Путь на север. Глава 12 из романа “Последняя волшба”

[Краткое содержание предыдущих частей.
Отшельник Юрай наделен магическим даром необычайной силы, но долгие годы влачит жалкое существование ссыльнопоселенца на задворках одной из великих империй Круга Земель. Еще подростком он оказался причастен к тайнам еретической секты иодаев и лишь по малолетству избежал той мучительной казни, на которую были осуждены его учителя. Ренне V, Великий Князь Энграмский, вытаскивает Юрая из забвения и поручает ему решение немыслимой по своей дерзости задачи: не более не менее как переписать магическое уравнение Вселенной, добавив шестую Сущность к пяти уже имеющимся. Для монарха это – “фол последней надежды”, единственный призрачный шанс удержать от распада и катастрофы свою страну. С другой стороны, столь революционные изменения в основополагающих принципах волшебства не могут не вызвать отчаянное противодействие титулованных “чародеев в законе”, и прежде всего – ректора Императорского института магии Филофея, который и раскрыл в свое время “заговор еретиков”, сделав на этом блестящую карьеру.
Кардинальное преобразование структуры мира немыслимо без привлечения самых мощных энергий, властвующих над людьми, и в первую очередь – энергии Эроса; поэтому сексуальная магия занимает одно из центральных мест в романе. Однако в данный момент Юрай прежде всего занят поисками шестого металла, который должен дополнить пять уже известных людям – золото, серебро, медь, железо и олово. По мнению волшебника, которое впоследствии окажется ошибочным, этот металл – легендарный мифрил, или эльфийское серебро, поэтому маг направляется на далекий Север, в империю Вестенланд, в одно из немногих сохранившихся в Круге Земель поселений эльфов неподалеку от города Фалун. Путь Юрая лежит через Белозерское царство, а точнее, через его автономную провинцию Малая Рось. В поездке мага сопровождает барон Зборовский – искусный воин, опытный дипломат и скрытый вампир. Магическую же поддержку путешественников ведет из Энграма молодая, но талантливая волшебница Энцилия д’Эрве.]

С чего начинается заграница? Правильно, с буфета. Долгие выяснения отношений с пограничной стражей, предъявление проездных грамот и препирательства по поводу размера взимаемой мзды вызывают, помимо всех прочих неприятных эмоций, еще и здоровый неудержимый голод. Собственно, стражники на это и рассчитывают: несчастный путник, у которого сосет под ложечкой, становится куда более сговорчивым и щедрым – особенно если буквально в нескольких шагах от мытной заставы виднеется изукрашенный яркой росписью трактир, а в воздухе витает отчетливый запах жарящегося мяса и забродившего хмеля. То, что еда в этом трактире будет невкусной, выпивка паршивой, а цены несусветными, неопытный путешественник обнаруживал лишь заметно позднее, когда отыграть назад уже невозможно.
Барон Зборовский, впрочем, был путешественником опытным – в отличие от Юрая, который в первый и единственный раз пересекал границу Энграма пятнадцать лет назад (лесными тропами, в обход стражи, в драных сапогах и с небогатой котомкой за плечом). Влад буквально силком усадил измученного долгой дорогой чародея обратно в седло, заставив проделать еще десяток лиг до ближайшего крупного поселения – Змийгорода. И сейчас путники сидели, наконец, за щедро накрытым столом, наслаждаясь не по-осеннему теплой погодой, видом старого города и фирменной малоросской кухней.
Путь до границы с Белозерским царством занял целую неделю, причем последние дни – по Коропецкому нагорью, разделяющему Энгр и Малую Рось. До недавней поры все поездки Юрая верхом на лошади заканчивались не далее чем в соседних деревнях, недаром его прозвали отшельником: домоседский характер знахаря был хорошо известен всей округе. И теперь, с непривычки, задница его преподобия была изрядно отбита долгой поездкой. Поэтому они с Владом договорились сделать в Змийгороде остановку на пару дней, чтобы отдохнуть, оглядеться и основательно обсудить свои дальнейшие планы. До серьезного разговора, впрочем, дело еще не дошло, и пока что барон со знанием дела нахваливал знаменитый малоросский “Спотыкач”, пампушки с чесноком и “змеину потраву” – острый суп, которым славились коропецкие харчевни. Супчик был действительно ядрёным, под стать легендарному Змию Полозу, от которого якобы и пошло название Змийгород.
По случаю погожих дней хозяин корчмы выставил свои столы на площадь перед входом в заведение, и Юрай, отдавая должное и змеиному супчику, и пампушкам, одновременно озирался по сторонам, разглядывая незнакомый, типично малоросский городок. Каменных строений, равно как и двух- и трехэтажных домов, здесь было заметно меньше, чем в столице Энграма, зато проезжие улицы казались гораздо шире. Впрочем, булыжником они были вымощены куда небрежнее, чем в Вильдоре, и громыхание телег на ухабах и выбоинах постоянно отвлекало алхимика от повествования Зборовского, упоенно рассказывавшего теперь про загадочную пещеру в Коропецких горах, где, по слухам, и обитал легендарный змий. Прохожий люд в Змийгороде тоже был разнообразен и колоритен: усатые деды с благообразными сединами, удалые “робяты” в цветастых рубашках и широких штанах, румяные дородные бабы – по большей части невысокие и темноволосые, но с каким-то хитроватым и задорным выражением на щекастых лицах… Более же всего занимал сейчас Юрая возвышавшийся над городом Двуединый Храм.
Волей князя Ренне бывший знахарь из Медвежьего угла был ныне возведен в духовный сан, и официальным объяснением дальней поездки его преподобия были поиски древних теологических рукописей в Островском скиту на севере Белозерья. Эту хитроумную легенду придумал барон: поскольку указа императора об изгнании Юрая-охальника из Вестенланда еще никто не отменял, то почти весь путь на север путешественники должны были проделать по землям Белозерского царства. А Островской скит – средоточие богословской мудрости, знаменитый монастырь, основанный еще Рыгором Блаженным – располагался как раз на севере, неподалеку от границ Вестенланда. Когда-то Севфейен был независимым государством, а город Фалун некоторое время даже являлся его столицей. Но сейчас большая часть этих земель входила в состав империи Вестенланд в качестве графства Свейн, а меньшая была завоевана белозерскими царями и называлась Фейнской губернией. Именно в этой губернии и находился Островской скит. Так что тайному советнику князя Ренне и сопровождавшему его Зборовскому предстояло чинно и неторопливо проследовать с богословско-дипломатической миссией по Малой Роси и северному Белозерью вдоль вестенландской границы. И уже только потом, прибыв в Фейн, найти местного проводника, который поможет им без лишнего шума переправиться через границу и добраться до Фалуна.
Вживаясь перед отъездом в роль служителя Двух Богов, Юрай посетил несколько храмовых служб и даже пролистал пару ученых трактатов. В принципе он знал, чего можно ожидать от храмового устроения Белозерья, но одно дело знать по рассказам и манускриптам, и совсем другое – увидеть своими глазами. Как в Вестенланде, так и в Энграмском княжестве храмы Армана и Тинктара существовали порознь. Одни были традиционно высокими и узкими, с несколькими башенками на крыше, другие же – приземистые и широкие, с венчающим здание полукруглым куполом. А здесь для богослужений был поставлен Двуединый Храм, и он возвышался сейчас над Змийгородом, прекрасно видимый Юраю и барону с городской площади.
– Интересно все-таки, как же белозерцам удается соединять почитание светлого и темного начала под одной крышей?
Впрочем, ответа на этот заданный самому себе вопрос Юрай найти не успел. Его неторопливые размышления на религиозные темы были резко прерваны Збровским. Признаемся честно: барон был хорош во многих и многих отношениях, но бытовала у него неприятная манера набрести на какой-нибудь вопрос и докапываться до ответа с дотошностью, доходящей до занудства. Вот и сейчас, после четвертой рюмки крепкой настойки (тот самый “Спотыкач”) он уже в десятый раз потребовал от волшебника объяснить, зачем им понадобилось собираться в неблизкий путь через две границы – вместо того, чтобы перенестись прямо в Фалун при помощи магического телепорта, просто помахав по-колдовски руками и пробормотав какое-нибудь “крибле-крабле-бумс”.
– Ну пойми же, Влад, – снова и снова втолковывал Юрай, – чем дальше тебе надо телепортироваться, тем больше на это уходит энергии. И притом, чтобы перенестись вдвое дальше – энергии надо потратить не вдвое, а вчетверо больше. Добраться при помощи заклинания отсюда, из-за стола, в нужник, который стоит во дворе корчмы, я могу хоть сейчас. И десять раз подряд. А вот на расстояние в пару лиг – только собрав всю свою силу, да и то засну от усталости по прибытии. Ну хорошо, допустим, я – не самый удачный пример, я-то магии учился-недоучился… Но даже для Энси восемь лиг – это предел. Бьюсь об заклад: едва ли сыщется в круге земель десяток магов, способных преодолеть телепортом расстояние в полсотни лиг. Пожалуй, что только старейшины Конклава – Нгуен, Мальгарион, Всесвят… Может быть, Филофей и еще двое-трое деканов из Университета. Но перед нами-то сейчас лежит путь в триста пятьдесят лиг, а то и во все четыреста! Так что придется тебе снова взнуздать своего Черноуха, а мне – Семишку, и вперед, мелкой рысью.
– Ладно, хорошо. Уговорил, речистый: по последней, и на боковую. А завтра – снова в путь!
….
– …экви ройме трансферата. Хок!
Последние слова заклинания прозвучали уже в Хеертоне. Филофей внешне небрежным, но точно рассчитанным движением преодолел вязкий проем межпространственного портала и облегченно присел в кресло у себя в кабинете. Все-таки телепорт на сорок с лишним лиг, отделявших замок Монферре от столицы Вестенланда, был непростым делом даже для него, несмотря на добавочную энергию амулета. Вежливые и пространные извинения перед Адрианом и Ирмой, подробный инструктаж шевалье Эрбра, которому предстоит заменить внезапно отъехавшего учителя на всех запланированных церемониях – все это осталось там, в Монферре. А в кабинете ректора сидел уже не прежний жуир и увалень, но подлинный Филофей – жесткий и собранный, как голодный медведь на охоте.
Итак, неожиданно возникшая проблема: охальник Юрай…
Чародей подошел к магической карте, занимавшей полстены его отнюдь не маленького кабинета. Конечно, он – в отличие от того же Мальгариона – не смог бы создать полноценную карту Круга Земель прямо в воздухе, одним движением рук, но этого и не требовалось. Зато стационарная университетская карта позволяла видеть местоположение всех магов, хоть когда-либо переступавших порог высшей школы чародейства. Сейчас она вспыхнула сплошным многоцветным сиянием, и Филофей, подобно скульптору, принялся отсекать лишнее. Бледно-голубые следы ауры умерших магов – убрать! Красные огоньки практикующих дипломированных волшебников – сейчас не нужно! Оранжевые отпечатки сегодняшних студентов – тоже убираем. Зеленые светлячки зарегистрированных колдунов без высшего образования: ведьмы, ясновидящие, хиропрактики – отключили. Что же остается теперь?
Редко, очень редко случалось гореть в одиночестве на карте ректора Университета лимонно-желтым огонькам студентов недоучившихся и отчисленных. А Юрай ведь был даже еще и не студентом, а адептом-послушником… Эх, если бы сейчас иметь под рукой его кольцо, изъятое по суду! Но дотянуться до кольца охальника возможности не было: оно хранилось в архиве Конклава, и доступ к нему имели только пять Старейшин. Впрочем, отпечаток магического профиля отчисленного адепта хранился в Университете. Несколько поисковых заклинаний, активация – и вот уже на всех просторах Круга Земель остался гореть только одинокий светлячок Юрая. Едва различимый и немерцающий – что говорило о том, что магические способности еретика-изгнанника не развиты, хотя и активированы. Хорошо, но судя по карте, он находится сейчас не в Вильдоре и вообще не в Энграме, а где-то в Малой Роси! И, похоже, направляется дальше на север. Так что же задумал этот мелкий мерзавец?
Филофей уже отвернулся от стены и сделал несколько шагов обратно к своему столу, когда обостренное магическое чутье заставило его обернуться, откликаясь на пробуждающееся изменение. И как раз вовремя. Едва тлеющий желтый огонек магической активности Юрая-охальника вдруг налился яркостью в полную силу, потом молниеносно скользнул оттенком по всем цветам радуги, ослепительно вспыхнул – и тут же погас. Погас окончательно и навсегда: все последующие магические старания самого что ни на есть искушенного в магии ректора не смогли разжечь его снова.
– Однако же! Похоже, что охальник только что лишился жизни, или по крайней мере навсегда исчерпал свой и без того невеликий запас магических сил… Ну вот и прекрасно, все проблемы решились сами собой. Да упокоит его Тинктар в темной юдоли своей. Экзит!
“Хотя надо будет уточнить, конечно, что же там все-таки произошло”, – была последняя мысль Филофея, прежде чем он забыл об этом эпизоде и перешел к очередным делам.
…..
Вороной конь и гнедая кобыла неспешно уносили Юрая со Зборовским дальше на север. Солнце начинало уже клониться к закату, и через час-полтора должен был показаться Новый Удел – следующее селение, где путники собирались заночевать. Как рассказывал барон, когда-то это было чжэнское село Навои-Удэ, но пришедшие с севера малороссы переиначили название по-своему, на привычный лад. Ничем особенным деревенька не славилась, но постоялый двор с харчевней там имелся. Впрочем, до Удела было еще неблизко, а пока что по обочинам дороги по-осеннему желтел ясеневый лес, щебетали и мельтешили небольшими группками птицы, собираясь в стаи для отлета к теплым берегам Шахвара и Чжэн-го, а путь казался спокойным и безмятежным. Юрай всецело полагался на меч барона, а Зборовский, в свою очередь – на магический отворот лихого взора, поставленный Энцилией и закрепленный Клариссой. И то сказать, почти за две недели поездки никаких проблем с ворами и грабителями у всадников не возникало. Именно поэтому столь неожиданным и обескураживающим оказался для них лихой свист, вслед за которым сузившуюся перед очередным поворотом дорогу перегородило падающее дерево. Тут же позади рухнуло другое, отсекая путь к отступлению, и на проезжую колею высыпало два, а то и три десятка разбойников.
– Все, хлопцы, приехали! – радостно загоготал одетый в коротковатую кольчугу предводитель, на лысине которого одиноко торчал рыжий чуб. – Значитца, так: вещички побросали, оружие – поперед всего, потом слезаем с коняк, и марш в лесочек, грибы собирать!
Атаман небрежно поиграл перед носом саблей и полуобернулся к своим дружкам.
– Робяты думають, их колдовские отвороты нам глаза позастят. Робяты подзабыли, шо на каждую хитрую задницу подходящий винт найдется. Ну так вот он и нашелся, амулетик мой заветный, все мороки разгоняющий. Так что слышь, козлы, слазь с коней, кому сказал!
И, резко сменив тон, скомандовал своим разбойникам:
– Тащи их баграми наземь, други, да только коней берегите – они нам самим еще пригодятся!
Юрай от неожиданности слегка оторопел. Действительно, ведь достаточно сильный колдун вполне способен преодолеть магическую завесу, поставленную к тому же в другой стране и довольно давно. И состряпать противодействующее заклинание или артефакт.
Но размышлять дальше было уже некогда: барон пристально осматривался вокруг, оценивая ситуацию. А потом, переглянувшись с Юраем, неожиданно сорвался с места… И после этого его преподобие полностью потерял контроль над событиями. Вороной Черноух летал с немыслимой скоростью, меч Зборовского, рубил наотмашь и, казалось, находился в нескольких местах сразу; вот упал первый разбойник, потом второй… Соображения Юрая хватало пока только на то, чтобы отбиваться от немногих нападающих на него лиходеев. Он попытался было метнуть в ближайшего врага огненным шаром, но сразу понял, что колдовать и одновременно рубиться мечом не может. А бандиты сразу сообразили, кто из двух путников представляет для них наибольшую опасность, и навалились на Зборовского со всех сторон. Их численное превосходство давало знать, но барон еще держался, пока чья-то пика не вонзилась в слабо прикрытый бок его лошади.
– Кому говорил, коней берегите, суки!!! – раздался злобный рык чубатого атамана, но было уже поздно: у Черноуха подломились передние ноги, Зборовский оказался на земле, несколько воспрявших духом татей с новой силой насели на Юрая. Это был полный конец, фиаско, смерть казалась уже совсем неотвратимой… И тут что-то щелкнуло в голове знахаря-алхимика, полыхнуло огненными буквами и прогрохотало голосом судьи, зачитывавшего приговор Его Императорского Величества по делу об иодайской ереси: “…ИСКЛЮЧЕНИЕ ЖЕ В ЗАПРЕТЕ НА КОЛДОВСТВО ДЛЯ ОЗНАЧЕННОГО ЮРАЯ ДАЕТСЯ ЕДИНСТВЕННО ПРИ НАЛИЧИИ ПРЯМОЙ И НЕПОСРЕДСТВЕННОЙ УГРОЗЫ ДЛЯ ЖИЗНИ”. Руки волшебника-недоучки поднялись в заклинающем жесте сами собой, без его малейшего участия или понимания. Невнятный хрип вместо заклятия, и поток высвобожденной Силы, почти неконтролируемой и ненаправленной, багровым пламенем выплеснулся из неизъяснимых глубин Юраевой сущности, расшвыривая нападавших, но отдачей вышибая самого чародея из данной точки пространства куда-то в неизвестность. Знакомое вязкое сопротивление телепорта, краем глаза замеченная фигура Зборовского, которого, судя по всему, прихватило той же магической волной, и …
…и всё. Сознание, наконец, отключилось. Картина Рейпена “Приплыли”.
……
Энцилия сидела, забравшись с ногами в уютное кресло, и меланхолично рисовала цветочки. Она рисовала их на противоположной стене комнаты, одним лишь усилием мысли – милое развлечение, которое начинающие чародеи осваивали еще в самый первый год учёбы. Цветочек, еще цветочек, листочек. Стереть желтый цветок, нарисовать красный. Потом стереть и его, а на этом месте поместить синий… Тоска.
После памятной колдовской ночи волшебнице понадобилось немалое время, чтобы прийти в себя – настолько необычной, ошарашивающей, всепоглощающей оказалась любодейская магия. Совместить в себе два плана реальности, нащупать и воплотить тень ауры Мэйджи аш-Шахвари, казненной многие годы назад, сплавить воедино в собственном теле пять потоков стихий и пережить предощущение стихии шестой, доселе неизведанной… да и просто предаваться соитию с двумя мужчинами одновременно – это исчерпало все ее силы, как магические, так и человеческие. Так что Энси сказалась больной и несколько дней вообще не выходила из дома, сделав исключение лишь для проводов Юрая со Зборовским. Сердобольная Кларисса навестила ее один раз на дому, зато потом каждый день присылала цветы и сладости – то с посыльным, а то и просто телепортом. А Энцилия валялась себе в кровати, нежилась и размышляла. Такое затворничество было в немалой степени связано и с тем, что девушка боялась ненароком попасться на глаза Ее Высочеству: смотреть в глаза Тациане было просто стыдно. Тем более что после той ночи она стала гораздо острее чувствовать Юрая и сразу поняла , что у него с княгиней что-то потом было…
Но странное дело, в последние дни ей все меньше думалось о Юрае и о высоких материях пяти стихий – или шести, кто их разберет? Равным образом не волновали чародейку и настойчивые знаки высочайшего внимания со стороны Ренне: приглашения, маленькие подарки, двусмысленные замечания… Энцилия прекрасно понимала свое положение при дворе и не питала иллюзий: рано или поздно ей придется-таки уступить домогательствам монарха. Сразу вспомнилась циничная мудрость одной из подруг по Университету: “Раздвинуть ноги дело нехитрое. Гораздо труднее не отворачивать при этом лица!” Так что пускай уж Его Высочество добьется разок своего и успокоится, внеся волшебницу в список своих побед и благополучно позабыв. Это ее не волновало. Волновало другое: в ее мыслях все большее место начал занимать Зборовский. Легкая интрижка с привкусом служебного романа почему-то никак не хотела уходить в прошлое. Вот и сейчас Энси поймала себя на том, что пытается добиться от рисуемых цветов точно того же оттенка, каким отличались глаза барона.
Она перевела взгляд на знакомый яшмовый столик. Кольца Юрая там, разумеется, уже не было, зато на небольшой подставке лежали два камня: густо-синий сапфир и изумруд нежно-салатового цвета. Изумруд был тот самый, из лавки ювелира: камень, в который она когда-то входила свои сознанием. Давно же это было! Почитай, в другой жизни. Теперь этот изумруд был магически завязан на Зборовского, а сапфир – на его преподобие. Настроившись на камни, Энцилия могла ощутить состояние своих друзей и может быть, даже подпитать их энергетику через поток одной из стихий. Но сейчас с самоцветами происходило что-то странное. Цвет обоих камней стал глубоким и насыщенным, потом в зеленой глубине кристалла Зборовского появились красные сгустки, он затуманился и похолодел; сапфир же, напротив, неожданно засветился изнутри… Леди д’Эрве вскочила из кресла и рванулась к столику, но не успела: камень Юрая-отшельника хрустнул и разлетелся на мелкие осколки. Магический контакт был разорван.
…..
Барон с трудом разлепил глаза. Еще мгновение назад он вскакивал с земли, уворачиваясь от дубины одного разбойника и отбивая мечом удар сабли другого. И видел краем глаза, что Юраю приходится туго, но помочь в этот момент не мог ничем. Но тут разом полыхнуло, запахло магией, его протащило сквозь что-то непонятное, вязкое, и шарахнуло оземь…
Зборовский ощущал себя вывернутым наизнанку, но все-таки собрал какие-то силы и огляделся вокруг. Он лежал сейчас на траве, на небольшой поляне, а рядом без сознания валялся охраняемый субъект, он же начальник экспедиции – его преподобие тайный советник. Чуть поодаль лежали и кони. Кобыла Юрая, похоже, была уже мертва, а Черноух еще подавал признаки жизни, хотя обе его передние ноги были переломаны. Уцелели и дорожные сумки, а значит, какие-то деньги и немного еды у них еще было. Но где же они теперь находятся, куда их вынесло этим бестолковым и совершенно неуправляемым телепортом? Барон подполз к Юраю – встать на ноги он был еще не в состоянии. А волшебник дышал медленно и слабо, разбудить его не удавалось.
Зборовский сел, опираясь на плечо лежавшего товарища и поджав под себя ноги.
Итак, что он имеет? Находятся они неизвестно где. Юрай полуживой и ничего не соображает. Передвигаться не на чем, как выбираться и куда – непонятно. В человеческом облике сил у барона никаких, одна надежда на вампирские способности. А их еще и пробудить надо…
Он огляделся и ужаснулся тому, что ему сейчас предстояло. Но другого выхода не было.
– Эх, Черноух ты мой, товарищ мой верный… Сроднился я с тобою, как ни с кем другим, будь то человек, оборотень, леший или тролль. И от врагов ты меня уносил, бывало, и стоял как влитой, не дрогнув, если мне надо было точный удар нанести, и слушал меня, и понимал… Прости меня, вороной, но нет у меня другого выхода. Прости!
Барон смахнул с глаз навернувшуюся слезу, вздохнул – и вонзил в шею коня свои вампирские клыки.

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.