Вот оно — новое счастье пришло!
Стало уже подбираться, шутить,
В глазки смотреть ни за что ни про что,
И как питон обниматься, душить:
-«ты — любовь моя, красна — девица!
ой, не любится ей, ой, не верится.
ты-ль ни добрая мне, ни подружка?»-
шепчет заговоры на ушко,
а тебя зажимает в кольцо,
теплым шёпотом дышит в лицо:
-«ты не чай меня лютым зверем,
а пусти к себе на ночь согреться.
аль не люб я тебе, аль не верен?
али нету в груди твоей сердца?..
Ай, красавица-раскрасавица!»-
поцелуется, пообнимается,-
-«свет-душа моя, красно-солнышко,
моя девочка ты родная,
я не горя тебе и ни горюшка,
одну ласочку причиняю».
Задыхаясь, баюкает медленно:
-«Моя первая и последняя!» —
ненароком насядет, наляжет
и опять приворотами скажет:
-«тих-тих-тих, голубка, не бойся.
ой, дрожишь ты вся! Успокойся!
я обидеть тебя не посмею.
Вон какая бледная, бедная.
Дай согрею тебя, пожалею.
Я — ль не солнышко твое светлое?!
Ну же, девочка! Ну, снегурочка!
Моя лапочка! Моя курочка!..»-
и вдруг как затрясется под током,
взвоет волком
и смолкнет.
Сползет в тишине
И без слов повернется к стене,
словно видеть больше не может
эту рожу и эту кожу;
и захрюкает, и заскулит:
«Ихрр-сссит… Ихрр-сссит…Ихрр-сссит»…
А тебе приснится ночью
обнаженный ангелочек.
Он в наморднике из кожи
снизошел на твое ложе
свел в наручник серебристый
твои голени и кисти
и взлетел и машет плетью
самой ласковой на свете.
Раны, ссадины, порезы,
Кожа рвется, мышцы все
клочьями наружу лезут.
ты дрожишь, кричишь во сне.
Плеть не внемлет, лишь свистит:
-Ихрр-сит!
-Ихрр-сит!
-Ихрр-сит!…
