Восток, маняще-сладкий… Ночь, густая, бархатная ночь… Небо, волочащее свое набитое звездами пузо по земле… Караван, бесконечно-тоскливый. Люди на верблюдах, надменно-равнодушные. Люди в кандалах, отчаянно-опустошенные. Рабы… Темное небо, яркие звезды, природа, дышащая равнодушьем. Слабость и грубая сила, вместе, рядышком, бок о бок. Улыбки, веселый смех, и стон, переходящий в хрип. Шаг в сторону — смерть — страх.
Толпа животных, посмевших слаться и стать рабами. Победители, получившие эту награду страшной ценой, ценой своей крови. Теперь они — хозяева! Они, а то… То не люди. Уже.
Подул ветерок, свежий, горький, как дурман. Он жадно ворвался в душную ночь, внес беспорядок и хаос. Но довольные победители не заметили этого, и только старый мудрый аксакал озабочено прищурился, внимая предостережению. Насмешливый смех не заставил согнуть его спину, но упрямо вздернуть подбородок.
Отчаяние… Безумное отчаяние, изматывающее, отравляющее душу — яд, пожирающий разум. Глупость — смертельная: тот самый шаг; смерть жадно, захлебываясь от восторга, вылизывает кровь с горячего клинка.
По-прежнему напряженная спина мудреца и недоуменные взгляды тех, кто поначалу смеялся над ним: ведь все кончилось. Уже… Уже?
Аксакал внимательно прислушивался к себе: тревога, как шайтан, сосала его душу. Ветерок не только не стихал, разрастался в плечах, все больше, все стремительней, словно джинн, освободившийся из кувшина. Брови старца, до сих пор черные, густые, соединились в одну прямую линию.
Толпа глупцов, возомнивших себя хозяевами жизни, наглецов, посмевших прировнять себя к великим. Толпа глупцов, забывших если не о храбрости, то о гордости, толпа наглецов, посмевших забыть, как приятен ветер свободы. И воин. Всего один воин, забывший о боли и кандалах…
Бешенство, раздирающее грудь — и ребра не помеха! Гнев, как кинжал дамасской стали скребся о реберную клеть. Черные, как смоль глаза, смотрящие на потерявшегося, погибшего друга. Или погибающего? Усталые, избитые в кровь ноги, тащащие за собой тело того, кто обезумел, и сдался…
Вино, воспеваемое стариком Хайямом, бродящее в крови, веселящее, заставляющее забыть о горестях, ответственности и опасности. Беспечный человек, забывшийся в веселье, с насмешливой улыбкой объезжающий рабов. Беспечный человек, высматривающий себе кого получше. Алчно расширившиеся зрачки, осматривающие широкие плечи и крепкую мускулатуру, не заметили опасности. И только у аксакала старое сердце быстрее забилось, словно пытаясь вырваться, предотвратить беду, и не дать пролиться новой крови. И смерть, брезгливо поджавшая губы: старики — это неблагодарная работа.
Смещавшееся стадо победителей, растеряно смотрящее на мудреца, уже не способного дать совет, стадо, вспоминающее, что только—только они смеялись над ним. А это грех. И страх — они боялись возмездия, Аллах все видит, и пошлет свой меч возмездия.
Клинок, такой доступный, такой близкий, такой желанный. О, Аллах! Дай мне шанс отомстить за братьев! За воинов, что пали в неравном бою! Покарай тех, кто сдался, тех, кто продал их жизни за свою жалкую кровь!
Будет славным погонщиком! Такой сильный, и в глазах плещется жестокость. Жестокость после боя, и… призрение? Да, точно, призрение, к тем, кто сейчас рядом с ним. Он будет моим лучшим надсмотрщиком. Что это там? Старик? Его забрала Смерть? Но как же нам теперь без него быть?!
Внезапно ветер стих — как будто кто-то закрыл пробкой кувшин. И снова тишина, звездная ночь, красивый, дурманящий восток. Вот минута прошла, другая, песок времени пересыпался бесшумно, незаметно. Но вот шум песка стал слышнее, громче, навязчивее: снова поднялся ветер, задул сильнее, напористей.
Два шага до клинка. Два шага до свободы? Воин боялся не успеть — он любил жизнь, даже сейчас, после боя, после предательства и плена, но не дорожил ею. Вечные кандалы, унижение, позор, страх — если это его будущая жизнь, то что её жалеть?
Ветер. Смерть старика. Смятение. Хозяин, отвернувшийся от раба. Ужасающая боль в ногах, тащащих за собой друга. Клинок, дамасский клинок, ещё не остывший от его крови. Воин, не замеченный вовремя. Гнев, бешенство и безумие храбрости. Два мучительных шага. Боль, разрывающая душу.
Воин нашел холодную, твердую рукоять. Сжал до хруста в пальцах. И снова дал смерти пищу — сегодня её день. Так собирай свою жатву!.. Цепь, проклятая цепь, не отрубающаяся с первого раза. Кони, спешащие на помощь. Кому? Уже некому.. Воин выбрался, горячий, черный, яростный арабский скакун. Ветер, подгоняющий в спину.
И свобода… Уходящая в темную бархатную ночь…
