Ольга в восторге. Блюм позвонил ей несколько часов назад. Его долгий бракоразводный процесс окончен. Наконец его жена вняла голосу разума и согласилась прекратить их совместную жизнь, давно превратившуюся в ад. Теперь ничто не помешает Блюму и Ольге, они созданы друг для друга. Этот день – начало их долгой счастливой жизни, они запомнят его навсегда…
Неторопливо, любовно Ольга готовится к вечернему свиданию. Она принимает ароматическую ванну. Девушки-китаянки медленно массируют её прекрасное обнажённое тело. Раскинувшись в медитации, Ольга ощущает мягкие прикосновения умелых рук визажисток, они колдуют над её лицом, кистями рук и ступнями, каждый её ноготок сегодня будет совершенством. Бодрая и свежая, полная волшебной энергией любви, Ольга легко спрыгивает с массажного стола. Горничные помогают ей одеться — любимое белое атласное бельё, тонкие прозрачные чулки, короткое голубое вечернее платье с глубоким вырезом. Ольга смеётся и вертится перед зеркалом, как школьница, готовящаяся к первому балу, она танцует в чулках на мягком пушистом ковре.
Этим вечером Блюм устраивает маленькую вечеринку для самых близких друзей. Некоторые из них не одобряют его развода, но сегодня они увидят Ольгу и поймут. Там Блюм и Ольга объявят о своей помолвке, Ольга будет королевой бала, а потом они останутся одни…
Ольга перебирает драгоценности. Блюм любит дарить ей бриллианты, они чарующе отражаются в её огромных тёмно-серых глазах. Она надевает колье и серьги. Охваченные диадемой, длинные золотые волосы Ольги мягко струятся по плечам, как они будут развеваться в их танце сегодня!
Горничная застегивает пряжки белых бальных туфелек на тонких щиколотках Ольги. Отвинтив крышку маленького хрустального флакона, Ольга бережно втирает капельку драгоценного мускуса в ложбинку между высокими круглыми грудями. Он поцелует её сюда сразу…
Ольга готова, и уже пора. Услышав знакомый автомобильный рожок, она подходит к высокому узкому венецианскому окну. Длинный белый кадиллак Блюма въезжает в ворота замка и останавливается у дверей. Горничная помогает Ольге надеть серебристую норковую шубку. Мягкий мех ласкает голые плечи. Эта шубка – шедевр мехового искусства, последний подарок Блюма. Он только улыбнулся застенчиво, когда Ольга спросила о её цене.
Ольга сбегает вниз по лестнице и переступает порог. Она останавливается на мгновение, вдыхая ароматный воздух тихого апрельского вечера, потом идёт к автомобилю гордым лёгким шагом фотомодели и королевы красоты. Знакомый шофёр открывает дверцу машины и улыбается.
Ольга слышит мягкое шлепанье босых ног позади, и ощущает, как что-то твёрдое прижалось к её правому боку. Выстрел почти бесшумен. Маленький горячий кусок металла пронзает печень Ольги, рвет ей внутренности и застревает в левой почке. Судорожно хватаясь за живот, Ольга отступает и оборачивается. Девушка в грубом платье из мешковины стоит перед ней. Малокалиберный чёрный пистолет кажется игрушкой в её руке. Короткие тёмные волосы девушки взъерошены, синие глаза смотрят на Ольгу с ненавистью.
— Я убила тебя, — холодно говорит девушка. — Падай, не упрямься…
Шагнув вперёд, девушка толкает Ольгу в грудь стволом пистолета. Боль пронзает Ольгу, колени подламываются, Ольга падает навзничь, раскинув руки, ударившись затылком. В глазах темнеет, Ольга пытается схватиться за живот, чтобы хоть немного унять рвущую всё тело жуткую боль, но руки не слушаются, пальцы судорожно сгибаются, царапая камни, ломая длинные ногти. Девушка поворачивается к шофёру.
— Я убила твою леди! — вскрикивает она. — Беги, вызови полицию!
Шофёр нерешительно ступает к ней. Девушка вскидывает пистолет.
— Убирайся! Я не буду повторять!
Шофёр поворачивается и вбегает в дом. Девушка садится на тротуар возле Ольги. Как ребёнок, она обнимает свои грязные босые ноги и кладет подбородок на колени, внимательно разглядывая Ольгу. Ольга в ужасе смотрит на убийцу, она отчаянно пытается подняться на локтях, отползти… Девушка слегка касается её груди, и Ольга падает навзничь снова.
— Кто ты? — стонет Ольга. — Я не знаю тебя … за что?
— Кто я? Это уже не имеет значения для тебя, — задумчиво отвечает девушка. — Но я скажу тебе, за что. За них…
Она гладит мягкий мех на судорожно вздрагивающей груди Ольги.
— Ты знаешь, сколько живых существ было жестоко убито, чтобы ты могла носить это? Около ста норок, этих ласковых мягких зверьков. Ты когда-нибудь видела норку? Ты знаешь, что такое звероферма? Они выросли в душных клетках, за всю жизнь они ни разу не видели солнца, не бегали по траве… Ты хочешь знать, как их убивали? Их опускали живыми в кипяток, одну за другой, на глазах остальных… потом сдирали с них кожу,… они плакали…
— Я не думала… — Ольга задыхается, корчась в агонии. — Я никогда не надену этого больше,… я скажу всем… Пожалей меня, пощади…
Они слышат приближающийся вой сирены. Полицейский автомобиль въезжает в ворота замка и движется к ним.
— Да, мне жалко тебя, — девушка говорит печально. — Ты была живым существом тоже…
Девушка распахивает шубку на груди Ольги и прижимает ствол пистолета к её пахнущей мускусом груди. Ольга вздрагивает от выстрела, её длинные стройные ноги вытягиваются в предсмертной судороге, голова медленно поворачивается, тёмно-серые глаза останавливаются и стекленеют.
Девушка кладёт пистолет на мостовую возле Ольги и встаёт. Полицейский автомобиль останавливается перед ней. Толстый пожилой полисмен выкарабкивается из автомобиля.
— Это опять ты, юродивая? — ворчит он. — Что ты натворила на этот раз? Всех уже тошнит от твоих глупых демонстраций. Когда только мы…
Полисмен осекается. Бросившись к расстрелянной Ольге, он неуклюже падает перед ней на колени, трогает грудь, гладит лицо. Потом с неожиданным проворством он вскакивает, выхватывая револьвер из кобуры.
— Ты арестована! — вскрикивает он. — Ты имеешь право…
— Не надо! — девушка кричит пронзительно. — Я знаю мои права наизусть! Я тоже устала от этих бесполезных демонстраций! Никто не слышал меня! Но теперь я заставлю вас слушать…
Грохот выстрелов обрывает крик. Удары пуль отбрасывают девушку назад, она шатается, хватаясь за простреленную грудь, медленно оседает на колени и валится на бок, уткнувшись лицом в камни.
— Заткнись, грязная тварь… — бормочет полисмен. Дымящийся револьвер дрожит в его руке. Он засовывает оружие в кобуру, достаёт носовой платок. Обернув им руку, полисмен поднимает с мостовой маленький пистолет. Он подходит к убитой девушке, пинком опрокидывает её навзничь и вкладывает пистолет ей в руку. Обернувшись, полисмен сурово смотрит на шофёра и горничных Ольги, которые стоят на крыльце, с ужасом глядя на мёртвые тела.
— Вооружённое сопротивление при аресте, вы подтвердите это? – резко спрашивает полисмен. — Одной бешеной крысой меньше… жаль, слишком поздно. Бедная Ольга… и бедный Блюм, как мы скажем ему об этом?
В полной растерянности по прочтении. Редко когда так хочется попросить автора, чтобы он в нескольких коротких тезисах объяснил, какая, так сказать, основная мысль произведения. Не потому, что оно туманно по изложению, вовсе нет, скорее наоборот. Просто если основной мыслью является та, которая и кажется ею на первый взгляд, то в сочетании со стилем изложения она делает рассказ в некотором роде литературным памятником, правда, в очень некотором роде.
В полной растерянности по прочтении оной рецензии.
Основная и единственная мысль здесь — «не убий» (с)
А литературный памятник — это хорошо или плохо?
А мне лично кажется, Мария, что эту самую главную мысль Вашего рассказа можно сформулировать скорее как «не убий человека за то, что он носит шубу из натурального меха». Последнее, совершённое полицейским убийство в Вашем изложении гораздо больше походит на справедливое отмщение, чем на злодеяние, во всяком случае, лично я особого осуждения с Вашей стороны не почувствовал. Что же касается убийства главной героини, то Вы же, Мария, взяли в качестве примера лишения человека жизни такой вопиющий, болезненно абсурдный и в общем психопатологический случай, что его дикость как частного случая убийства совершенно заслоняет дикость убийства как явления, убийства вообще. А если идти дальше и вспомнить убитых норок… Мария, я вот не зоотехник и не зверовод, но что, Вы точно знаете, что норок живьём (да ещё на глазах у других норок!!!) окунают в кипяток? Это что, способствует сохранению меха? Насколько известно мне, пушных зверей в зверохозяйствах убивают при помощи инъекции, не думаю, честно говоря, что норки являются исключением, так зачем же эти дикие выдумки? И помимо всего прочего, Вы меня извините, такого удушающего гламура, как в Ваших описаниях, не найдёшь, пожалуй, и в «Космополитэн», я, конечно, такой же рядовой автор, как и Вы, и удостоверения у меня нет, но скажу Вам прямо – из человека, не ненавидящего дамские романы, сколь-нибудь приличного литератора, наверное, всё-таки не получится…
Ну, дамских романов я тоже не переношу — впрочем, цели стать литератором у меня никогда не было, да и определение «приличный» к себе давно уж не примеряю, увы…
Очень интересный анализ, да Вы правы, концентрацию гламура я тут довела до тошноты, вполне сознательно, для контраста героинь. И именно избрала такой, как Вы пишете, абсурдный клинический случай, чтобы через него выйти на обобщение — три убийства, и никто не прав и не виноват, зверофермы продолжат работу?
Тут, конечно, о многом можно поспорить, но, главное, Вы не остались равнодушным, спасибо! Надеюсь на Ваши отзывы и впредь.
Не могу понять, почему Вы считаете, что если Вы при создании своей героини доведёте, как Вы выражаетесь, до тошноты концентрацию гламура ( или чего либо вообще ), то кого-то расстроит гибель такой героини? Для того, чтобы произведение с главной идеей «не убий» выполнило свою задачу, читатель должен сочувствовать убиваемому, а не скакать от счастья: «Ну наконец-то тошнить перестанет!» Что же касается клинических случаев, то через них в высшей степени трудно выйти на обобщение, потому что наиболее ярко и зримо в них проявляются именно нетипичные, редкие, из ряду вон выходящие черты, иначе бы эти случаи не были клиническими. Проще говоря, Мария, абсолютнейшее большинство читателей признает убийство Вашей Ольги без всякой помощи со стороны Вашего литературного таланта явлением диким и неприемлемым, а многие так даже и невероятным. Нет никакого смысла делать такое убийство примером для проповеди. Примером нужно делать убийство всем привычное, многими одобряемое как необходимое, и при помощи литературных средств пытаться создать впечатление, что несмотря на всю свою необходимость убийство это всё равно остаётся дикостью и злодеянием, противным человеческой душе. И, кстати, Мария, в этом случае Вы убедитесь, что впечатление это создать не так просто, если, конечно, рассматривать вопрос вдумчиво и объективно, а не просто размахивать скрижалями. И, не знаю, Мария, обидетесь Вы на меня или нет, но скажу Вам откровенно: вот Ваш первый комментарий, да я считаю, что значок копирайта (С), поставленный после заповеди «не убий», выдаёт в авторе комментария прекрасное чувство юмора, иронию, «сатирический ум», как говорил Ноздрёв Чичикову. А когда Вы начинаете писать отдельное произведение, такое ощущение, что Вы не доверяете своему собственному живому «Я», а начинаете насиловать его с целью подражания неким не совсем мне понятным образцам. Как человек, к примеру, учащийся ездить на велосипеде, вцепляется со страшной силой в руль, вместо того, чтобы держать его крепко, но свободно, и от этого всё только стремительно ухудшается. Я когда рецензию написал, малость подумал и очень скоро понял, где я нечто в этом роде уже видел, так что Ваше имя мне не комментарий Ваш открыл, а стиль. У Вас же в «Последнем уроке» сельская учительница та же самая гламурная светская львица, только обстоятельства ей малость не дали разгуляться… Я надеюсь, Мария, Вы на меня не обижаетесь, я не со зла, честное слово…
» Я когда рецензию написал, малость подумал…» — браво, 1492!
Не сердитесь.
Вы — очень внимательный читатель, спасибо ещё раз! Именно в «Последнем уроке» есть второе дно, вам удалось его увидеть — действительно, она совсем не так проста, эта сельская учительница…