Мне бы лучину…

Роман Фин

Мне бы Лучину…

Роман Фин.
Мне бы лучину… Стихотворения и поэмы

Художественное оформление
Роман Фин и Марина Мачавариани

Рисунок на обложке
Сказка. Акварель. Моника Голд, Канада.

Редактор Марина Мачавариани

Издательство «Сигуна»

ISBN 99940-0-175-2

© Роман Фин 2005
Все права защищены

Роман Фин

Мне бы Лучину…

СТИХОТВОРЕНИЯ
И
ПОЭМЫ

«Сигуна»

2005

Тбилиси

ПЕРВОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Неужель оттого, что тебя я люблю,
У меня на душе так чудесно, светло и счастливо,
И срывается сердце в полет, и я брежу тобой наяву,
И мне в мире большом по-небесному все
расцветилось.

Может просто нельзя мне никак без любви,
Без сердечного слова и трепетной ласки,
И природа со звонкою силой запела в крови,
Восхитилась, искрясь и играя волшебными
красками.

Я боюсь тебе эти три слова сказать –
Вдруг исчезнут, как радуга, дивные краски,
И мне снова придется по жизни шагать
Лишь с мечтой о любви,
что живет в моей собственной сказке.

21 декабря 1962

СОМНЕНЬЕ

Сможешь ли мне, милая, ответить
Или разобраться мне помочь,
Отчего на сердце дождь и ветер,
Отчего в душе сегодня ночь.

От любви, ведь, все должно быть чудно.
Птицы петь и все цвести вокруг.
Отчего же иногда мне трудно
Быть с тобою рядом, милый друг.

Может, не одна ты в моем сердце.
Только как мне в этом разобраться.
Столько я набрал в него со света,
Что теперь до правды не добраться.

«Сердце, ты скажи мне, что ты хочешь.
Ты ответь мне, что тебе в ней любо –
Женственность ли, юность, иль веселость
Или просто ищешь себе друга?»

«Что же я могу тебе ответить?
Слишком сильно ты меня измучил.
Вел по жизни без друзей, без близких.
Я теперь во тьме, в тоскливой туче.

Только лишь одно я твердо знаю –
Ни вина, ни женщин мне не надо,
Ни красот, ни щедрых сказок рая,
Лишь одной любви я было б радо».

Славно, сердце, вот чей, значит, голос
Слышу я, он сладко так вещает.
Вот кого спросить я прежде должен,
Коль сомненье разум мне смущает.

Где-то в тишине звучит Чайковский.
И я весь дрожу от звуков сказки.
То поет любовь моя, а может
Вспоминаю я девичьи ласки.

Но во сне иль наяву, все ближе
Те шаги, что слышу с дорожденья.
Мягко так, легко ко мне навстречу –
Та единственная, та – спасенье.

Ты как будто та. Но нет, ты – эта.
Вот и разберись. А может сдаться?
И конец сомненью. Сердце, быстро
Мне на помощь. Убежать? Остаться?

1963

* * *

Снова ушедшее детство
Машет прощально рукой.
Снова печаль на сердце.
Снова в душе непокой.

1963

ПИСЬМО С.С.

Здравствуй, моя хорошая!
Добрый, мой друг, тебе вечер.
Мысли мои непрошено
Мчатся тебе навстречу.

И так уж искони водится –
Если печаль на сердце,
Если душа тоскует
И думается о смерти,

Хочется речи ласковой,
Нежных объятий подруги.
И уносится сердце к прекрасному,
Чуткому, доброму другу.

Вот и сейчас тяжело мне.
Будто один я остался.
Будто с чем-то хорошим
Только что распрощался.

Немножко мне одиноко.
Чуточку мне тоскливо.
Но, конечно, жить еще можно.
И все это преодолимо.

Но к черту все эти жалобы!
От них человек мельчает.
Я жизни крутые надолбы
Смело грудью встречаю.

И не беда, что порою
Взгрустнется, тоскливо станет.
Друзья в моем сердце, со мною.
И дух мой с ними воспрянет.

И все-таки ты далеко.
Хоть в сердце, а все ж и не рядом.
И рвется душа в дорогу
Навстречу своей отраде.

До скорой, хорошая, встречи!
До радостного свиданья!
Желаю радостных песен!
Счастливо, мой друг.
До свиданья!

20 октября 1963

* * *

Я не один. Но порой мне кажется,
Что из угла опустевшего моего жилища,
Там, где мусор и всякие осциллографы,
Высовывается одиночества страшная рожа
И хочет меня сожрать.
Я знаю, оно непременно подавится.
Куда ему –
Я такой огромный, в полнеба, больше!
О разуме нечего и говорить.
О душе умолчу. Что сказать о ней?
Философы, вот, гундят, что она вторична.

Только не у меня.

Мне бы лучину с ярким огоньком,
И мне не страшно заглядывать в углы.

3 ноября 1967

* * *

Душа горела, чувства пылали.
Но только видеть тебя мешали.
Я бился в тисках сплошного вопроса,
А взгляд скользил чуть-чуть дальше носа.

В жизни этой бывает всяко:
Мечешься, рвешься, как на цепи,
А бывает – с цепи сорвешься
И в бездонную мглу летишь.

Я мучительно роюсь в себе,
В себе прошлом и настоящем.
Бездна или неба простор
Мне летящему?

Жизнь всегда сначала загадка.
Отгадал – счастливец, удачник.
А не вышло – терпи, ищи.
В жизни нет последних страниц,
как в задачнике.
Где ответы, ответы, ответы.
Можно и ничего не решать.
Сдул – сдал. Хвать – «пять».
Дальше бежать, снова хватать,
Снова ничего не решать.

В оконцовке логична развязка.
Исполнение назиданья.
Обернется судьбой отгадка,
И все сдутое – наказаньем.

Зашифрован и непонятен
Вечных истин утробный глас.
На последних страницах разгадка.
А мне нужно все знать сейчас.

1970

* * *

Ночь. Ах, как на душе тоскливо!
Я опять не могу уснуть.
Дух мой мечется нетерпеливо,
Прорываясь сквозь клетку-грудь.

Что мне, в сущности, в жизни надо,
И какого черта я рвусь?
Голубые дымы Эллады
Навевают тихую грусть.

Ах, я, кажется, понимаю…
Нет. Опять ускользнуло. Опять!
В вечность, в вечность лечу, сгорая,
И так мучаюсь, что не понять –

Не понять, отчего так расчетливо
Горсть на горсть и добро и зло,
Я порою вижу отчетливо:
Боль и счастье – кило на кило.

Боль и счастье.… А как их мерить?
Может быть, я попал в беду
И мне нужно срочно поверить,
Что я выход верный найду?

Боль и счастье – такие вещи…
Нет. Никак не могу разрубить.
Расползается сердце трещинами.
Я готов по-собачьи завыть.

Меня с детства мучает мысль,
Мысль о смерти, дружок, понимаешь?
И когда разлечусь я ввысь,
Она крылья мои срезает.

Крылья? Бог с ними, можно без крыльев
Мчаться в вечности тихий свет.
Но как ужасно падать.
Это безобразнейшее чувство невесомости…
Слышишь, я, кажется, пуст.
Бесконечность пронизывает меня.
Что-то надвигается, растет…
Параллельные прямые пересекаются
в моем сердце.
Вспышка-молния!..

Неужели мне больше ничего и не надо?
И теперь я смогу спокойно уснуть?
Голубые, ах, голубые дымы Эллады,
Растворяясь бесследно,
Оставляют тихую грусть.

1970

СТИХИ к 8-му МАРТА

1
Светлане П.

Дорогая моя Света!
Этим ясным женским днем,
Ощутив больную печень,
Я припомнил обо всем.

Как жилось нам, как страдалось
В девятьсот седьмом году.
Сколько от царя досталось
В ту несладкую весну.

Но сквозь тучи и ненастье
К нам, забывшим время ход,
Опускалось с неба счастье,
Словно солнышка восход.

Это счастье приближая
Молодой еще рукой,
Мы оружие хватали
И срывались в жуткий бой.

Рядом с нами шли в атаку
Наши деды и отцы.

Все отличные ребята
И надежные бойцы.

И теперь мы на покое
Тихом маленьком своем,
На больничной сидя койке,
Вспоминаем о былом.

Как жилось нам, как страдалось…
Ах, уж это я сказал.
Очень много нам досталось
И по шее и под …

Дорогая, дорогая!
Незабвенная моя!
Снова я тебе желаю,
Как когда-то, как тогда.

Чтоб светило тебе солнце
Не бессменно, не натужно,
А когда темно в оконцах
И тепла и света нужно.

Чтобы сын твой – парень милый –
Рос красивым и большим!
Чтобы сильным стал мужчиной
Замечательный Максим!

Долгих лет. Большого счастья,
Жизни полной и красивой!

От друзей своих участья,
Если станет жизнь постылой.

Но еще чтоб женской доли
Обломилося тебе.
Чтобы знала, что мужчине,
Может быть, трудней вдвойне

На войне такой ужасной
Между небом и землей,
С жизнью, с Богом, с чертом страшным,
Но всего страшней – с тобой!

Женщина! Ты боль и счастье!
Мне ли этого не знать.
Но сегодня прочь ненастье.
Только радость. Только счастье
Я хочу тебе желать!

Дорогая, дорогая!
Я о том сказать забыл,
что тебе к восьмому марта
Это все я сочинил.

Любим все тебя мы очень,
И в любой готовы час
Сделать все, что ни попросишь.
Для тебя не жалко нас!

Будь же счастлива, Светлана!
Будь прекрасна и нежна!
Всей душою молодая,
Дорогая, дорогая,
Как же, друг, ты хороша!

2

Дорогие Ляля и Лиля!
Не с трибуны и не во сне
Говорю вам: Спасибо, милые,
Что живете вы на земле!

Вы по ней ступаете нежно,
И сегодня в мартовский день
Слово каждое наше подснежник,
А иные тюльпан и сирень.

Дорогие Лиля и Ляля.
Вы такие большие стали.
И за вами бегут по дорожке
Ваши дочки, веселые ножки.

Вы сегодня красивы особенно.
И в глазах ваших радость и солнышко.
Звездочки вы наши добрые.
Наши вы колоколнышки.

И всегда, и во веки вечные
Отдавать вам себя до донышка.
Дай вам, Господи, жизнь полную!
Будьте счастливы, милые золушки!

3

Чтоб жизнь твоя была полна,
Кувшин тебе зеленый дарим!
Коктейль божественный сейчас мы сварим.
Скорей, скорей налей в него вина!

4

Дорогая Катя! Жизнь твоя прекрасна!
Ты идешь по жизни не одна!
Рядом рыцарь Толя в красочном наряде.
Всюду он с тобою, всюду и всегда.

И пока вы вместе, счастье вам сияет.
Вы полны надежды, творческих поэм.
Дорогая Катя! Катя дорогая!
Поздравляем! Дарим! Счастья желаем!

5

Дорогая Тамара! Долой неустройство!
Вот сегодня мы празднуем женственный день.
И мы ценим высокое твое достоинство.
И тебя поздравлять и дарить нам не лень!

Ну, а если тебя вдруг изгонят из дома,
Ты припомни, что где-то есть тихий шалаш,
В уголке этом славном, святом и укромном
Ты сумеешь забыть нашей жизни шабаш!

6

Наш веселый коллектив
Поздравляет тебя, Зоя!
Посмотри: мальчишек полк
За тобой шагает строем.

Мы тебе желаем счастья
В жизни длинной и прекрасной,
От мужчин своих участья
И большой, большой любви.

Чтоб жилось тебе красиво
С ними, с нами, с коллективом,
Чтобы мальчики твои
Всюду были впереди.
И росли, росли, росли.

7

МИЛЫЕ, ЛЮБИМЫЕ
(На мотивы известных песен)

Дорогие женщины! Милые, любимые!
Группа биохимии физических ферментов
В этот день чудеснейший, торжественный,
божественный,
Славит вас, своих подруг, без всяких
сантиментов!

Если б я был султан и имел трех жен,
То восьмого числа влез бы на рожон.
Ах, это было б ужасно, друзья!
А впрочем, только восьмого числа!

Я хочу в этот день без сомнения
Дорогие подарки дарить.

Но для этого, милые женщины,
Нужно мне академиком быть.

Ну и пускай в кармане ни гроша.
Зато для вас распахнута душа.
Берите все, там клады без числа,
Чтоб стала жизнь вам сказочно светла.
Пам-парам!

Мы вас поздравляем в сиянии звездном
С великим сим днем в нашей жизни стервозной!
От всей вас, подруги, души поздравляем
И счастья несметного всем вам желаем!

Желаем вам мы избавленья
От женских мук, ужасных мук.
И вечно с вами в это время
Чтоб рядом был ваш верный друг!
Пам-парам!

Кто был ничем, тот станет всем!

Но все равно все остается людям.
Всем вам и в то же время нам.
Да освятится праздника сей храм!

8 марта 1970 г.

ГОРЬКАЯ ПОЭМА

1

Я знаю счастье! Это просто
Проснуться с мыслью о тебе.
Припомнить все: и этот остров
Скалы на розовой горе,

Восход, туман, вершины скрывший,
Волшебный отблеск ледников,
И то, как облаком укрывшись,
Мы шли на тайный жизни зов.

Я знаю счастье! Это просто,
Не засыпая, утра ждать,
И с болью, радостной и острой
Опять в себе тебя встречать.

Как ты вошла. Что я ответил.
Как засветилось все вокруг.
Ты как божественнейший ветер
Ворвалась вдруг в мою судьбу.

И было сладостно и горько.
И с неба пала благодать.
И отозвалось сердце – стольким.
И совлеклась с души печать

2

Каждое утро я начинаю с молитвы.
Ее очертания пробуждаются вместе со мной –
Твой образ.

Иногда я стою пред распятьем моим всю ночь.
Это так прекрасно –
Единенье со своим божеством.
Я бываю тогда несказанно счастлив.
В этих снах столько чувства.

А утром, когда я обряд свой святой совершаю,
И после, когда по минутам жизни моей иду,
Вплоть до часа ночного, когда не могу уснуть, –
Так сильны боль и жажда видеть тебя, –
Я перебираю четки – наши встречи.

В них столько счастья.

А теперь они причиняют боль.
Потому что эта ниточка – наша любовь –
Никогда не порвется.
И на ней бесконечно много свободного места
Для новых бусинок-встреч.

Когда ж я увижу тебя?

3

Я не чувствую себя одиноким,
Пока ты есть на этой земле.
Мы созданы друг для друга,
Но пути наши разные –
Это как-то не укладывается в голове.

Я иду по дорогам жизни
И во всем, что встречаю, вижу тебя.
Смех ребенка, нежность матери,
Ласки женщины, небесные краски,
Невыразимые звуки, что будят среди ночи,
Страсть и волненье,
Чувства, что жгут меня, – все это ты.
И звезды, и счастье, и боль.

Куда ж я задевался, никак себя не найду.

А вдруг тебя нет, и я напрасно ищу себя.

Отзовись! Я не перенесу одиночества!

4

Нет у меня возможности такой
Говорить с тобой, встречаться, видеть.
Мне бы научиться ненавидеть
Те оковы, что всегда со мной.

5

Кто ж из нас погибает сегодня?
Как странно…

Вот стою я на грани,
Где нечего думать о смысле
Ни ошибок, ни болей, ни разницы наших дорог.

Тут положено думать о вечности,
Думать о смерти и жизни.
И пред нами воочию этот высокий порог.

Объясни, почему даже в это святое мгновенье
Столь спокойно мерцает душа
В глубине твоих ангельских глаз.
Ни движения в ней, ни трагического вдохновенья,
Не скрывает ладонь с уст слетающий ужаса глас.

Ты не любишь. Я знаю. Но гибнет душа человека…

6

Ты появляешься в самые жуткие,
В самые страшные минуты моей жизни.
Почему тебя нет, когда мне и так хорошо?

Но не в этом вопрос и не в этом беда.
Ты приходишь

Не спасать, не лечить, не любить –
Ты приходишь смотреть.
Равнодушно приходишь смотреть мои муки.
И ни слова с твоих не срывается уст.
И глаза твои смотрят спокойно в меня,
безучастно.

Почему не приходишь делить свою боль,
свое горе?
Очень трудно мне жить и тебя, друг мой,
не врачевать.
Позови. Я приду к тебе сразу, по первому слову.
Позови. Понимаешь? Не надо так пусто смотреть.

Мы так часто прощались. Вокзалы, платформы.
Ты помнишь?
Боже Господи! Те надрывы так звенят и звенят.
Ты сказала мне: «Милый!» –
Такое горячее счастье омыло.
И прижалась щекой:
«Родной, как же тебя я люблю!»

Мне забыть бы и вырваться сердцем.
Так сильно сдавило.
Ни взглянуть. Ни вздохнуть.
Сокрушен – ни шагнуть, ни взлететь.

И никак не понять, почему же все снова и снова
приходишь
В тяжкий сумрачный час – ты, забывшая меня
Навсегда.

7

К слову знакомому «до свиданья»
Примешай немного отчаяния,
Чуть-чуть боли, зла толику малую.
Всего понемногу – ненависть, ревность, горечь.
Что еще можно в дьявольский этот компот?

Сердце, душу и разум выверни
Кровью горящей навстречу ночи!

Тогда ты узнаешь, что такое «прощай».

8

Голубое небо живет своей жизнью.

Даже если ты пробуешь в нем раствориться
Или бьешься в него. Напряженнейше
Зреньем и слухом мутузишь и пахтаешь
Жуткий расплывчатый холст.
Сквозь него пролетает твой дух,
Не найдя ни преград, ни опоры.
Ты распластан в Нигде.
Но не можешь исчезнуть,

Даже если тебе удастся забыть свое Я.

Июль 1969

* * *

Я в жизни Вашей прохожий.
Но так уж сошлись пути.
И Вы вдруг увидели тоже:
Друг друга нам не обойти.

По правилам всех движений
Мне должно бы отступить.
Молча иль с извинением
Дорогу Вам уступить.

Просто с глазами невидящими
К сугробу лицом повернуться
И ждать, когда там протиснутся,
А после не оглянуться.

И Вы должны были тоже
Прилично такому случаю
Ждать, как обычный прохожий,
Покуда Вам не наскучило б.

О, как терпеливо Вы ждали!
Не меня и не этот случай.
Вы тайно подстерегали
В себе этот вылет с кручи.

Когда по неведомым правилам
Никакой не известным науке
Вы все вдруг к черту отставили
И чужому бросились в руки.

Не слишком ли легкомысленно?
А впрочем, ведь мы – прохожие.
И все же такое немыслимое.
Как солью по рваной коже.

Отчего оно так сближает,
Обладанье? Помимо воли.
И так остро вдруг обжигает.
И так много, так много боли.

Может, холод зимний измучил
Две души по-южному нежные.
Может, вновь открылась излучина
Самой чистой и светлой надежды?

Или просто тоска по коже.
В Вас навряд ли, во мне – возможно.
Или это тайное ложе
Кроет истины свет непреложный?

Да, какое-то очень взрывное,
Сверхглубинное и изначальное,
Очень теплое и дорогое,
И неизъяснимо печальное.

Ведь вот уже не чужие.
И свои возникают вымыслы.
Ваши ко мне, мои ли.
Посмотрите, как они выросли.

О том, о другом, о третьем.
О чем-то своем безучастливо.
Равнодушно друг другу о береге,
Где когда-то не были счастливы.

Когда ж друг о друге мечтаем,
Под сердцем так грустно ноется.
Как будто гнездо свиваем
И знаем – оно не достроится.

Отсюда и целит и мучает,
Вот здесь и скрывается хитрая
Столь неизбывно жгучая
Совесть наша нечистая.

Не в том, что сошлись и прячемся.
А в том, что вот-вот расплачемся.

Декабрь 1969

МАШЕНЬКЕ К.

Жили-были Матвей да Марья.
Удивительные созданья.

В тишине над рекою быстрой,
Да в бору с медведем и птицей
Так дышалось легко и пелось
И друг дружке в сердце смотрелось.

Голубело над ними небо,
И звезда за собой манила.
Солнце ясное, свет незакатный,
Утро каждое им говорило:

«Ах вы, пташечки! Ах, милашечки!
Голубочки вы, и цветочки вы!
Уж вы ясные, уж вы красные!
Ни ненастья вам, ни несчастья вам!»

Расцветала вся собой Марьюшка.
Низко с солнышком да раскланивалась.
И душа ее, словно зорюшка,
Ярко вспыхивала да румянилась.

А Матвей в ответ только хмурился,
Вслед звезде смотрел, да печалился.

Свет-душа его ясным соколом
На простор небесный просилася.

Вот и молвит он своей Марьюшке,
Своей Марьюшке, красной девице:

«Свет-заря моя, мое солнышко!
Мне наскучила жизнь спокойная.
Во глухом бору среди птиц сидеть.
На тебя красу целый день смотреть.

На руках носить тебя, Марьюшка,
Не устану я в своей вечности.
Только мало мне этой трудности.
Мне б спытать себя с силой нечисти.

Посмотри, мой друг, в степь бескрайнюю.
Как велик простор для полета мне.
А в ночи горят звезды яркие.
И душа моя, ах, не сдержится!

Говорит в ответ ему Марьюшка,
Его Марьюшка, душа светлая:

«Ясный сокол мой, совесть чистая!
Нету счастья мне, коли ты грустишь.
И тоскливо мне вдруг становится,
Как увижу я боль в глазах твоих.

Не держу тебя в нашей легкости
У жилья нашего благодатного.
Тишина-покой, знаю твердо я,
Для души твоей зло змеиное.

Отправляйся ты в поле чистое,
В поле чистое, в страны дальние,
На простор степной, под покров лесной,
На морскую гладь, под громады гор.

Будешь там дышать полной грудью ты.
Ветер странствия встретишь с радостью.
Вот душе твоей где простор велик,
И рукам твоим где работушка!»

Обнял он ее да за плечики,
Заглянул в глаза и к устам припал.
Закачалися лес и реченька,
И восторг земной души их связал.

«Ну, а как же ты, моя Марьюшка,
О самой себе думу думаешь?
Без тебя ведь мне жизни нет нигде,
От любви моей мне ж не спрятаться».

«Милый друг родной, дорогой ты мой!
Без тебя-то мне как же жизнь скрепить.
Нам разлука смерть, боль надсадная,
И ее нам врозь, нет, не выдержать.

Мы с тобой одно, неразрывное.
Нам судил Господь вместе жизнь пройти.
Не останусь я дом пустой стеречь.
За тобой вослед как жива пойду».

Опустел лес бор. Щебет птиц да марь.
Теплота покой переливчаты.
Над землей летят две звезды красы.
Две звезды летят. Любовь вечная.

Сентябрь 1970, Ессентуки

ТИРАНУ

Я не верю, что правда твоя навсегда.
И что слово твое – это истинно правда.
Не шелохнусь в ответ громовому «Назад!»
И все блага отвергну за подлость награду.

Предо мной наше трепетное бытие.
Я над ним словно мать над птенцом наклоняюсь.
И ладонями-крыльями чадо свое
От беды и хулы покровом заслоняю.

Каждый миг на страданья родится Христос.
И немыслимо знать мне заране. Заране!
Что напрасно Он к небу дыханье вознес,
И не быть Ему Богом в печальном изгнанье.

И немыслимо видеть, как чистой стопой
Он ступает средь грязи твоих бивуаков.
Среди душ, развращенных преступной борьбой,
И поющих о счастье тюремных бараков.

И опять кандалы, кандалы, кандалы
Под безмолвным знаменьем Владимирских храмов.
И опять не сносить никому головы,
И распятый Христос – тот же символ расправы.

Он идет по Руси. Богадельни вокруг.
И волочится крест на руках за спиною.
Но не встретить уже милосердия рук.
Все, кто добр был, засыпаны мертвой землею.

И не знают прощенья просить у Него.
Только камни вослед и колючие стены.
И терновника иглы кровавят чело.
И натянуты жилы и синие вены.

Боже правый! Прости! Не сорвать немоты!
Мои мысли и голос опутаны ложью.
И опять где-то ладят осины в кресты.
И охвачено сердце земли моей дрожью.

О Голгофа! Сколь горестно имя твое.
Сколько раз над землей ты Христа поднимала.
И свергала опять, и вершила свое,
И для новых безумий кресты воздвигала.

И стонала земля. И застонет еще.
И теперь уже нас подведут под крестовья.
Застучат молотки. И ударит копье.
И остудится кожа под жаркою кровью.

Обжигает ступни пепел красных дождей.
И под бурыми тучами гаснет светило.
Здесь в кишащем безумьи порочных страстей
Зло смердящее жизни исход предрешило.

… О, как странно звучит здесь задумчивый лик.
Обращенный в себя и к зачатию мысли.
Я в божественный храм тайны мысли проник,
Где иные иконы, и дали, и выси.

Здесь совсем об ином и пою и молчу.
Неуместен здесь вопль о борьбе и о счастье.
И другие мечты, и другое «хочу».
И никак не покорность рождает причастье.

И когда я из храма к тебе выхожу,
О тиран! Ты безумен и жаждешь расправы.
Людоедские тянутся руки к ножу.
Царедворцев зовешь и мерзавцев кровавых.

Но не в страхе пред злом я рожден, а в любви,
В святой правде и трепете благостной вести.
И смотрелися боги в оконца мои,
Не давая ступить на дорогу бесчестья.

И теперь пред крестом, на котором распнешь,
Я, к злодеям причтенный, сей мир покидая,
Разрываю искусно сплетенную ложь
И скорейшую гибель тебе предвещаю.

Слышишь, Век мой! Кончается правда-змея!
Сердце гнусное глохнет, дышать ему нечем.
И уже простирает десницу Судья,
Обрекая тирана последнему вече.

Я воскресну в тот день. Жди земля меня вновь.
Я приду не один. Нас распятых так много.
В судный день говорить будет вся наша кровь.
Нас согреет нетленная наша Любовь,
И поддержит рука мир святящего Бога.

6 декабря 1970 – февраль 1974

РОССИИ

Отъездное. В песню Старчику

Прости, что выбрал я изгнание.
Не исчерпать всего страдания.
Мне не хватает сил идти
Сквозь тюрьмы ссылки и спецы.

Но в смертный час тебе назначенный,
К высокой жертве предназначенный,
Вернусь я крест с тобой нести,
Я возвращусь тебя спасти.

1980

ИЗ «РОМАНА»

1

Стена

В сумасшедшем доме
Выломай ладони.
В стенку белый лоб,
Как лицо в сугроб.
/Н.Горбаневская/

Постой, постой, а разве вся твоя жизнь
не непрерывное усилие открыть дверь?
Ужаснее всего, что ты не знаешь,
что на самом деле это – стена.
Потому такое сопротивленье.

Нет, знаешь, конечно, знаешь.
Не сам ли об нее бьешься?

Но так тебя поставили в мире,
или сам выбрал встать,
Что не дверь ищешь открыть,
а стену стараешься прошибить.

Совершенно ненаучный, однако, подход –
не известна толщина стены.

И идешь.
Делаешь шаг, и – стена.
Делаешь другой – другая.
Их уже две, и нужно двойное усилие.

А там еще, и снова еще.

А потом все они спрессовываются в одну,
И не пробить всей отпущенной тебе жизнью.

2

Выстрел

Но выстрел был – в спину.
Иглою в тело.
И судьи были в белых халатах.
Главный присяжный –
Маленький круглый курлы-мурлы,
Др. Шлунц.
Из-под белого халата
Генеральский гебешный погон.
Это он сказал:
Очень болен, вооружен мыслью,
Социально опасен.
На спец его к черту. Надо лечить.

Он секундомером
Отсчитывал мгновения жизни,
Оставшиеся бегуну.

Вот появился на повороте,
Выходит на финишную прямую.
Если не добежит, донесут
– на тебя донесут, уже донесли.
Судьи бригадами. Охрана. Бутырка.
Сербского Институт судебной психиатрии.
Схвачено. Власть.
Совсем не вялотекущий закон.
Вцепились. Воронки. Вагонзак. Собаки.
Вот и спец,
Екатерининских времен крепостная стена
Его величества очень печально знаменитого
Орловского каторжного централа.

Я люблю тебя,
Самая страшная на свете тюрьма.
Здесь испытал я свободу.
И здесь родилась во мне любовь,
Которую только по Христу могу я измерить.
Я останусь верным тебе,
Что бы со мной и когда не случилось.
Нет, я сделаю больше:
Я возьму тебя с собой,
И покажу моему ангелу
И всем моим прошлым и будущим друзьям,
И скажу:
Здесь прошли мои лучшие годы.

3

Коридор

«Коридором туман клубится.
Черт возьми, я опять в тюрьме.
Эх, Бутырка, моя темница,
Ты скучала давно по мне.

Даже там, в дверях ресторана,
За столом ты меня звала.
А потом в объятии пьяном
С моей юностью ты спала».

/Из тюремного фольклора/

Все коридор да коридор.
Кормушки, двери.
Глазки вовнутрь. Замок. Запор.
За ними – звери.

Ты сам-то кто? Зачем сюда
Пришел некстати?
За этой дверью смерть одна,
Ее объятья.

Отсюда выйти не дано.
Разве что спятишь.
Таблеток горсть. Вселенной дно.
Укол. Распятье.

Твоей душе не сдобровать.
Крепки решетки.
Позор. Презрение. Печать
Умалишенки.

Здесь ей ни пикнуть, ни взлететь.
Ей нету права.
И песню здесь ей не запеть.
Сильна отрава.

Кандал на сердце. Мысль в тюрьме.
К кресту все туже.
Рот зажимаешь, чтоб себе
Не сделать хуже.

Но вдруг – спасен, открыли дверь.
Твоя свобода!
Не чаял жить. Ужель теперь?
Замрешь у входа.

Окровавленно соскользнешь,
На землю ступишь.
Но крест сквозь жизнь поволочешь
И не искупишь

Вину чужую пред тобой
И перед всеми.
И бесконечен счет потерь.
И вечность – время.

Но дальше, дальше от дверей,
Где помраченье.
Не оглянись. И прочь скорей.
Твое спасенье.

Жизнь продолжается. Смотри,
Как много значит,
Что ты вернулся невредим.
Ну что ж ты плачешь?

Залечишь боль. Притупишь стыд.
В печенках сгинут.
И те рыданья аонид
Тебя покинут.

И снова жизнь. И снова смысл.
И радость снова.
Талант. Любовь. Свобода. Мысль.
И вечность зова.

И только памяти игла
Порой сквозь дымку:
Как смело смерть навстречу шла
С судьбой в обнимку.

4

Возвращение

Мы идем по земле, на которой
Нечисть подлая, грязная, низкая
Душит, давит, гнетет, расстреливает красоту.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

И вот любопытная вещь –
Ее – красоты – снова и снова на всех хватает.
Удивленье и только.
А оглянешься – нечисть на своем обычном посту.

Причастившись невиданного на свете
несчастья и горя,
Побывав в несвободе, в психушке, в тюрьме,
Ты выходишь на воздух, на свет. На свободу.
А там пред тобою – море.
И совсем непостижимое –
поднимается солнце навстречу тебе.

Удивление равнозначно спасенью.
Поразительное дело:
То, что было – совсем не приснилось мне.
Но, поверишь ли,
Вот по улице города родного иду я,
Где родился, учился, дружил и любил,
да просто там жил.

И как будто улыбнулся мне мальчик,
Юноша встречный, весело так дружелюбно –
А это сам я восьмилетний, тринадцатилетний,
семнадцатилетний был.

У меня в голове все вверх дном –
Бочки, кочки, примочки.
Мне еще привыкать – ни стен, ни замков, ни уколов,
Ни горстями таблеток –
Какая-то совсем невозможная жизнь.

Ну и что ж, у каждого свое отношенье
К тому, что вокруг иль в себе происходит.
И свое представленье, и свой обиход.
Вот мы, например, тюрьму домом называли своим.

Совершенно страшное дело –
Как с прогулки идти, «пойдем домой», говорили.
Дрожь по телу и душу трясет – как вспомню,
Это домом – тюрьму! Каково! Вот такой оборот.

А теперь я и вправду домой возвратился.
Как приходят с войны.
Как приходят с тюрьмы
Иль из рабства, с галеры,
Еще на руках следы от оков.

Мама. Брат. Двор. Стадион.
Да что там говорить.
Свобода!
Нет, вам невозможно будет такое представить,
Это ж, черт знает, было что. А тут – дом.

Настоящий. Родимый.
Помнит детство мое и школу.
И сюда я стремился как раз потому,
Что он помнит и любит меня, равно как и я его,
мы – одно.

Задохнешься, как вспомнишь эту как раз минуту
Перед дверью. Сейчас кнопку нажму звонка.
И оттуда послышаться голоса и шаги.
И откроется дверь, и там – Мама!
Боже Господи! Ты! Золотая моя!
Так долго меня ждала!

И я шапку стяну с головы своей
с солдатской, лагерной стрижкой.
И паду на колени, и к коленям ее прижмусь.
Обниму ее ноги, сквозь платье ее поцелую.
И наверно заплачу. Всю горечь свою изолью.

И в ладони ее уткнусь, и не знаю, еще что будет.
Зашепчу ли, к лицу ль прикоснусь,
В глаза не посмею взглянуть.
И не выразить словом, может, только
прикосновеньем.

Кожей пальцев дрожащих.
Растеряюсь.
Да не нужно будет и слов,
а только б дышать, как живой.

Вот и все. И вошел. И дверь за мной затворилась.
Я пришел. А здесь все на месте, как было всегда.
Здравствуй, Дом дорогой, а я, ведь, совсем другой.
Вот, вернулся.
Узнаешь ли? Ты ждал меня. Принимай. Обнимай.

Будем жить поживать, втроем – ты, я и мама.
Нам немного и нужно, мне совсем ничего,
Я и самой крохотной малостью обойдусь.
Только дай мне сперва
с моим непростым багажом разобраться.
Полна сумка безумных дней, вот жалить начнут,
Кровавые будут сны.

Но – спокойно. Мне жить еще долго.
Многие годы.
Я когда был там, выл, стонал, задыхался:
Выжить. Запомнить все. Ничего не забыть.
А теперь мне страшно все это помнить.
Но еще страшнее начать Бога молить,
Чтоб Он память мою оглушил.

У нас окна в квартире большие,
Почти что в целую стену.
Светлой краской покрашены стены.

И высокие потолки.
Я люблю здесь бывать.
Лежать на софе себе с книжкой.
Иль смотреть телевизор.
Или в окно –
А там детство мое идет, непрекращающееся кино.

Так и буду я жить-поживать.
Что-то внешнее делать.
А внутри – упаси, Боже Господи,
Вам на это взглянуть.
Там пожар неугасимый.
Там ворочается нежная, кроткая, бешенная,
злая, бесконечно прекрасная,
адским огнем опаленная моя душа.

Ну, так что ж.
Значит, для чего-то все это было нужно.
И мне кажется, я даже догадываюсь,
для чего и зачем.
И судьбе всегда нужно быть благодарным.
Мне особенно. Да и как же иначе –
Ведь такой сподобиться жизни
далеко выпадает не всем.

1974 – 2005

5

Волнительное

Мне в голову пришла волнительная мысль.
Вдруг рассказать Вам
О себе, о лете, которое провел недавно я
В краях, сказать не то, что отдаленных,
Скорее, близких. Сядете на поезд.
Две станции всего – Москва, Орел.

Постойте, этот город Вам знаком.
Вы сами к нам сейчас не из Орла ли?
Какие там орлы! И как кричали.
А мне, представьте, выпало молчать.

Но я сейчас хочу вам описать
Из города истории страницу.
Шальную залетевшую жар-птицу.
Я тоже там недавно побывал.
И загостил. Уж третий год пошел.
Ах, как меня там славно принимали,
Какими яствами столы преуставляли!

Приехал я туда почти что как король.
Меня везли в роскошном шарабане
И поселили в царственном селе,
Что славная царица Катерина
Построила для подданных своих,
Которых ей отметить пожелалось

Особым знаком милости ее.
А некоторым, в наше уже время
Особое вниманье и почет,
Особенный прием и содержанье,
Приличное лишь только королям.

И я – король. Конечно, Вы не знали.
Не то обличье и не танец тот.

Но если б Вы меня чуть-чуть узнали.
Иль не чуть-чуть, а чуточку побольше.
Поближе. Ближе. Хорошо, вот так.
Но близость еще большая бывает.

Вы так прекрасны. Впрочем, жизнь чудна.
Вы сами, случаем, не королева?
Уж больно подозрительно глаза
На фоне соболей сиять изволят.

Ах, все мечты, мечты. Но истина, мой друг,
Во мне надежды духа пробуждает.
И к Вам она мечты преустремляет,
А впрочем, подождем, не будем распаляться,
Ни духом, ни душой, ни телом восхищаться.
Ведь, право, человеческий удел
Меж небом и землей, но на земле остаться.

Тот, кто восхищен, он же восхищён.
Вся прелесть жизни, женщины и страсти
Мужчиной измеряются, и счастье

Не в женщине, а в нем заключено,
Коль скоро в нем огонь, а в ней – вино.

С вином огонь жарчей, с огнем вино пьянее.
Хотелось бы мне женщиной побыть,
Чтоб враз загадку жизни разрешить.
Иначе вполовину лишь дано
Вино-огонь. И вновь огонь-вино.

Я отдал бы себя, и принял б сам себя же.
Замкнулся б круг. Но, право, вместе с тем
Пресекся б смысл любви и даже
Не то чтоб род людской…

Но призраки в ночи,
Когда ищу губами прикоснуться.
И лишь ладонь.

Скажите, не пришлось
Вам в тот же самый миг оборотиться
И предо собой мужчиною предстать?
Чтоб тоже тайну или что-то вроде…

Есть что-то в нас – не телом, а душой, –
Что к противоположному стремится
И тянет властно к перевоплощенью…

Как странен мир, и как чудят сердца.
А я, признаться, здесь стою с утра,
Вас поджидая. Знаете, недавно

То ли в газете или на ТиВи
Привиделось мне странное виденье:
Как будто бы один из нас двоих
Другому из кунсткамеры сосуда

В сосуд такой же весточку послал.
И даже будто бы там чем-то воспылал.
Вы ничего такого не слыхали?
Случайно, может быть, в ответ –
Не полыхали?

Простите чудака. Я Вам секрет открою:
Совсем недалеко отсюда, под горою
Живет старушка бабушка Яга.
Как водится, у ней своя избушка
И странная нелепая нога.

А помнится, мы с ней давным-давно
Во времена татарского нашествья
Сидели на нашесте, и у нас
Родились шесть прелестнейших ребят.

Ах, времена, ах, нравы! А тогда
Достаточно вам было только ахнуть,
И двести или триста человек
Из моря вышли б в полном облаченье,
Что нынче называется Спецназ.

Вы любите ликер. Он крепок, сладок.
И ручка Ваша ангельски мила.

А также ножка. Я бы Вам солгал,
Когда бы не сказал,
Что Ваш сонет прекрасен.
В нем чувствуется слог,
И смысл весом и ясен.
Мужская хватка в нем.

Простите, Ваша честь.
Не будете ль любезны так позволить
У Ваших ног безмолвно мне присесть.
Или прилечь. Как только Ваша милость…
Устал я беспредельно, доложу.

Ах, целовать бы пальцы Ваших ног!

О, Женщина! Сколь много в этом звуке!

Определенно, весь я не умру,
А только лишь частично и по мере,
Которая приличествует вере,
Что завтра с Вами встречусь поутру.

2002 – 2004 г

ТРИПТИХ

1

Смысл, оказывается, в творчестве.

Когда оглядываешься назад –
Вот равновесию и спокойствию духа причина –
Видишь сделанные дела.
Иногда не только свои,
Но ты им причастен. И в этом глубокий смысл.

А неосуществленные мечты –
Они остаются в будущем,
О котором доподлинно знаешь,
Что оно где-то ждет впереди,
Нужен пустяк –
Всего только тысячу верст пройти.

И совсем невдомек,
Что оно само идет к нам навстречу.
Эту тысячу верст. Будь уверен,
Не ошибется.
У него самые точные в мире часы.

И в свой срок подойдет, а ты еще шагу не сделал.
Все со всеми о смысле жизни болтал напролет.
И в тебе самом ничего совсем не созрело.
Чтоб напрячься и оживить собой
Встречный в жизни поток.

Удивительно! А что если ни к чему не способен?
Что ж тогда, совсем что ли смысла нет?
«Это как у кого, –
То же Будущее нам с тобой скажет. –
Это, вроде, как загадка тебе.
Про твой собственный в жизни свет».

Люди при короткой встрече
Цену свою обнаруживают словом.
Красивым, ласковым, или недобрым.
Слишком мало, чтобы всего человека узнать.
Потому осторожны в своих мы оценках:
Кто его знает, что тут, как, почему и зачем.

А при длинной жизни лишь творчество
Мерило человеческого смысла.

Но случись вам любить
Всей гениально к любви способной душою –
Вот когда вы узнаете истинный жизни смысл!

А иначе, назад оглянувшись, –
Вот беспокойству и неравновесию духа причина –
Скажете вы с удивленьем:

Где ж мои настоящие в жизни дела?

Потому что творчество и любовь –
Две стороны одного и того же явленья.
Целого светопреставленья – моего явления в мир.

И чего ж я творил, сотворил, натворил,
А любовь, глядишь, была, да не стало.
Но ведь было – так чудно горела,
Горько и сладко тобой болела душа.

Тосковал вдали от тебя, рвался –
Только б увидеть,
Только б снова услышать:
«Милый, как тебя я…»

И я знал, есть на свете такая штука, как поезд.
Или лучше еще – самолет,
Пристегнулся, взлетел, полетел,
Направленье на солнце взял.

Но и самолеты тоже нередко сбиваются с курса.
Мой вообще суматошный, никогда б не подумал –
Взял да упал.
В землю врезался как раз под твоим окошком.
Я весь вдребезги. Где я – Нью-Йорк?
Лучше б Сидней.
А это была – Москва.

Что-то сделалось с сердцем,
Со всей кровеносной системой.
Не туда течет лимфа,
Состав совершенно чудачный, не мой.
Все смешалось. И небо теперь не небо.
И душа не душа, и мозги –
Разве костного осталось чуть-чуть.

Нет, конечно,
Жизнь с уходом твоим не преткнулась.
Ну, там поезд с рельсов сошел,
Самолет упал в бурелом.
Поднимусь.

Все срастется, очиститься кровь,
Смогу ходить без одышки.
Даже бегать. Предчувствую –
Будущее потихоньку, как солнце, встает.

А пока…
Смысл, наверное, все-таки, в явленном творчестве…

Смысл чего?
Кто сказал бы, что написано нам на веку.
И смотри,
как жизнь моя предо мной развернулась.
То ли будет еще.
Поворачивается, краем идет, другим.

А душа посредине,

И никак не может смириться, расстаться, забыться.
Ну, взмахни на прощанье рукой.
Глазом большим сверкни.

Ты ведь тоже…
А впрочем, о чем я? Я ж это знаю:
Ты ушла уже за горизонт, за радугу,
Тебя больше в моем целом свете нет.

Просто это я привет тебе посылаю.
И душа, она ведь все понимает,
Все знает, что ей никуда не уйти.
Что больной безнадежен,
Что напрасно усилье,
И что в этой напраслине жизнь придется пройти.

И тогда подниму я голову к небу.
Отыщу по звездам замечательный свой в жизни
путь.
Обнаружу, что я, оказывается, бессмертен,
И что нужно с инвалидной своей коляски
подняться,
И решиться, и двери в сад распахнуть, и –
шагнуть.

Июль 1969 – февраль 2005

2

Так все просто. Давай же. Черт тебя знает.
Двери в сад. Италийский вид. Прочь костыли.
Снова в силе. Неостановимо. Как прежде!
Всех быков за рога. Ногу в стремя. В руку лассо.

И пошел. Наметом. Накатом. Напором.
Все. Теперь уже не остановить,
Не вышибить из седла.
Ты свободен. Твой конь несет через горы.
Сквозь все жизни. И сияет твоя звезда.

Настоящее, нешуточное начинается дело.
Просыпаешься однажды,
А с неба свет нестерпимый прямо в глаза.
И нельзя их разжмурить.
А внутри огонь словно, жгучий и грозный.
И ты сам как Младенец-Христос,
Несмышлен, но чем-то уже умудрен.

И на помощь зовешь. Кого бы вы думали? –
Маму.
Вот те раз.
Истинно, совсем в безмятежное детство впал.
Но из младенчества путь твой
Определен был на твое единственно небо.
И как будто кто-то его в тебе уже начинал.

Начиналось с молозива. Первые искорки света.
Материнскую грудь пальчиками, губами нашел,
Притих.
А потом согревался ладонью-душою
О плод этот нежный, сладкий
Той единственной, неповторимой,
Что стала матерью дочек твоих.

Все мечталось,
Чтоб сладкой делалась жизни горечь.
И чтоб сладость та не кончалась,
И чтоб сила не иссякала вовек.
И чтоб конь, и любимая…
А доченьки выросли, ты не заметил.
И теперь уже поздно. А впрочем,
Остается надежда –
Тысяча жизней у всех впереди.

Но в какой-то момент
Сделалось очень худо.
Терпким вышло вино золотое.
В уксус свернулось.
Водка, как ни сластил, осталась горька.
Повело, потащило, закуролесило, закрутило,
Как высокой волной, что сильнее тебя,
сшибло с ног, смело,
с неглубокого сорвало якорька.

Тьма по всем направленьям…

А знаешь, в чем в жизни единственно правда?
Я скажу тебе. Вот ты – то творчество, то любовь.

А всего-то и нужно –
и в этом и губы, и сладость и горечь вина,
и ладонь, и сердца и мысли биенье,
и от всякого жуткого страха спасенье,
и куда хочешь свободный полет –

Пасть на землю,
Вытянуться по меридиану,
По широте руки раскинуть,
В небо прямо Богу в глаза взглянуть,
И понять, что ты – на кресте.

Вот тогда только по-настоящему все и начнется.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

21 февраля 2005

3

И вот загадка тебе – какое дело важней:

Каждодневная драка за честное имя свое,
Как ты воспаленно его себе представляешь,
Или делать то, что Богом дано тебе для людей?

Где-то смеряют все –
Неудачу твою и победу.

Сколько творческих сил ты в себе пробудил.
И скольким не дал прорасти.

Ну, а драка отнимет силы твои и здоровье.
И оглянешься после,
А там – только холод и морок.
И ни вспомнить, ни молвить.
Ни шагу шагнуть.

Вправду, свят человек!

Если есть в тебе Божия искра,
Ради святости этой
не смей ее в драке безумной гасить.
И вот мудрость тебе, и совет, и весь смысл бытия,
Он от века:
Только сам ты от глупости этой
сможешь себя уберечь.

И спастись.

Но тогда лишь ты это осилишь,
Когда сам за себя станешь биться – с собою.
Не с людьми,
А с собой в жуткой схватке.

Сумеешь?

Тогда – человек!

16 июля 1969 – февраль 2005

ПУШКИНСКОЕ

1

И столько пролетело лет,
Времен, эпох, столетий.
Того лицея больше нет,
Но тех имен незримый свет
Сквозь тысячу смертей нам
светит.
/Из раннего/

То леса белоствольные,
То поля беспредельные,
Или кучка домишек,
Или башни церквушек.

Все мне любо в природе.
Все здесь дышит покоем.
Отдохнет мое сердце.
Распрощаюсь с тоскою.

Вот мелькнула тропинка,
Словно змейка лесная.
А чуть дальше проселок.
Красота-то какая!

Заиграли-запели
В моем сердце свирели.
Соловьи подхватили.
Я теперь всех счастливей.

Эх, лицейская братия,
Мне б с тобой подружиться.
Сотворить бы такое,
Что весь мир удивится.

Настроенье полета.
Сквозь века, сквозь столетья.
Миром правят поэты.
Небеса сквозь них светят.

Открывается трудно
Нам навеки прозренье:
Мера жизни – поступок.
Мера творчества – гений.

Июнь 1963 –5 Июня 2004

2

Мой нежный друг! Я вам дарю стихи!
Я счастлив. Я немею от восторга!
Я их писал всю ночь. Уж третьи петухи
Кричали мне в окно: давно пора на отдых.

А я не спал. И думая о Вас,
Я утра ждал, чтоб встречей насладиться.
Чтоб вздрогнуть вновь от света серых глаз
И светлым локоном в который раз плениться.

И вновь молчать. Украдкой взгляд бросать.
И звуком речи Вашей упиваться.
Расставшись на мгновенье, знака ждать,
Которым будет Ваш приход сопровождаться.

Мне видится в сиянии свечей
Ваш первый бал. И я навеки с Вами…
Но только дайте кончить мне лицей,
Тогда явлюсь я Вам во всей бессмертной славе.

Январь 1971 – 5 Июня 2004

ТАКАЯ СТРАННАЯ МЫСЛЬ

Счастье, оно – для всех.
И ни для кого.

«Ты – мое счастье!»

Не может такого быть.
Просто формула речи.
На деле, ты просто не знаешь,
Что я – твое горе.
Потому что я не умею любить,
Чтобы сделать тебя счастливой.
Поэтому я не счастье твое,
Как ты говоришь,
А что-то иное.

Скажи по-другому.
Например, что ты любишь меня.
И потому ты – мое счастье.
Но тогда мне станет горше вдвойне.
Потому что я не умею любить,
Чтобы сделать себя счастливым.

Что ж я могу?

Говоришь, что своею любовью…

Но как быть мне с моей,
Которой я полон без меры –
К тебе, и – не умею любить?
Потому что быть и уметь
Не вмещаются.
Это как в море –
Доплывешь или будешь долго тонуть.
Научи. Брось спасательный круг.
Видишь, гибну.

Так, так, так. Ты опять говоришь,
Что своею любовью…

Слушай, правда ты любишь меня?
Нет, скажи, это правда? Ты любишь?
Я не верил. Не думал. Был занят собой.
Хорошо.
Я спрошу по-другому,
Отвечай, это правда? Ты это знаешь?

«Да, милый, я твоею любовью живу.
Потому что в тебе
Быть и уметь – они вместе.
Ты будь смел. И не я,
А твоя любовь научит тебя всему.
И спасет.
Потому что я – радость твоя,
А ты – мое счастье».

2003, лето.

НЕСКАЗАННАЯ ПОЭМА

Я думал, мое жизненное страдание,
которое велико, –
В каждой клеточке моего существа.
И я думал, что ты его чувствуешь.
И я искал твоего любящего тревожного внимания
К каждому моему вдоху и удару сердца.
Не к тому, что я говорю, а чем –
К горькому плачущему бедному моему сердечку,
К иссеченному в сумасшедшем доме
Психотропами мозгу,
И чтоб представить,
Как игла проникала кожу,
Как сводило мускулы шеи, и рук, и ног, и спины.
К ослабевшим по тюрьмам мышцам,
Которые спешат на жизнь отозваться,
Но почему-то не выдерживают долго.
Я, знаешь ли, легко устаю.
И я хотел, чтобы в том, что я говорю,
Ты услышала б смысл, напряженье и чувство,
Те, что в сердце, мышцах и разуме –
какие они у меня –
Страдающие, измученные, усталые,
Но еще очень, а может как раз потому, живые.
Так хотелось мне, и так мне было нужно –
чтобы жить.

Потому что одному уже не сходилось,
Не хватало на жизнь. Теперь только вдвоем.

Мне всегда тебя не хватало. Я думал,
Женщиной только светлой спастись и могу.
Не как Бога искал, а как ищут земного спасенья.
Только здесь на земле возможна такая любовь.

Я летел к тебе, шел через расы, эоны, эпохи,
Через все времена и пространства,
Через сколько-то жизней, как шел и искал других.

Я к тебе неспроста.
Я от слишком большого несчастья.
Я от слишком большой, неизбывной, крайней
последней беды.
И от сердца такого большого, как солнце, как ангел.
Ты ведь сразу узнала меня.
По твоим прочел я глазам.

И – смешалось. Не вышло. Не сталось.
Милая, знаешь –
Ничего в этой жизни,
Черт-те что, совершенно ничего невозможно понять.

Не сбылось.

Какие под нами поразительной красоты царские горы.
Я люблю высоту.

Что-то во мне, как будто оттуда, и, как завижу, –
Влечет.
Только часто я там наверху обжигаюсь.
Почти что смертельно.

Вот стремлюсь, помню, ребенком еще,
Железною звалась гора.
Главным было – достичь самого верха, вершины.
До сих пор это помню –
Там камень большой лежал.
На него можно было взобраться.
Вершина!
Достиг!
Победа!
Представляешь?
Маленький мальчик. Над миром стою.
Гордый. Свободный.
Я.

И я вижу опять наяву: совсем не в обход, постепенно,
Куда дети другие ушли, а стремительно, чувствуешь?
Прямо.
Вверх –
Только я и вершина горы. Самый кратчайший путь.

Наперерез, но не наперекор – гора предо мною
Вышла вздыбом не по-детски огромной души.
А теперь – только к цели,
Теперь только ноги. Быстрее. Дыханье,
И в волненьи теснящее сердце – скорее вперед.

Как летящая низко стрела,
Обходящая камни, кусты и деревья.
Как без устали рвущийся к цели зверек, напрямик.
Видишь – быстренько, ловко, упорно, цепляется.
Неостановимо.
Мальчишечью стриженую голову по-человечьи торчком.
В коричневой курточке, ботинки с шнурками,
Руки свободны.
Вот и крыша вселенной, куда так стремилась душа.

Теперь на Бештау могу смотреть
С самой высокой на свете точки.
Но наградой еще – могу взглянуть и узнать,
Что там за горой.

Так расселась собой, развалясь,
Полмира собой заслоняла.
Такая была огромная, в вечность не обойти.
Разве только мечтать.
Но не мне.
Я из другого сделан был теста.
Напряжение сил. Достиженье. Высокая цель.

Меня сила другая толкала – к движению.
Действие. Скорость.
Как по гладкому скользкому льду
на самых быстрых коньках.

Мне семь лет. Слишком мал.
Невозможно было представить,
Что по жизни ждало, какая выйдет судьба.

Лишь сейчас, оглянувшись в пути,
на коне средь пустыни,
Зорко-зорко вгляжусь – это было уже тогда:
Я и небо, и на полпути – вершина.
И еще кто-то рядом живой, когда вышибут из седла.

Мнилось – женщина, в ней была сила другая.
Я такого в себе не имел,
Я был скуден в своем единственно только мужском.
Мне тебя навсегда не хватало. Другие уменья.
Ласка, нежность, душевная сила –
Совсем не как у меня.
Даже кожа на прикосновенье к моей – другая.
И одежда отлична. И волосы пышней и длинней.
Так искала душа еще одного измеренья,
Чтоб излиться собою и в себя иное принять.
Кто ж еще, как не ты? И красива собою.
Я всегда восхищаюсь – как у японки глаза.

После многих полетов
Устаешь быть довольным только собою,
Наслаждаться пареньем, любовью,
которую даришь, успехом.
Приедается все.
Иссякаешь в себе.
Сам себе просто так ни к черту не нужен.

Самодостаточность больше не факт.
Вдруг напомнит луна:
Никогда и никем по-настоящему не был любимым.
Вспыхнет остро, тоскливо в сознанье –
Не умели, не знали, не видели,
От рожденья были
сердцем слепы и глухи, губами немы.

Когда в смертное входишь,
Нужно, чтоб кто-то с земли или с неба,
Но не Бог, не ангел хранитель, а единственно ты –
Мой полет из напряженного зренья
ни на миг не выпускала.
Соблюдала, чтоб на землю невредимым вернулся.
Спасла.

Потому что, ведь, я в непрерывном движеньи,
Даже если сижу неподвижно
Или лежу, широко, словно от ужаса, раскрыв глаза.
Даже если меня уже нет, или я поднимаюсь со дна,
Ослепший, лицо облеплено илом, –
Я всегда в предчувствии близости гибели,
Вечной, страшной.
Я под роком всегда.

Одному никогда невозможно –
Бесплодно, безлико, безлюбо.
А так многого нужно,
И еще беспременно –
Чтоб в полете двумя закручивалась кутерьма.

Вот за мной подхватилась, снялась,
Вот рядом, вот выше, вот ниже,
Вот такой заложила вираж,
Я от восторга совсем онемел.
Только в разные стороны крылья мои,
А теперь – руки к лицу в изумленьи.
Ну, постой же, теперь мой черед.
Уж так удивлю, своим не поверишь глазам.
И ты счастлива мной, ты горда,
Ты все понимаешь.
Так мне нужно. Чтоб жить.
А знаешь, я очень устал.

Крыльям нужен упор.
В безвоздушье полета не слепишь.
Но когда уже нет больше воздуха,
чтобы даже дышать,
Ты все сможешь, у тебя ведь крылья другие.
Ты ведь – Женщина,
Ты из другого совсем вещества.

Ты сумеешь.
Кому скажу я: «Друг мой!», –
как Сигуне Шионатуландер?
И прошепчу:
Ты меня через пропасть, через смерть перенеси.

Так мне нужно, чтоб жить.
Чтоб когда уже все, уже крылья не держат.
Падал, падал бы в вечность, в погибель,
А ты б мне свое подстелила родное крыло.

Я умею любить, но это ничто,
Если навстречу не вылетит женщина-птица,
Иль не выплывет женщина-рыба,
С другой чешуей волшебно не выползет
навстречу змея.

Нынче сказка другой стороной обернулась.
Не детской.
Я приполз к тебе, а у Кащея
Тускло мерцает моя навек полоненная жизнь.
И ты правильно знаешь: спасти ее можно усильем.
Но я очень устал, знаешь, смертельно устал.

А Кащеюшка добрый.
У него в подземельях богатства не смерить.
У меня ж ничего не осталось,
Даже сломанного зубца.
Духа может и хватит подняться.
Но – слабая мышца,
И изорвана в клочья невозможная моя
Божественная душа.

Вот, порою, глаза человечьи огромны, глядят,
Но мира не видят.
Так ослабнешь,
Как только когда из плена, из острога сбежишь.

Сколько раз получалось – бежишь из огня, а –
Попадаешь снова в полымя.

Из одной тюрьмы убегаешь, а выходит –
Сам в другую бежишь.

Я в побеге, ты знаешь. Я тебе всего себя выдал.
Так все вышло – помнишь, я шел,
А на самом деле – бежал.
Ни одной серебринки, кудрявый сижу, чаек попиваю.
На тебя – не равнодушно.
А сам в это время, башку сломивши, бегу.

Оказалось, что ты – это та.
Как много сил еще было.
Как мало.
За тобой я рванулся, помнишь,
Бросил все, почти босиком побежал.
И на крохотной кухне, уютно, совсем как дома,
Кахетинское пили.
Где мы были тогда, кто мы были,
Во вселенских излетах вдвоем потерялись каких?

Я сказал совсем не мужское:
«Мое сердечко бедное плачет».
Ты на сердечном своем
с грузинским акцентом откликнулась:
«Ты – мой человек».

И сошлось.

А потом, среди ночи, года два спустя
Вдруг услышал

Свист погони, собаки, и почувствовал –
Снова бегу.

А бежать уже некуда.
Слишком большая простерлась галера.
И руки уже не перегрызть,
Чтобы выскользнуть из оков.

С той Железной горы я спустился тогда
С пожаром в крови скарлатинным.
Девочка Люба. С фруктами мама.
Карантин сорок дней.
Мы дружили с ней в санатории,
Теперь в одной палате лежали. Дети.
В двадцать иль в двадцать один я ее уже не нашел.
Любочка умерла от болезней,
От которых мы когда-то вместе лечились.
Что-то жуткое злое, от чего и сам до конца не ушел.
Опоздало письмо. А то, может, кто его знает…
Но другое мне, видно, на роду написано было.
Я к тебе, знаешь,
через двадцать два несчастья пришел.

Да, так было всегда,
и к тебе я так же стремился.
Эта встреча с тобой,
где вершины наши сошлись…

Ты стоишь высоко-высоко,
Невозможно очень высоко.

Я у ног твоих. Путь был далек.
Ладонь твоя козырьком.
Смотришь вдаль. Ты светла. Бештау прекрасен.
Лыжный склон Гудаури. Скоро спустимся вниз.
Там ждут нас друзья.

Я тобой навсегда восхищен.
Твой голос волнует.
Он меня столько раз повергал в слезы
в рыданья,
Помнишь на Мтацминда?

В чем секрет твоего обаянья?
На земле такая душа невозможна.
Я сказал тебе: ты целомудренна –
вот в чем причина,
Ты непостижимо чиста.

Я люблю тебя силой последней.
Да, все той, изначальной.
Непостижимее, невозможней
В жизни ничего не встречал.
И ты любишь меня,
Как только одно небесное существо способно.

Эта редкая встреча.
Но что ж это было, и что же тогда не сбылось?

Сказка, после того, как она
счастливым концом завершится,

Продолженье свое, как и начало, имеет на небе,
Так навек и идет.
Жили happily thereafter –
Это как раз о том, о вечном, зазвездном.
Вправду сказано: любовью создастся мир.
Могу подтвердить.

А потом или где-то в процессе
Постепенно спускаемся снова на землю,
По которой, между прочим,
Друг к другу навстречу пришли.

Я земной по судьбе, хоть возвышен,
Очень возвышен.
Ты знаешь.
Но, вообще, по-земному я очень и очень злой.

То есть добрый. Но злой, когда дело заходит.
И ужасно эгоистичен, если что-то там не по мне.
Так, бывает, взгорится, в сию же нужно минуту,
Не вообще, а конкретно, вынь и немедля положь.

А потом – отступлю.
А потом все начнется сначала.
Нетерпенье все больше.
А потом совершенно вдребезги, трах-тара-рах.
И тебе никогда не понятно, обидно, больно,
несправедливо.
Почему так – ведь в сказке твоей такого просто
не может быть.

А потом мы снова встречаемся в ласке.
Я собою – весь занебесный.
Я люблю там бывать, там счастье.
Ты любишь такого меня.
А потом я обратно –
старые раны, ошибки, обиды, печали –
С неба сдергивают и с головой погребают –
вечно живая боль.

Я и сам – ничего до конца ни понять, ни узнать,
ни усвоить.
А потом вдруг заметил,
Что за мной ты в бездну мою не летишь.
Вообще, на землю не сходишь,
Всегда стремишься обратно
В царство мыслей, божественных, нравственных,
Туда, где Бог.

И когда я на помощь зову, кричу,
Теряю свой разум, –
Как всегда, как со всеми, этот ужас опять –
наотмашь – покинутости, потерянности боль, –
Ты не можешь поверить,
Что что-то, кроме царства небесного существует.
Ты противишься силе,
Которая тебя на землю зовет.

Боже мой, ты не женщина, не человек – ты Ангел!
Как я мог не понять, не увидеть,
Сразу не разглядеть!

То есть, кто ж ты еще,
Для меня ты и есть единственно Ангел Небесный.
Как еще выразишь свой восторг!
Какое лучше имя любимой дашь!

Но ты – ангел живой, настоящий,
Который на землю не сходит.
Ангел сердца. Как я тогда в Америке угадал!
Мир твой истинно там, в зарадужье, в занебесье.
В зазвездье.
Кто ж ты здесь?
Кого же целую, кого обнимаю, люблю?
Кто объятие дарит мне – неужели Ангел?
Кто целует меня, кто сводит меня с ума?
Заставляет заплакать над словом своим,
и голосом чудным
Извлекает меня из тысячи моих сердечных корост?

Да, все так, все славно, все правда, все чудно.
Счастливо.

Но потом, вдруг, смотришь, а Ангела нет, пропал.
В самый миг погребенья.
Когда я теряю опору земную.
Что ж выходит – ты ждешь меня уже там?
Или что?
Вот здесь я потерян, покинут, совсем в непонятном.
Как же быть мне, когда тебя рядом, любимая, нет?

Непривычна к земной пустоте

Душа твоя рвется обратно.
Удержать невозможно.
Просто уходишь, когда больше всего нужна.
А потом не приходишь сюда.
Чтоб найти тебя,
нужно подняться к горным снегам Гудаури.
Там стоишь ты в небе своем, ладошка у лба.
Смотришь вольно поверх уходящих вдаль
бесконечно горных стран и селений.
А потом вдруг руку отбросив, голову к солнцу,
Волосы по плечам и к моему склонишься плечу.

Я силен по себе, на вершину я сам взбираюсь.
Тут мне помощь твоя не столь,
Тут рядом счастье и воля стоять. Любовь!

Но с вершины можно упасть, и склоны круты.
Летишь – конечно же, в пропасть.
Что мне делать, когда ладонь твоя там же,
Все туда же глядишь, а меня уже нет, слетел.

Я кричу, а тебе меня не услышать.
Я далеко внизу. Ты высоко вверху. Не видать.
Позвоню по мобильнику,
Сообщу, что упал.
Скажу, что, наверно, разбился.
Вот и все тут дела.

Ну а дальше.…
А дальше ничего такого, ни с кем.
Сам поднимусь и снова вверх поползу.

Только, милая, знаешь ли –
С каждым новым паденьем
Остается меньше неразбитых костей,
и мышцы только слабей.
И башка не варит. И сердце гудит очумело.
И неверные пальцы, все так и роняют из рук.

Вот мое неизъяснимое счастье
и моя неисповедимая горечь.
Я и ты. Полет и паденье.
И между ними – нами – одно изъято звено –
Для меня.
О, конечно, я все о себе,
Ведь я эгоист последний.
А звено то – спасенье.
Там где у горя выкупить нужно меня.

А теперь мне забота –
Я должен вместить все, что увидел, что понял.
И теперь я должен с этим как-то научиться жить.

А ума уже мало осталось.
Да и не очень-то было.
И до смерти времени много меньше,
Чем прожил, растратил, протряс.

Не сбылось, не случилось.
Постой же, послушай.
В том была бы – любовь.

Одна на нас обоих двоих.

Как светла твоя мысль.
Боже, как ты непорочна.
Я стою и, не в силах постигнуть.
Завороженно смотрю.

В моей жизни было несколько раз,
Когда я горько и горестно плакал.
Безудержно, навзрыд, сотрясенно,
До непостижимой своей глубины.
Это было как постижение вечности.
Особенно если ночью.
Но и страх с землею расстаться.
Просто мне, наверно, очень хотелось жить.

Я хотел бы почувствовать, что значит
быть по земному, не по небесному – близким.
Знаю точно, сам не очень хорош. Куда уж.
И все же я жив.
Но мое спасенье у женщины-птицы.

А птица – в небе.
А душа у Кащея.
А усилье – мое.
А мышца слаба. Как же теперь мне быть?

Ангел, мой Ангел, приди, есть еще время.
Мне еще оставлена благость, узкая полоска пути.
Не поверить. Но боюсь я, что любовь твоя

слишком небесного свойства.
На земле же лишь слабая тень,
лишь одно настроение, лишь отзвук, отсвет.
Исчезает она пугливо при виде земной моей
грубой силы.
Или в свете твоей небеснейшей мысли –
чистота неизбывна – иногда мне кажется даже,
что я слышу, как в тебе говорит Бог.

Ты в своем совершенстве полна.
Неужель для меня не найдется места?
Не вместить. Не постигнуть.
А и вправду – я целый мир, целый космос.
Огромна душа.

И твоя правота.
Как мне к ней со своей подступиться?
И мне страшно становится,
потому что она меня не спасет.

Приглашаю на землю. Здесь не так уж и плохо.
Пусть не очень тебе привычно.
Но, быть может, как-нибудь на двоих соберем.
Тут свои есть радости, если действительно двое.
Просто будь со мной рядом и…
Приноси свое небо с собой.

2003, лето

Роман Фин
Стихотворения и поэмы

Издательство «Сигуна».
2005. Тбилиси

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.