(Из серии рассказов о Кирюхе-Рюхе)
Невыносимое лето сжалилось над шестнадцатилетним подростком и отступило. Кирилл узнал тогда, как не дает дышать страшная неподвижность несчастья, и как заслоняет свет бесконечной стеной непреодолимое время. Но постепенно сквозь черноту дней просочилась серость, и нежизнь сменило буднично-монотонное выживание.
К декабрю он сумел довольно глубоко затолкать чувство бесповоротной катастрофы и осторожно двигался в потоке повседневных дел, боясь расшевелить память о ней. Кирилл выживал после несчастной любви.
Суровая перспектива выпускных экзаменов в школе и вступительных в вуз помогала забыть себя. Он много занимался и мало спал. Бывшему небрежному недоучке было над чем потрудиться. Кирилл, хотя и не был полным невеждой и глубоко зарывался в книги по русской истории, но никогда раньше не прилагал усилий, чтобы усвоить то, что не вызывало интереса, и не давалось с налета.
Теперь он с трудом одолевал многолетние пробелы, радуясь, что премудрые науки забирают все его силы. Немилосердное учебное бдение обычно заканчивалось за полночь. Израсходовав себя без остатка, Кирилл мгновенно засыпал и таким образом избегал сумрачных переходов от бодрствования ко сну, когда в незагруженной голове могли возникнуть опасные мысли.
Выходные дни мало отличались от рабочих. Вереница контрольных, рефератов, сочинений, тестов, задач хвостом волочилась за ним изо дня в день и не давала расслабиться, теребить прошлое.
Иногда в случайную паузу вползало грозное, перехватывающее дыхание: «НИКОГДА!». Но уже не застревало в мозгу надолго, Кирилл научился не додумывать до деталей, не мучить себя непокорными логике схемами судьбы, начинавшимися с «если бы…», «надо было тогда…». Хотя до мира с самим собой было еще далеко.
Перерыв на зимние каникулы представлялся неведомым испытанием. Друзья и родители ждали от него участия в новогоднем веселье — он числил себя отлученным от радостей навеки и не хотел обнаружить это на виду у всех. Еще пугала никчемность предпраздничных забот, он не мог наполнить смыслом поиски подарков, покупку продуктов к столу, украшение дома.
По вечерам под окнами нахально стреляли петарды. Пестрые елки, безвкусные рекламные зазывалки, вездесущие толстощекие деды морозы и кукольнолицые снегурочки, въедливые рождественские песенки — все крикливо требовало, чтобы Кирилл поверил в эту мишуру и заразился праздником. Он же очень остро ощущал грубость подделки и, сопротивляясь назойливому напору размалеванной бутафории, уходил в себя. Внутри начала медленно и глухо ворочаться схороненная боль.
Сыграла свою роль и повсеместная привычка подводить итоги года. Эта идея навязчива. В конце декабря многие перетряхивают залежи обид, проблем, тревог и сваливают все в кучу на пороге новеньких январских дней. Удачи вспоминаются редко. Темный декабрь — мусорная свалка года.
Кирилл, не защищенный в предновогодние дни баррикадами учебников, тоже втягивался в это занятие, рискуя лишиться с таким трудом достигнутого и еще мало устойчивого равновесия.
Славка предложил Кириллу встречать Новый Год у едва знакомого им обоим студента, размеры квартиры которого позволяли вместить разнообразную публику, набранную по цепочке, — знакомый звал знакомого, тот приводил свою подружку, которая брала с собой еще трех. Обычно конечное число званых по этой системе оставалось загадкой и для гостей, и для хозяина даже после завершения мероприятия.
Друг был воодушевлен — здесь пахло авантюрой, волнующей возможностью проявить себя другим человеком, поиграть во взрослые игры. Кирилл отказался наотрез, не объясняя причин, и остался дома.
31-ое началось тоскливо и потянулось неаппетитной холодной спагеттиной, которую нужно было как-то суметь проглотить и переварить.
Утром он успел позавидовать соседке Зое Степановне, когда поздравлял ее: «Мама просила передать, сама пекла… от нашего стола — вашему столу, здоровья вам», чуть было не сказал «счастья в личной жизни», что прозвучало бы издевательски. Соседка жила одиноко, и было ей за семьдесят.
Маленькая худощавая старушка, горделиво откинув назад голову и глядя на долговязого Кирилла вполоборота, ответила, что благодарствует, но от своего стола ей передать нечего — ничего вкусного не припасла, потому что Новый Год отмечать не собирается. Все так же день сменится ночью и наступит новый. Что в этом особенного? Нет причины маяться до двенадцати, пялясь в телевизор: «Обман один. Они давно все спели и сплясали по всем каналам, а теперь показывать будут, будто взаправду веселятся. Нет уж, как всегда, приму снотворное и ровно в десять лягу спать».
Взгляд сверху вниз (при ее-то росте!), с достоинством отвешенный поклон, веский щелчок захлопнувшейся двери.
Ему бы так! Проспать все это слащавое действо и не заметить, что он один в нем не участник, а посторонний.
Но родители строили другие планы. В их суматошных просьбах («принеси…, нет, не то — забери…, позвони…») было много нервов. Кирилла бесило серьезное напряженное усердие, с которым готовились к новогодней ночи, когда соберутся за столом три человека — два немолодых, уставших от усилий угодить молодому, и молодой, уставший от усилий казаться довольным.
Будут тосты, проводы и встреча. Президент со стальными глазами подскажет момент, когда следует разлить шампанское по бокалам, потом послушно выпьют под звуки старого гимна. А привкус шампанского такой же, как у гимна и всего ритуала в целом — подслаженно-кисло-советский, из тех же плесневых времен.
Обсуждая с сыном какие-то бытовые мелочи, мама слышала еле сдерживаемое раздражение в его коротких отрывистых репликах, тревожилась, пыталась понять причину. От этого было совсем тошно. Он старался при необходимости обращаться к отцу. Тот ничего не замечал или делал вид, что не замечает, за что Кирилл был ему очень благодарен.
Так, уныло, без охоты выполняя поручения домашних и все больше мрачнея, он дотянул до вечера.
В какой-то момент мама напомнила о «кириллице», как в семье называли особую среду обитания Кирилла, которую несведущие сочли бы попросту бардаком. Кирилл внушал родителям, что это специальная организация пространства (вмешательство посторонних в обустройство запрещалось), помогающая ему жить и работать в согласии со своими склонностями и интересами. «Кириллицу» следовало почистить к празднику.
В его комнате все замкнулось — ему не на что было отвлечься. В углах теснились заброшенные предметы под толстым слоем пыли. Чужие, строгие — они давно отвыкли от его рук. В книжном шкафу возле недочитанных монографий Павленко о Петре Великом валялись оловянные драгуны среди разрушенных редутов и разваленных на части пушек. На этой полке шведы явно победили под Полтавой. Рядом на стеллаже серели фотореактивы, сворачивались трубочкой забытые фотографии; в углу насупились ролики, которые не надевал с мая.
Зато учебники на письменном столе — в полном боевом строю, участники его полугодичного рвения послушника: катехизис по химии, псалтырь по физике, исторические апокрифы и жития литературных святых.
Разбирая, переставляя, перетряхивая вещи, Кирилл прикасался к таившейся в пыльных углах угрозе. На него накинулись жалящие воспоминания, взбаламутилось и поднялось со дна темное отчаяние.
Легко рушились обманные опоры, все яснее проступало очевидное — он в пустоте, в ней не за что ухватиться. Он не нужен себе такой, без надежды любить Ее. Как невозможно снова с азартом мастерить пушки и переправлять оловянные полки через Ворсклу, так невозможно слепить хоть что-нибудь живое и осмысленное из его теперешнего житья. Он просто забылся и видел сон о тихом штиле скучных убаюкивающих дней. Теперь, очнувшись, несся назад в самую сердцевину боли.
В исступлении Кирилл начал сбрасывать все с полок на пол, рвать фотографии и бить склянки. Так легче — крушить, ломать, истреблять, топтать! В труху и рвань это старье! Разруха должна быть полной, она единственная правда о нем.
— Что у тебя разбилось? — послышалось из коридора. Кирилл замер: он был не один и не волен был дойти до края.
— Так, ерунда, я уберу! — крикнул он и набросился с тряпкой на ядовитое пятно реактива на полу. Уничтоженные свидетели прошлого посыпались в мешок для мусора. Теперь Кирилл с бешеной скоростью убирал следы своего раздрая, вкладывая в каждое движение нерастраченную злобу на себя и свою судьбу.
Уже через полчаса, нашвыряв в мешок всякой всячины без разбора, он потащил его к мусоропроводу у лифта, где наткнулся на зареванную второклассницу Галинку из квартиры напротив.
Она запихивала в ковш мусоропровода яркие школьные тетрадки, шмыгая распухшим носом (у нее что, тоже разруха?).
С разгону он взорвался душившей его яростью:
— Ты что делаешь? Забьешь стояк своим барахлом! Отойди отсюда!
Плечи девочки испуганно дернулись от неожиданного резкого окрика, остававшаяся в руках стопка посыпалась на пол, Галинка, нагнув голову, метнулась обратно в дом.
«Мы же пошутили», — пробасил кто-то из недр квартиры до того, как за девчонкой захлопнулась дверь.
Кирилл обмяк и уже жалел о своей несдержанности. Гадкий дылда-неврастеник, зацикленный на своей беде, наорал на ребенка в праздник. Урод! Правда, кто-то подпортил ей настроение еще раньше.
Что за трагедия: двоек нахватала? Кирилл подобрал тетради, полистал парочку: круглобокие пятерки, изящно наклоняясь, приветственно махали волнистыми хвостиками, изредка попадались остроугольные четверки. Они отмечали аккуратные классные и домашние записи, сделанные с любовью и старанием честолюбивой школьницей, для которой пока еще все просто — трудись, напрягай умную головку, лови их, хвостатых, — и ты первая, твоя победа.
А он этот парад «барахлом» назвал…
Кирилл спускал в трубу порциями хлам и вспоминал их встречу, которая представлялась ему все более комичной. Такая вот святочная история: судьба случайно сводит беспросветно несчастного и разочарованного жизнью юношу с беззащитной заплаканной малюткой. Холод и вьюга лютуют в их сердцах. Так встретились два одиночества… кхе — кхе!… у мусоропровода… и давай друг друга мусором посыпать!
Сидевшая в Кирилле злость повеселела: насмешливо следила, как он маскировал пустоты от исчезнувших вещей в «кириллице», тайно ухмылялась, когда папа вручил ему в подарок роскошный фотоальбом (а что туда класть-то?), и совсем уж разошлась, когда в одиннадцатом часу явился Славка (здрасьте, приехали!).
— Выпивки было мало, девочки внимания не обратили или наоборот, поняли, кто ты есть, и выгнали, или еще чего?
— Да не пошел я туда, что там делать без тебя?
— А попробовал бы что-то поделать, сам бы порулил как большой.
Славка добродушно сносил издевки и терпеливо ежился под ладонью мамы Кирилла, которая ерошила ему волосы, приговаривая: «Как хорошо! Славный наш, будем вместе встречать».
Как же она обрадовалась нежданному пришельцу! Целый день ее беспокоил жесткий застывший взгляд Кирилла. С ним было трудно и непонятно — не подпускал близко, был закрыт для расспросов.
Славка улыбался, дарил безделушки, был вежлив и разговорчив. В доме появился Гость, остальным поневоле достались роли радушных хозяев. Она загорелась надеждой: приличия возьмут верх — сын не замкнется в себе, муж сбросит с себя ленивую домашность. Ее труды не пойдут прахом: ночь обретет праздничные формы.
В гостиной взлетела над столом и плавно опустилась белоснежная скатерть, мягко укрыла скучные ножки изящными фалдами. Ожил магнитофон, из кухни, подстраиваясь под латиноамериканский ритм, потянулся мужской караван с блюдами, приборами и прочим.
Стараниями воодушевленной хозяйки стол расцвел как клумба: распустились веером крахмальные салфетки на тонких фарфоровых тарелках; мерцали мельхиоровые вилки и ножи; играли хрустальными гранями рюмки и бокалы; пестрила разноцветьем изобильная снедь, уложенная витками лепестков или вздымающаяся пышными, покрытыми зеленью холмами; скромно и благородно возвышались винные бутылки, в серебряном ведерке отдыхало запотевшее шампанское — и все это сужалось кругами к центру, где свечи окружали маленькую нарядную елочку.
Кирилл и не заметил, как подчинился общему приподнятому настрою. Привычное отзываться на танцевальные мелодии тело бывшего завзятого роликового танцора, не спрашивая у владельца разрешения, плавно закружилось, поднос начертал в воздухе сложный вензель и ловко опустился на стол в момент завершения музыкальной фразы.
Подняв глаза, он увидел растерянную маму: она даже не успела как следует удивиться. Кирилл тут же нахмурился. Так иногда больной продолжает искусственно покашливать и хранить на лице страдальческую мину, хотя ему уже полегчало. Он заставил окружающих слишком серьезно отнестись к его недугу, а теперь боится разоблачить себя быстрым выздоровлением.
Да, все уже было по-другому. Он стоял перед зеркалом и неуверенно завязывал петлю на шелковом галстуке (мамин подарок лучше надеть сразу, ей будет приятно). Славка слева и папа справа попеременно и хором давали советы, дело не ладилось, зато поглотило его целиком.
Мама из гостиной поторапливала, мол, пора к столу. Ее успокаивали, что еще есть время. Наконец, папа решительно развязал невообразимое нечто, навороченное Кириллом, затянул нормальный узел, резко развернул сына в сторону гостиной, слегка подтолкнул…
и Кирилл вошел в праздник.
В полумраке дрожали яркие огни свечей, хрипело танго Пьяццоло, манили сложные ароматы накрытого стола. Повеселевшая мама преобразилась в темно-синем платье с оголенными плечами. Его красивая мама.
Очень хотелось есть. От голода кружилась голова, пустота в желудке требовала заполнения немедленно, до дрожи. Совсем не та, недавняя.
Наслаждение — рвать зубами мякиш рыбного пирога. Славка натирает кулаками уши, будто хочет извлечь из них искры — верный признак того, что сейчас начнет что-нибудь врать смешно. Папа подает маме какие-то знаки, бросает взгляд на Кирилла (значит, делал вид, что не замечал). Его мудрый папа.
Как же он их допёк сегодня!
Безмятежно тепло от лиц и свечей, улыбается добрая ночь.
Что произошло? Неужели он так примитивно устроен? С раннего детства в этом месте и в это время он радовался приходу Нового Года, и сейчас новогоднее настроение пришло к нему несмотря ни на что.
Так положено и заведено. Стрелки движутся к двенадцати, — и ты открываешься надежде, что там, по ту сторону, где уже одна минута первого, немедленно изменится и повернет в удачную сторону твоя жизнь.
Пора, включили телевизор. Президент-кукушка, никому не мешая, шевелит губами при выключенном звуке…
Куранты! Скорее, звук! Торжество мгновения, вмещающего миллионы желаний, которые слиты в единую небывалую мощь. Вполне достаточную для производства чудес — только пожелай, всем хватит: ему, Славке, родителям, Галинке…
О чем она горевала? А чем терзался он?
Бедная, бедная Зоя Степановна!
