась я этой последней ни от чего не спасающей отсрочкой? Не спрашивайте, я и сама не знаю. Во всяком случае, я не надеялась, что неизбежная кара минует меня стороной. Ведь из всех нас, пожалуй, лишь я одна думала о расплате. Причем, с самого начала, с того вечера у реки. И даже немного раньше…
Так отчего же я медлила? Не от того ли, что воображать поступок и совершить его – абсолютно разные вещи. Ведь сколько раз представляла я себе Ее приход и то, как я, твердая и бесстрашная, распахиваю пред Нею дверь и говорю (ну совсем как Она): «Доброй ночи!» И вот теперь моя дрожащая рука тянет дверную ручку, а та выскальзывает словно намыленная, И когда, наконец, дверь – очень неохотно – раскрывается, то рот мой, испугом скомканный выдавливает из себя не отважное приветствие, а жалкое: «Уже?..»
Она вошла, молча кивнув мне. Отчего-то я всегда представляла Ее торжествующей. Но день мой пришел, а лицо Ее – печально.
— Я думала, что это случиться немного попозже, — от слов Ее, простых и искренних, сердце мое замерло, и я тут же забыла, что пришла-то Она за мной.
— Ты кого-нибудь уже видела? – спросила я, ожидая в ответ услышать: «Ты – первая».
— Детей Антона, — голос Ее, словно студеный ветер, и я поежилась как на сквозняке.
— Что тебе нужно от них? – на мгновенье забывшись, выпалила я.
— Я же обещала, — горько улыбнулась Она.
Эту угрозу Ее я помнила. Собственно предназначалась она не для моих ушей, но так уж получилось.
— С ними что-то произошло?
— Пока нет, — в голосе Ее по-прежнему отсутствовал малейший намек на торжество. Лишь печаль того, кто знает все заранее.
— Еще вообще ничего не произошло.
— И ты решила начать с меня? – не удержалась я. Сами видите, до чего я храбрая особа.
— Вовсе нет, — она небрежно махнула рукой. – Если это и произойдет, то со всеми сразу.
Оговорка «если произойдет» отнюдь не утешила меня. Я-то ни в чем не сомневалась и, поверите ли, не сожалела.
— Просто меня выследил Андре и предложил устроить общий сбор, — произнесла Она таким тоном, словно хотела сказать: «Боже, какой идиот!» И в этом я была с Ней согласна.
— Как ты думаешь, зачем он это сделал? – свой вопрос Она выдала как бы между прочим, даже не глядя мне в лицо. Я лишь покачала головой. Откуда мне знать, что задумал наш старый друг Волонтье? Одно я знала наверняка, Андре был не из тех, кто спешит досрочно покинуть суету здешнего мира. Уж больно удобно устроился он в нем.
— Ну, может быть, он обнаружил какую-то лазейку — как можно более легкомысленным тоном предположила я, лишь бы что-то сказать. – Он ведь такой находчивый.
Она внимательно взглянула на меня и вдруг рассмеялась. Я вздрогнула. Смех Ее звучал точно так же, как в тот день, когда Она вытолкала меня из своего дома. И почему я в тот раз не послушалась Ее?..
— Подожди: что значит «выследил»?
Она удивленно всмотрелась в меня:
— Я так сказала?
И, не дожидаясь ответа, подошла ко мне почти вплотную, и руки Ее, взлетев, словно крылья, легли мне на плечи.
— Ты помнишь?
Я помнила. Все. И то, как мы двое – спина к спине – отбивались от подвыпивших парней из соседнего городка, куда мы пришли на танцы. А кавалеры наши тем временем искали подмогу. И было это как раз накануне нашей последней общей встречи в лесу…
— Я все хотела спросить тебя, — тихо проговорила Она, не убирая рук, — зачем ты вообще пошла с нами в лес?
— Зачем или почему? – в тон Ей переспросила я.
Я улыбнулась (надеюсь, это была именно улыбка).
— Ты не знаешь?
— Разумеется, почему, — смешно рассердилась Она. – Я желания каждого из вас мне неизвестны, но, судя по твоей нынешней жизни, ничего особенного ты себе не пожелала.
Ответила я не сразу. Почему-то в размышлениях своих я полагала, что Она еще тогда поняла причину моего поступка. Разве я сама не говорила Ей? И, выходит, Она не поверила мне, не услышала меня? Значит, сейчас я могу просто солгать. Я потянулась к ней и прошептала прямо в ухо:
— Он счастлив.
Она отпрянула, лицо Ее дрогнуло, а глаза вспыхнули точь-в-точь как тогда в лесу.
— И за это ты пойдешь вместе с остальными…
— Пойду, — громко перебила я. Наконец-то мое воображаемое поведение совпало с реальным.
Моя бывшая задушевная подруга отодвинулась еще сильней. Даже голос ее звучал как-то издалека:
— Жаль, что ничем не могу помочь тебе. Договор един для всех.
Я пожала плечами. К чему комментировать прописные истины?
И спросила:
— Две недели?
Она растянула лицо в неловкой улыбке:
— Наверное… Я не знаю точно…
И уже на лестничной площадке, махнув рукой на прощанье, пробормотала под нос:
— Мало бабка моя, да пребудет над ней Лунный Свет, порола меня в детстве. А зря…
Я
Я напилась и видела сны. В обычном состоянии я не вижу ничего, ибо сны мои слишком страшны, чтобы принимать их на трезвую голову и не свихнуться при этом. Но после разговора с Антоном я так набралась, что могла безо всякого трепета смотреть персональное жуткое кино.
И чего я это так расстаралась? Из глупого желания забыть, что сама же только что наговорила Антону? Но как это сделать мне, не забывающей ничего?..
И вместо забвения я погрузилась в бред, по ощущениям столь правдоподобный, что едва отличим от реальности. Первый раз я испытала это, когда мне исполнилось десять лет, и бабка решила, что я уже достаточно большая, чтобы попробовать ее самодельной настойки. Водица была вкусна и крепка изрядно, а внутри большущей, с узким горлышком бутыли плавала довольная собой, красивая, словно только с дерева груша. И хотя она подсластила и разбавила свой напиток, опьянела я легко, от малой толики бабкиного зелья и почти сразу уснула. И погрузилась в кошмар, в котором промучилась до рассвета, будучи не в силах проснуться. Я переходила из одного ужаса в другой, будто из комнаты в комнату, но все не находила двери, открывающей выход наружу. Наконец ранний солнечный луч коснулся моего лица. Я подскочила мгновенно, да так и просидела несколько часов, боясь, что едва голова моя коснется подушки, кошмар вновь овладеет мной.
Ни тогда, ни теперь я не сомневалась, что бабка моя щедро наливая мне настойку, заранее знала, что произойдет со мной. Утром в ответ на мою жалобу (очень не поощряемое занятие), она предельно жестко ответила, что ночной кошмар – кара за мое прегрешение. Зачем ты не защитила мать?
Я смотрела на бабку, не веря своим ушам. Ну, как я, восьмилетняя малявка, могла это сделать?! Мой, с ее точки зрения риторический вопрос, бабка пропустила мимо ушей.
— Ты же Настоящая, ты же…, — презрительно процедила она, назвав меня полным именем, что случалось крайне редко. — Ты просто должна была совершить Поступок.
— И какой же? — в ответ заорала я, еще не придя в себя от ночных кошмаров. — Мгновенно отрастить себе длинные острые когти и разорвать их всех в мелкие клочья?
В наказание за дерзость я ожидала немедленной пощечины, но ее не последовало. Напротив, бабка умерила тон и сказала почти спокойно:
— А почему бы и нет? Никто из нас не в состоянии защитить самого себя. Но другого…
Я растеряно глядела на нее. И два года назад и теперь я ощущала себя всего лишь маленькой девочкой, а не одной из Настоящих, находящихся под покровительством Лунного Света и обладающих особым даром исполнять чужие желания.
— Не сообразила? – бабка пронзительно всмотрелась в меня. – И даже потом ни о чем таком не подумала. А могла бы … хотя бы вину свою признать…
— А теперь уже поздно, — она безнадежно махнула рукой.
— Совсем поздно? – потеряно переспросила я (Прости меня, мамочка, но о тебе я тогда не подумала ни капельки).
Бабка о чем-то размышляла, грозно уставившись на меня.
— Как знать, — наконец, словно нехотя уронила она.
И, увидев, какая мысль сверкнула в моих глазах, тут же осадила меня:
— Только не вздумай никому мстить. Месть почти такой же грех, как бездействие. Да и не вольна ты, как и все Настоящие, угождать собственным прихотям. К тому же, ты — последняя из нас должна остаться чистой.
В десять лет такие материи как «последняя из нас» воспринимаются с трудом, практически умозрительно. Впереди еще очень долгая жизнь, и как-то сложно представить, что однажды вместе с тобой закончится нечто, принадлежащее не только тебе. Да и не ведала я тогда ничего о причине чисто медицинского свойства, обрекающей меня на роль последней в нашем роду.
Из рассуждений бабки я уловила одно: любые способы мести, даже самые обычные человеческие, заказаны мне. Требовался какой-то совсем необычный путь, ведущий к той же цели, и я своим детским изворотливым умом тут же измыслила его. И заноза-вопрос торчал в кончике языка моего, но, глядя в закаменевшее бабкино лицо, я так и не решилась произнести его вслух: «А что если они сами добровольно возжелают своей погибели?»
Майя
Как и в прошлый раз, я предложила ей чай. Скажу без ненужной скромности, я умею заварить хороший чай, хотя до такой искусницы, какой была моя кузина Антуанет, мне, конечно, далеко.
Марина пробормотала дежурные слова благодарности и затихла, склонив голову над чашкой. Я же, присев напротив, ждала и готовилась к самому худшему. Такие ожидания обычно оправдываются.
— Мадемуазель, — я невольно улыбнулась, вспомнив, когда она назвала меня так впервые, — расскажите мне о Ней.
— О ком? – сдержано уточнила я.
— О женщине, которую мои родители не смеют назвать по имени. Ведь вы тоже знакомы с ней, не правда ли?
Я помедлила с ответом, и нетерпеливая Марина выложила карты на стол:
— Отец опасается за мою жизнь, и я хочу знать, почему.
Я молча отхлебнула из своей чашечки. Но нельзя же промолчать вечность.
— Уезжайте отсюда, Марина. Забирайте свою сестру, и прочь из столицы. Придумайте для нее какую-нибудь сказочку. Только не медлите. И у вас все получится.
Руки напротив, стиснувшие чашечку, дрогнули.
— Выходит, это серьезно? – очень тихо спросила Марина.
Я кивнула.
— А мои родители? Разве они не могут тоже уехать?
Я отрицательно качнула головой.
— Но почему?
— Они сделали это добровольно. Получили, что пожелали. Теперь пора платить.
— Значит, когда мы вернемся…
— Не будет ни их, ни меня, — довела я до конца незавершенную фразу.
— И вас тоже? – выдохнув это, Марина надолго затихла над чашкой с остывающим чаем.
— Я не знаю, о каком договоре говорите вы, мадемуазель, — голос ее звучал хрипло, словно она внезапно простыла, — но мне кажется, это женщина всех вас ненавидит.
— Спросите об этом у своих родителей, – отстранилась я.
-Отец сам спрашивал об этом у Нее, — выпалила Марина.
— Сегодня, в телефонном разговоре, — добавила она и покраснела.
Чашечка, которую я держала в руке, не забывая отпивать из нее, со звоном опустилась на блюдечко. Антон, забывший все настолько, что спрашивал у Нее… Антон, беспамятный, как и все остальные… Как это возможно?..
— В таком случае остается спросить у Нее самой, — неосторожно ляпнула я и тут же пожалела об этом.
— Вы дадите мне ее адрес, мадемуазель? – тут же вцепилась в меня Марина.
Я молча встала, прошла в другую комнату к письменному столу и, вырвав страничку из ежедневника, черкнула несколько строк. Вернулась и протянула ей листок.
— Послушайте меня, Марина, и никуда не ходите. Берите сестру и уезжайте из города.
— А вы, мадемуазель, разве вы смогли бы просто так уехать?
Я замешкалась с ответом, и она неверно истолковала мое молчание.
— Вот видите, — бумажный лист трепетал в ее руке.
— Только не ходите туда сегодня, — она вопросительно посмотрела на меня. – Слишком поздний час для серьезного визита.
— Ле-вен-тюр, — разбирая мои каракули, проговорила Марина.
— Лёвентор, — поправила я. – Ее родители были иностранцы. Во всяком случае, мать.
Майя
Окно на кухне было приоткрыто, и я сразу услышала голос, словно из детства:
— Майя, выходи.
Кусочек картофеля едва не застрял в моем горле, но я тут же протолкнула его по маршруту изрядным глотком красного вина. И приказала себе сидеть смирно. Хватит на сегодня и видений, и розыгрышей.
Однако голос не унимался:
— Майя, копуха, долго мне тебя ждать?
И прикусив губу так, что капля крови, скользнув с нее, смешалась с вином, я поплелась к окну, зажав в руке ломтик белого хлеба.
Я забавно устроена. Абсолютно нетребовательна в одном, и ужасная привереда в другом. Вот, хлеб, например я предпочитаю белый, притом из муки самого тонкого помола. Разумеется, приходится ограничивать себя и в этом, чтобы удержаться в надлежащей форме. Но иногда я плюю на все и начинаю нежить себя. А тут еще посторонний голос. В час моей неги.
Приглушенный свет фонаря скупо освещал мужскую фигуру под моим окном, но могла бы поспорить на любые блага, что внизу стоял Симон. Через столько лет, когда все уже давно миновало, он таки притащился ко мне. И я нисколечко не обольщалась на счет цели его визита. О, мой любимый, ты всегда был мастером по спасению собственной шкуры.
И я хотела, распахнув окно, выплеснуть на голову Симона остатки вина из бокала. Но сдержалась. Отщипнув кусочек хлеба, положила его на язык, запила вином, смешанным кровью. И сказала любимому:
— Ну что ты пугаешь соседских кошек? Поднимайся наверх.
Пары минут не прошло, и он стоял предо мной. И я не без внутренней дрожи признала, что Симон по-прежнему очарователен. И намерен, как танком проехаться своим очарованием по мне.
Я усадила его в уютное кресло в гостиной, а сама по-птичьи устроилась на широком подоконнике, чтобы лучше видеть, как он будет подкрадываться ко мне. Начал Симон издалека (любимый мой, ну почему ты столь предсказуем?!), но я не торопила его. Раз он соизволил навестить меня, пусть уж выскажется от души. До известного предела, конечно.
Побродив вокруг да около в воспоминаниях нашей юности (разумеется, исключительно приятных) и, посетовав на редкость нынешних встреч, Симон осторожно осведомился, вижу ли я кого-нибудь из наших, например, Ее. Ведь мы обе были прежде особо дружны.
Не скажу, что я совсем уж не ожидала подобного вопроса, тем не менее, услышав его, ощутила некоторое разочарование. Я-то надеялась, наивная, что Симон сделает вид, будто пришел ко мне и ради меня одной. Любимый мой, зачем ты так тороплив?..
Впрочем, во всем виновата я сама. Застращала его драгоценную супругу, а та напугала Симона. И лишила себя кратковременной иллюзии. Хоть и никчемной, но приятной.
— Да, мы общаемся, — доверительно сообщила я. – Она приходила ко мне вчера. И сидела в этом же кресле.
Симон смешно дернулся, словно порываясь встать, но я успокоила его.
— Сиди, кресло-то не кусается.
— Так, значит, ты… – он замолчал, просительно глядя на меня.
Отчего же ты так нерешителен, любимый мой? Ведь речь идет о твоей собственной шкуре.
— У меня все в порядке, — ласково подтвердила я. – Мы расстались друзьями.
— Друзьями? – выдохнул Симон. – И теперь ты…
— Никому ничего не должна, — жизнерадостно подхватила я. (И откуда во мне столько лживого веселья? Ведь на языке моем – вкус крови).
Некоторое время Симон молчал. Лишь глаза его жадно искали моего взгляда. Что ж так жалобно глядишь на меня, любимый мой? Хочется верить, что я никогда не смотрела на тебя так. Даже в тот вечер, когда ты вместе с остальными бросил меня в опасности.
— Подожди, — спохватился он. – В котором часу Она была у тебя?
Я улыбнулась и назвала точное время. Какой прок в умолчаниях?
— Получается, что от тебя Она сразу направилась к нам, — определил Симон.
— Так ты тоже видел Ее? – как ни в чем не бывало спросила я.
— Меня не было дома, — признался он, — и Она сказала Терезе…
Симон замолчал и уставился на меня своими сияющими красивыми глазами. О, любимый мой, зачем же ты столь откровенен?
— …сказала Терезе, что пришла за ней… За ней, слышишь ты, за ней, не за мной!
Если бы я окаменела и превратилась, не сходя с места, в изящных размеров соляной столб, то вряд ли сочла это слишком суровым наказанием за грех мой. Ибо, это я и никто иной, ввела любимого моего в столь чудовищное искушение.
— А для меня, слышишь, для меня еще не все потеряно, — Симон захлебывался словами. – Меня же там не было, когда все это случилось. Это Тереза, она глазела, когда тамошние парни напали на вас.
Я могла бы напомнить моему любимому, что он все-таки присутствовал на месте событий, но быстро исчез, едва они начали принимать облик большой неприятности. Но смолчала. Падай, любимый, падай глубже, я не стану тебе препятствовать. Ибо в падении твоем — несбыточная надежда. А что я могу предложить тебе взамен? Правду? Но та всегда некрасива и часто не оставляет ни малейших иллюзий. А они так нужны тебе…
— Ты ведь напомнишь Ей об этом, не правда ли? Ты напомнишь?..
— Она все помнит, Симон, — с трудом выговорила я.
— Правда?! – искренне обрадовался он. – Ты уверена?
— Ну, конечно, — кивнула я.
Симон дернулся к двери, ведущей на волю, подальше от меня, всегда надоедавшей ему своими вниманием и заботой, по его мнению, излишними. И остановился.
— Майя… ты не обижаешься, что я пришел к тебе только тогда…
«Когда жизнь прищемила хвост», — мысленно продолжила я. Но не произнесла ни звука. Найди собственные слова, любимый.
— Когда мне стало трудно, — выдавил он из себя.
— Ну что ты: дело привычное, — спокойно ответила я.
— Значит, я могу рассчитывать на тебя, — подытожил Симон и снова дернулся к двери.
— А как же Жаклин? – негромко спросила я.
— При чем тут Жаклин? – недоуменно воззрился он на меня. – Она не тронет наших детей.
«Потому что мы не тронули или не посмели тронуть»… – додумывать эту мысль мне не захотелось. Во всяком случае, не сейчас, когда предо мной стоял Симон.
— Доброй ночи! – ласково сказала я ему.
Майя
Вообще-то в прежней жизни я была страшной соней. И спала так крепко, что игравший над ухом оркестр едва ли обеспокоил бы меня. Даже той ночью после драки. Напоследок мне едва не свернули подбородок. Челюсть устояла, но под нижней губой появилась изрядная ссадина. Сразу-то я ее даже и не заметила. Лишь потом, когда все было закончено, она громко напомнила о себе противной ноющей болью.
Перед глазами в нелепом хороводе кружили лица. Антон, Тереза, трое полицейских в высоких фуражках. Я, словно на ощупь, находя дорогу, отошла в сторону и рухнула на первую же попавшуюся скамейку. Она же, как ни в чем не бывало, объясняла слегка ошарашенным полицейским, что случилось в их отсутствие, притопывая босой ногой по спине последнего поверженного Ею и еще не пришедшего в себя противника.
— Мадемуазель, перестаньте, пожалуйста, — нервно проговорил старший полицейского наряда.
Она кивнула, соглашаясь:
— Вы совершенно правы, господин жандарм: не стоит пачкать ноги в таком дерьме.
На танцплощадке продолжала греметь музыка. Часть зевак, осознав, что показательное выступление завершено, вернулась к прерванному развлечению. Только наши не знали, куда себя деть. Перепуганной стайкой топтались они возле полицейских и из-за широких спин припоздавших защитников наших норовили заглянуть в Ее глаза. Все кроме Антона. Тот сидел под деревом, согнувшись, спрятав лицо в коленях.
Наконец полицейские удовлетворили свое любопытство, и Она неровной походкой приблизилась ко мне. Наклонилась и выдохнула мне в ухо:
— Ты спасла меня.
Я, онемев, смотрела в Ее глаза. И, кажется, даже дышать перестала. Я спасла?.. Разве не Она каким-то неизвестным мне приемом отправила отдохнуть типа с кастетом, который иначе проломил бы мне голову? Спасла Ее…
Она потянулась ко мне, помогая встать. Легонько коснулась рукой моего подбородка, и я почувствовала, как отступает-уходит боль.
— Пойдем отсюда, — я согласно кивнула.
Остальных же Она удостоила одним-единственным словом:
— Увидимся.
Спохватившиеся полицейские несколько неловко предложили довезти нас домой. Она приняла это предложение так, словно оказывала им величайшую милость. Мне было ближе и, когда я выходила из машины, она сказала:
— Тебе, пожалуй, не стоит завтра тащиться в лес вместе со всеми. Лучше отдохни, как следует. А в понедельник встретимся.
— А ты? – удивленно спросила я.
Она улыбнулась и непонятно покачала головой.
Я добралась до кровати и в последний раз в своей жизни погрузилась в глубокий сон. В следующую ночь мне не пришлось спать вообще. А потом… потом я стала замечать малейший шорох.
Сейчас меня разбудил скрип ключа в замочной скважине. И легкие почти неслышные шаги в коридоре. И еще не спустив ног на пол, я знала, кто тихонько ходит в соседней комнате и не смела даже надеяться на то, что догадка моя – неверна. Впрочем, прятаться не имело смысла, и, накинув халат, я распахнула дверь.
— Доброе утро, — сияющее свеже-утреннее лицо в раме дверного проема. – Я не хотела…
— Ты зачем приехала, Мари? – услышала я рычащий собственный голос и не вдруг поняла, что впервые в жизни сорвалась с ней на крик. – Разве я разрешила тебе?
Улыбка ее тут же стаяла, как снег под ярким солнцем.
— Извините меня… – расстраиваясь или пугаясь, она всегда переходила со мной на «вы», — я не хотела вас разбудить.
— Ты же знаешь, я услышу даже таракана, — тоном более спокойным проговорила я, отметая разом и ее неуместное «вы» и мой никчемный гнев. Я была и права и не права одновременно. Да что в том толку.
— Послезавтра, — тихо проговорила Мари, — день, когда мама и папа…
Она замолчала, опустив голову.
— Я никак не могла остаться там одна. Вы мне верите?..
День я помнила. Послезавтра ровно десять лет как погибла моя кузина Антуанет. Она с мужем возвращалась домой, где их ждала десятилетняя дочь Мари, когда в их автомобиль врезался торопливый и неумелый лихач, решивший обогнать их. Глупец тоже умер на месте аварии, что, конечно, не могло послужить даже маленьким утешением.
Помню ночной звонок и не то чтобы испуганный, скорее удивленный голосок Мари: «Тетя Майя, пришли какие-то люди и говорят, что мамой случилось что-то плохое». Забирая девочку к себе, я еще не знала, что это навсегда. У Антуанет родных кроме меня не было. А родители ее мужа сообщили мне по телефону, что после случившегося видеть внучку им слишком трудно, как напоминание о несчастье.
Через семь лет, когда Мари с отличием окончила гимназию, они изменили свое мнение. И мне пришлось долго уговаривать девочку навестить родителей отца. Неделю спустя Мари вернулась с чемоданом подарков и на мой вопрос, как все прошло, ответила с чувством: «Ужасно, тетя Майя. Как будто откупиться от меня хотели».
А теперь она застыла предо мной с дорожной сумкой в руках, словно ожидая, что я выгоню ее. Одинокая-одинокая девочка…
— Ну-ка быстро занимай свою комнату, — скомандовала я почти обычным голосом, — и бегом на кухню. Завтракать будем.
Мари послушно поплелась по коридору, а я растеряно смотрела ей вслед. Ну и что теперь делать? Свое время я настояла, чтобы девочка избрала местом учебы удаленный от столицы, но, тем не менее, весьма престижный университет. При этом поставила одно условие: приезжать домой, только когда я ее позову. Мне не пришлось особо выдумывать причину столь странному распоряжению. Мари уже привыкла к тому, что ни одно решение я не принимаю без серьезных оснований. Она подчинилась, и до сих пор все шло хорошо.
— Вам помочь? – Мари стояла в дверях своей комнаты, уже переодевшись в домашнее.
— Да, посмотри в холодильнике, что есть съедобного, — машинально ответила я. – А мне нужно позвонить.
Прикрыв за собой дверь, быстро набрала номер. И вместо ожидаемого услышала вежливо-любезный голос телефонной девушки:
— Мадемуазель Левентюр отсутствует. Кто ее спрашивает?
Я назвала себя и положила трубку.
— Тетя Майя, — донесся из-за двери почти веселый голос Мари, — я просто умираю от голода.
Майя
Утро после драки на танцах было, наверное, последним светлым пятнышком моей жизни. То есть я вовсе не хочу сказать, что следующие двадцать с лишним лет жизни провела в угрюмом молчании и унынии. Просто никогда более я не знала этого ощущения беспечного счастья. Я чувствовала, что теперь, после вчерашнего я могу подойти к Ней, не страшась, что Она тоже узнает меня. Подойти и признаться во всем. Потому что теперь – я верила в это – Она сможет простить то давнее беспомощное мое неучастие, неспособность защитить Ее в нашу первую встречу.
Была суббота, будильник я не заводила и, посмотрев на часы, обнаружила, что безнадежно проспала. Все, наверное, уже ушли в лес, как и договаривались накануне. Есть особо не хотелось. Но я все же затолкала в себя наспех несколько бутербродов, запив их стаканом молока. И тут же выскочила из дома.
Поначалу я направилась к лужайке на окраине нашего городка, где мы обычно собирались, но на полпути свернула к Ее дому. Она вышла к дверям с руками, испачканными мукой.
— Бабушки нет дома. Уехала на могилу мамы.
И всмотревшись в мое, быть может, несколько удивленное лицо, добавила:
— Сегодня же поминальный день.
Об этом я помнила. Меня смутило другое: до сих пор Она не упоминала о своих родителях, а никто из нас и не интересовался этим. А сейчас заговорила. Со мной.
— А я тесто замесила. Пирог с ягодами будет.
— Когда ты только успела? – слова вырвались сами собой.
— Ягоды собрать? – Она улыбнулась, — Этим сейчас все остальные занимаются. Как в прошлый раз.
— Послушай, Ли, — тогда я еще могла назвать ее полным именем, но по привычке произнесла выдуманное нами прозвище, — я узнала тебя.
— Сразу, — тихо уточнила Она, — или только вчера?
— Вчера я перестала сомневаться.
Она молчала. А я продолжала заполнять тишину словами, не думая вовсе, нужны ли они хоть кому-нибудь.
— Ты стояла вчера перед этими типами, маленькая и удивленная, точно как в первый раз… Сколько тебе тогда было?
— Восемь лет, — все так же тихо ответила Она.
В этот момент я потерялась. Уже сказано было все и, в общем-то, ничего. Что оставалось? Просить у Нее прощения? Но как? Где найти слова, в которые Она поверила бы?.. Да и к чему любые слова, если сделанное необратимо?
— Почему ты не рассказала остальным? – в свою очередь спросила Она.
— Зачем? Они постарались все забыть. Может, уже и забыли. Мы никогда не говорим об этом. Словно ничего и не было.
— Словно ничего и не было, — эхом откликнулась Она.
Ее руки машинально месили тесто, жестко, словно хотели кого-то раздавить.
— Уходи домой, Майя, — тихо, почти просительно проговорила Она. – Мы обо всем поговорим завтра. Завтра все будет можно.
Из Ее окна был виден лес, и даже темные фигурки, выходившие из него.
— Что ты придумала, Ли?
— Уходи, — ответила Она, не отвечая.
— А остальные?
Она рассмеялась, словно град простучал по стеклу.
— Все зависит только от них.
— Я тоже виновата, Ли, — голос мой дрожал. – Как и все остальные.
Она качнула головой:
— Я ведь все помню, Майя. И твое лицо, когда Андре оттолкнул тебя. Ты упала как раз напротив меня.
— Да, — мой голос обрел твердость. – Сидела и смотрела, как остальные…
— Не надо! – Ее ладонь заткнула мне рот, и я подавилась словами.
Она резко развернула меня и толкнула к двери:
— Проваливай! И чтоб я не видела тебя до завтра. Ну, давай, пока они не пришли.
Я послушно проковыляла на улицу на своих, внезапно одеревеневших, ногах, отошла так, чтобы меня не было видно из окна, и остановилась. Черные фигурки уже отделились от леса, и я ждала, когда они обретут лица…
Я
— Добрый вечер, мадемуазель Лёвентор, — приветствовала меня наша консьержка. Мою фамилию она выговаривала правильно вовсе не из особой симпатии ко мне и не из почтения, поскольку положение мое в столичной табели о рангах было явно невысокое, а просто из чувства служебного долга. А, кроме того, под настроение я задерживалась возле нее поговорить ни о чем. Приятно общаться с людьми ничем не связанными с тобой.
— Доброй ночи, мадам Летуш, — привычно ответила я. Вечер уже и так подходил к концу, и я мечтала о спокойной ночи. Без снов. Не тут-то было.
— Вас ожидает один молодой человек, — осторожно проговорила мадам Летуш. Очень осторожно.
— Вот как? – я обернулась.
Из-за могучей спины консьержки выплыло незнакомое юное лицо. Не то чтобы совсем незнакомое. В нем было что-то от почтенного господина Волонтье. И почти ничего от Франсуаз. Только глаза.
— Я слушаю вас.
Он одарил меня улыбкой беспомощной и наглой.
— Может быть, не здесь?..
— Извольте, — я быстро поднялась вверх по ступенькам, заставив его пробежаться за мной. Распахнула дверь и вошла, не оглядываясь.
— Стойте! – выпалил он. – Не оборачивайтесь!
— Вам будет неловко выстрелить мне в лицо? – негромко спросила я.
— Откуда вы… – подавился он собственным вопросом.
— Я сегодня беседовала с вашей мамой. Похоже, она быстро делает нужные выводы.
— Мама… мама не при чем, — выдохнул он. – Я сам решил.
— Что? — я обернулась. В правой его руке дрожал пистолет.
— Послушайте, Люсьен, — губы его дрогнули, но не смогли выпустить рвавшиеся наружу слово. — Разрешите мне называть вас просто по имени.
Он непонимающе кивнул.
— Если вы хотите непременно пострелять, то нужно найти другое место, — он растеряно хлопнул глазами. — Мадам Летуш обязательно услышит и тут же позвонит в полицию.
— Пойдемте-ка лучше к реке. Там место тихое.
Я прошла к двери мимо него, топтавшегося в коридоре с танцующим пистолетом в руке.
— Ну, выходите же, мне нужно запереть дверь. В наши дни случается всякое.
Он шагнул навстречу, и ствол пистолета толкнул меня чуть ниже груди.
— И, пожалуйста, Люсьен, уберите пока эту штуку. Я все равно не убегу, а соседей пугать не стоит.
Он неуклюже сунул свое оружие в карман пиджака и прошипел мне в лицо:
— А если и убежите, я все равно найду вас…
— А не будет ли слишком поздно? – быстро перебила я.
Люсьен исподлобья взглянул на меня.
— Я успею.
— Похвальная уверенность.
Мы сошли вниз и, конечно же, наткнулись на мадам Летуш.
— В прежние времена, — сказала я ей, улыбнувшись, — кавалеры провожали своих дам до порога дома. Теперь, как видите, все наоборот.
Мадам Летуш рассыпалась в смехе, а молодой Волонтье торопливо шагнул к входной двери. Я двинулась за ним.
— Так не годится, дружок, — бросила я на ходу, — это ты должен преследовать меня.
Он дернулся, словно получил крепкий тычок в спину и замер. Ненавидящие глаза Франсуазы насторожено всматривались в меня.
— Не приближайтесь, — громко прошипел он, когда между нами осталось не более четырех шагов.
— Будешь стрелять? – вежливо осведомилась я и сделала еще шажок. Совсем маленький.
— Буду, — предо мной дрожала рука с пистолетом. – Папа говорил, что вас нельзя подпускать к себе.
— Папа, папа, — передразнила я. – Вернешься домой, передай Андре, что он полный болван. Если бы все было так просто, я порвала бы его и всех остальных голыми руками еще в первую нашу встречу. И не пришлось бы теперь любоваться твоей физиономией.
Рука перестала дрожать и потянулась мне навстречу. Неужели он боялся промахнуться в трех шагах?
— Не здесь! – соблюдая дистанцию, я обошла его и направилась вниз по улице к набережной. Его тихие шаги шелестели следом.
— Откуда ты вообще узнал обо мне? – не оборачиваясь, спросила я.
— Когда я пришел домой, мама с папой ругались, — он запнулся, но тут же поправился, — громко разговаривали. Пришлось быстро выпроводить Марго.
— И о чем вещали твои предки? – до набережной было что рукой подать, но мне не хотелось идти молча.
— Мама говорила, что встретилась с давней подругой, чтобы уладить старый спор, но та не захотела договориться по-хорошему.
Эту реплику комментировать я не стала.
— Папа ответил, что мама сама в том виновата. Зачем она пугала знакомых, притворяясь вами.
— Притворяясь мной? – тихо переспросила я.
— Да, он так и сказал, — подтвердил юный Волонтье.
— Мама тут же обозвала его, — Люсьен опять замялся, подыскивая нейтральное слово, — ну примерно так, как вы. И добавила, что он мог бы предпринять хоть что-нибудь, например, стать клиентом вашей фирмы.
И это я оставила без ремарок.
— Папа раздраженно возразил, что такой мелочью от вас не отделаешься и надо придумать что-то серьезное.
— Проще всего убить ее, — решительно проговорила мама, — но это дело для мужчин.
Он замолчал, запоздало поняв, что только что ляпнул.
— Так значит, это все же была мамочкина идея?
— Ну-у, — Люсьен собрался духом и выпалил. – Мама многое может сказать сгоряча. Но когда я услышал, то подумал, что это было бы наилучшим решением наших трудностей.
Насчет горячности Франси я придерживалась иного мнения, но возражать не стала. Нельзя отнимать у мальчишки последнюю возможность защитить свою мать. Ну, хотя бы таким способом.
— Подожди, а как ты определил, что я – это я?
— Мама написала мне ваше имя, — не сразу признался он.
Мы преодолели несколько ступенек и вышли к реке. Впереди только невысокое ограждение – граница между землей и водой. Конец путешествию.
Я облокотилась на перила, слегка наклонившись к воде. Люсьен застрял где-то позади меня.
— Ну, стреляй что ли, — предложила я, не глядя на него. – Когда сделаешь дело, быстро топай вправо. Там тихий переулок выведет прямо к ближайшей станции метро. Оружие выброси в реку. Мама потом купит тебе новую игрушку.
В ответ я не услышала ничего кроме шороха небольших волн, разбивавшихся о каменные берега.
— Если ты сейчас не выстрелишь, — вновь заговорила я, оборачиваясь к нему, — то я пожалуюсь Марго. Это ведь твоя девочка, не правда ли. Она будет разочарована.
Мимо нас тащился по реке шумный туристический корабль.
— Сейчас самое время, — почти крикнула я. – Выстрела никто не услышит.
Сверкающий огнями корабль полз так близко, что казалось, можно дотянуться к нему рукой. Я смотрела на него и думала о невозможном. Ничего, ничегошеньки не случится.
— Ладно, — я резко развернулась к Люсьену. Он стоял всего в нескольких шагах, опустив руку с пистолетом.
— Не умеешь пользоваться – отдай игрушку.
Он поднял руку.
— Не подходите!
Но я уже очень медленно двигалась ему навстречу. Люсьен попятился до последней ступеньки и пистолет выстрелил.
И опять ничего не случилось. Кроме шума. Перепуганный Люсьен сидел на ступеньке и недоуменно пялился на свое оружие. Я наклонилась и вынула пистолет из его руки. И тут же опустила в карман его пиджака.
Проскользнула по ступенькам мимо него, на ходу бросив на прощание:
— Ступай домой, мальчик. И прогони куда-нибудь свою Марго. Зачем нам случайные жертвы?
— К-какие жертвы? – непонимающе переспросил Люсьен. Но я не ответила ему. Просто пошла прочь, подставляя выстрелу спину. Ожидала ли я его на самом деле? О, Лунный Свет, конечно же, нет. Я лишь надеялась. Робкая мечта о несбыточном.
Антон
К вечеру, как и накануне, пошел дождь. Причем без всякого вступления начал прямо с басовых нот. Из-за раската грома я не услышал дверного звонка и о появлении гостя узнал, лишь когда в дверях кабинета возникла наша горничная Ребекка и полным почтения голосом доложила:
— Мадам Волонтье.
Главным недостатком Ребекки, девушки внимательной и услужливой, была ее искренность. Она быстро определяла свое отношение к людям, с которыми приходилось иметь дело, и не стремилась особо скрывать его. Она уважала Франсуаз, презирала Терезу, а Майя вызывала у нее едва ли не чувство ужаса. Узнав случайно, что Марина берет уроки у мадемуазель Лаваль, Ребекка, не долго думая, заявила мне, что я не должен позволять своей дочери учиться у колдуньи, ибо Господь Бог (она истово перекрестилась) не создал женщину воином-убийцей.
Разговаривать с Франсуаз мне не хотелось, но Изабель отсутствовала, и некому было выручить меня. А, кроме того, я понимал, несравненная мадам Волонтье явилась по мою душу.
— Пригласи мадам в малую гостиную, — сказал я Ребекке.
— И сделать мадам ее любимый коктейль, — радостно предложила та.
Я лишь махнул рукой. Франси и в самом деле не помешает слегка взбодриться. К сожалению, мне не помогают коктейли.
Когда я вошел в гостиную, Франсуаз уже расположилась в угловом кресле с бокалом в руке. Интересно, за что так уважает Ребекка эту женщину с выжидательным волчьим взглядом?
— Тебе удалось договориться с Ней? – мягкий, без напряжения голос никак не вязался с жесткой формой вопроса.
— Нет, — я покачал головой, — и у тебя, Франси, тоже ничего не получится. Ей не о чем договариваться с нами.
— Но Симон сказал мне, что ты…
— Бержерак – болтун и трус, — возразил я и осекся. А кто из нас не трус? Кроме Майи.
— Ты обманываешь меня, Антон, — с той же кошачьей мягкостью продолжала несравненная мадам Волонтье. – Ли сегодня предупредила меня: каждый за себя.
— Что ты отдал в обмен за жизнь? – ее рука с бокалом описала дугу. – Или ты помилован за прошлые заслуги?
— Какие заслуги, Франси?
За окном барабанил дождь, а меня гипнотизировали кошачьи глаза Франсуаз.
— Ну, как же? – лениво протянула она. – Ты же остался тогда с Ней, когда мы все смылись. Ты и Майя.
Я непонимающе уставился на свою гостью. Выходит, что Франсуаз и остальные действительно не знают, что произошло тогда на самом деле. Правда, Ли и Майя почему-то не сочли нужным распространяться об этом. Но Тереза… она тоже видела все…
— Разве Тереза ничего не рассказала тебе?
— И даже очень живописно, — ухмыльнулась мадам Волонтье. – Ты держался молодцом.
Она отхлебнула из бокала.
-Да, теперь я понимаю, — ее кошачьи глаза внимательно всмотрелись в меня, — Она на следующий день пыталась выручить вас двоих, а вы не догадались и полезли в западню вместе с остальными.
— А мне, Франси, Она сказала другое.
-И что же? – бокал в ее руке резко качнулся.
— Вам всем нет спасения, — произнес я, невольно подражая интонациям Ли. И увидел: Франсуаз поверила мне.
— Когда?
— Года три назад. У церкви св. Мадлен.
— Вот уж никогда не поверю, что Ли ходит в церковь, — громко фыркнула несравненная мадам Волонтье.
— В эту, наверное, ходит.
Франсуаз еще раз приложилась к бокалу.
— И ты никому не рассказал об этом?
— Тогда я не понял Ее, а теперь уже незачем. Мы на конечной станции. Дальше пути нет.
— И что теперь делать?
— Ты можешь попробовать сбежать и спрятаться. Или даже попытаться убить Ее…
— Я уже кое-что предприняла в этом направлении – тихо проговорила несравненная мадам Волонтье
— Я же не собираюсь предпринимать ничего. Просто ждать, когда Она придет за мной.
— Почему? – кошачьи глаза Франсуаз опять впились мое лицо.
— Просто я вспомнил, Франси, вспомнил, что мы натворили…