Антоновские яблоки

Тебе, единственная, посвящаю.
Автор.

Раннее летнее утро.

Я сижу на кухне в одних шлепанцах и слушаю, как в саду с костяным звуком падают в траву спелые антоновские яблоки.

Солнце, чуть приподнявшись над кронами старых яблонь, режет косым своим лучом кухонный полумрак.

Скрипнула дверь.

Ты входишь босая, в небрежно накинутом халатике, и первая утренняя сигарета дымится в длинных пальцах твоей руки.

Волосы, собранные в большой золотистый узел, светятся в солнечном луче, и чашка крепчайшего кофе, который ты пьешь мелкими, неторопливыми глотками, медленно плывет мимо меня, к столу, на котором стоит пустая бутылка вчерашнего вина.

Сделав еще один глоток, ты поворачиваешь ко мне свое лицо.

-Надо что-то делать с этим невыносимым Семеном, – говоришь ты и ставишь чашку на стол.

-Сегодня утром я снова видела, как он в саду трахал Катьку.

-Ну и что в этом странного? – спрашиваю я, и мне, действительно, все равно, где и кого трахает Семен.

-Так она же ему дочь! – делаешь ты круглые глаза.

-Инцест? – вяло интересуюсь я.

-В чистом виде! – подтверждаешь ты, и присаживаешься ко мне на колени.

От тебя вкусно пахнет кофе и яблочным вареньем, которое в большом медном тазу уже стоит на плите.

-Он делает это все чаще и чаще, – продолжаешь ты, и я вижу, что это тебя заботит всерьез.

-На месте Семена было бы глупо отказаться от такой потаскушки, как Катька, – размышляю я вслух, – а, в общем, было бы неплохо найти ему постоянную подружку.

…У тебя на шее прелестный, маленький, легкий завиток волос, и я стараюсь поймать его губами.

Тебе щекотно, и ты, смеясь, отстраняешься от меня и грозишь мне пальцем.

…А в это самое время, сидя на стуле, Семен невозмутимо умывает лапой свою усатую, круглую морду.

Этот сад давно никто не чистит, и он стоит дикий и заросший, как сельский дядька, не бривший свою рожу третью неделю.

Старые яблони еще плодоносят, и ты каждое утро собираешь их дань.

-Принеси мне из сарая лестницу, – просишь ты, и я покорно выполняю твою просьбу.

Приставив её к толстому и шершавому стволу, ты лезешь по лестнице вверх, туда, где почти горизонтально земле протянула свою руку толстенная яблоневая ветвь.

-Давай-ка, я сам полезу наверх, прошу тебя я.

-Нет, я сама, отвечаешь мне ты и легко взбираешься на ветку, по-моряцки крепко и широко расставив свои загорелые ноги.

Тяжелые, зеленовато – желтые антоновки падают в твой подол, и через пару минут он уже полон, а ты так и стоишь в метре от моей головы, бесстыже задрав до пояса платьице и улыбаясь, смотришь на меня.

Крохотный треугольник твоих легкомысленных трусиков, обрамленный внизу курчавой светлой порослью, светится маячком на фоне загорелого тела, и я, задрав голову, поедаю тебя глазами.

Заметив мой взгляд, ты лукаво смотришь на меня.

-Как ты думаешь, не пора ли нам в парикмахерскую? – спрашиваешь ты меня.

-Сегодня я сбрею все, что там найду, – обещаю я, и, не вытерпев, лезу вверх.

Ты смеешься и делаешь вид, что тебе страшно.

Тем временем, собранные тобой яблоки сыплются в густую траву, а еще через несколько минут утреннюю тишину нарушают лишь твои стоны, да жук, ползущий по высокому травяному стеблю, с удивлением таращится на двух влюбленных, на время покинувших этот мир…

Уже жарко, а в траве полным-полно еще не собранных яблок.

Вчера приходила твоя мама и сказала, что это – не по-хозяйски, и мы должны собрать яблоки и порезать их для сушки.

Солнце уже высоко, и единственное желание – поскорее забраться в душевую, которая примостилась в дальнем конце сада.

Вчера мы с тобой целый вечер носили воду ведрами, наливая её в огромную бочку на её крыше.
Теперь там – двести литров теплой воды, и я, постепенно начинаю от тебя отставать, одновременно смещаясь влево – в сторону душа.

Ты бредешь впереди, пока не замечая моей хитрости, время от времени наклоняясь за очередным яблоком.

Где-то там, сзади, остались твои трусики, и теперь ты идешь налегке, подразнивая меня при каждом наклоне белизной двух сдобных булочек.

Наконец, ты замечаешь мой маневр, и, срываясь с места, бросаешься к двери летнего душа, на ходу сбрасывая с себя пропотевшую майку.

Я ловлю тебя уже в дверях, и мы одновременно протискиваемся внутрь, лихорадочно срывать с себя одежду.
Как только я накидываю крючок на дверь, ты приседаешь и ловишь меня губами, и я мгновенно замираю, охваченный ни с чем не сравнимым чувством блаженства.

Стремительно нарастающий предвестник уже торопит меня, но я знаю, что еще рано, что это только игра.

Почувствовав, что я на грани, ты приподнимаешься и становишься ко мне спиной, наклонившись к маленькой скамье.

Повернув ко мне лицо, ты ждешь, когда же я войду, и я, не испытывая твоего терпения, тут же делаю это.

Застонав от удовольствия, ты двигаешься мне навстречу, задавая свой ритм.

-Не спеши, я хочу тебя почувствовать, – просишь ты.

Я останавливаюсь на секунду и в этот момент ты начинаешь со мной играть, то сжимая меня своими сильными мышцами, то отпуская вновь.

Потом ты наращиваешь темп, и уже не стонешь, а сдавленно кричишь:

-Теперь не останавливайся, прошу тебя, только не….

Сильнейший оргазм, испытываемый тобой, приводит меня в такой восторг, что я тоже начинаю кончать, забыв обо всем на свете, и моя струя бьет в любимую, жаркую, сладкую девочку, которую ты так неистово насаживаешь на меня.

Потом я обнимаю тебя и ласкаю твои соски, и ты, еще продолжая по инерции двигаться, удовлетворенно смеешься, а потом, поднявшись и обняв меня, целуешь и шепчешь:

-Я тебя люблю…

…Ближе к вечеру ты устроила генеральную помывку, для чего я сразу после обеда нагрел воду в титане.

Набуровив полную ванну воды и вылив в неё пол флакона шампуня, ты, охая и повизгивая, влезла в горячую воду и блаженно зажмурясь, распласталась в ней, надеясь, наверное, пролежать так до вечера.

Нежась в ванне и что-то напевая себе под нос, ты нежишься в ней, изредка протягивая мне то одну, то вторую ногу, – для массажа.

Бедняжка, ты так «натрудилась» за утро, так «наработалась» в душе, что теперь все твои мышцы просят только одного, – массажа и отдыха.

Я наклоняюсь к тебе, и, целуя пахнущие яблоками губы, спрашиваю:

-Чего ещё изволите, Ваше Величество?

Её Величество изволило потребовать, чтобы я поцеловал её ещё раз, а потом ещё…

В это время в ванную небрежной походкой заходит Семен, и, окинув нас оценивающим взглядом, презрительно щурится.

-Пошел вон, потаскун! – говорю я ему, и котяра нехотя вывыливается вон, забыв при этом закрыть за собой дверь.

-Теперь он будет тебе мстить, – смеёшься ты, и мягкой губкой трешь себе грудь.

-Ваше Величество, не царское это дело, саму себя купать, – говорю тебе я, отбирая губку.

Её величество благосклонно кивает головой, и её преданный вассал с удовольствием начинает её купать, не забывая при этом время от времени целовать особенно загрязненные места.

Таких мест набирается до сотни, и ты смеешься, радостно и возбужденно, прижимая мою голову к себе.

Ты уже хорошо загорела, и только там, где были твои чисто символические плавочки да лифчик, остались белые полоски нежной кожи.

…Через час ты уже сидишь в спальне, в огромном, наверное, ещё бабушкином велюровом кресле, и пунцовым лаком красишь ногти на руках и пальцах ног.

Твои мокрые волосы обёрнуты большим полотенцем, и синий махровый халат накинут на голое тело.

-А ты кое-что забыла, – напоминаю тебе я.

-Что? – спрашиваешь ты, – что я ещё не сделала?

-Ты хотела сходить к парикмахеру, – сказал я, и сделал пальцами «вжик-вжик».

Ты откидываешь полу халата и внимательно рассматриваешь растительность на своем лобке.

-Да, ты прав, пора бриться, но, сегодня облом, давай это сделаем завтра, – просишь ты, а я, не теряя зря времени, тут же опускаюсь на колени и целую твои завитки.

От удовольствия ты закрываешь глаза и сползаешь на край кресла, откинув голову назад.

Как я люблю тебя целовать!

Опускаясь все ниже и ниже, я не пропускаю не одного сантиметра твоей сладкой лодочки, и, когда большой и сильный бугорок вспухает в моих губах, ты издаешь глухой, сдавленный стон, зовущий меня в бой.

Закинув ноги на подлокотники кресла, ты просишь меня:

-Сделай мне больно-о-о-о!

Последние твои слова сливаются в сплошной стон, и только иногда ты снова шепчешь мне:

-Да, да, ещё сильней!

Когда ты уже на самом краю накатившегося на тебя цунами, и твой стон переходит в крик, я отпускаю тормоза и бешено вонзаюсь в тебя.

Ты хватаешь воздух открытым ртом, и, уже не в силах что-либо сказать, кричишь и бьешься, все сильней и сильней нанизывая себя на меня, и мы кончаем, сливаясь в этот момент в единое, мощное, любящее и желающее существо.

Чувствуя мою струю, ты улыбаешься сквозь выступившие на глазах слезы, и тихо просишь:

-Не выходи, побудь еще там…

…Вечер.

Мы сидим с тобой в креслах, которые я вынес из комнат и поставил на открытой террасе.

Плед, которым я укутал твои ноги, все время сползает вниз, и я, то и дело наклоняясь, ловлю его и снова укутываю им тебя.

-Иди ко мне, просишь ты, и я усаживаюсь рядом, прямо на пол террасы, и кладу голову тебе на колени.

Мы сидим и молчим.

Что могут сказать друг другу два любящих существа, если их бессмертные души, лаская друг друга, сейчас там, в раю, откуда изгнал нас Творец ещё шесть тысяч лет назад?

Первые звезды высыпают над нашими головами, и летучие мыши черными, бесшумными тенями начинают свой порхающий полет между деревьями сада.

Гоп! Гоп!

-Слышишь, как падают яблоки? – спрашиваешь ты меня.

-Это не яблоки, это моё влюблённое сердце стучит у меня в груди, – говорю тебе я.

-Ты раньше многих любил? – неожиданно спрашиваешь ты.

-Я случайно встретил их на пути к тебе, – отвечаю я, зная, что ТАК сильно, как тебя, никого полюбить уже не смогу.

2006-08-01
Рюссельсхайм

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.