День январский был морозен,
Тих, обычен и морозен.
Но когда за кромкой сосен,
Темных и обычных сосен
Отблески его сокрылись,
Сумерки вокруг сгустились.
И подернули печальным
Светом, странным и печальным,
Зимний мир досель реальный.
Это было в парке зимнем,
Опустевшем парке зимнем.
Там, где брел аллеей длинной,
Запорошенной и длинной
Вечер, кутаясь в астральный
Свет, размытый и печальный.
И дрожали робко тени,
Уносились робко тени
В мир фантазий и видений.
Это было в парке странном,
Очарованном и странном,
В мире призраков обманном,
Нереальном и обманном,
Где в мерцании прозрачном
Дом застыл виденьем мрачным.
В дымке призрачного света,
Лунного, слепого света,
В мире, сумраком одетом.
Это был приют забвенных,
Безвозвратных и забвенных,
Где среди покоев тленных,
В залах сумрачных и тленных,
В блестках инея хрустальных
Вился сонм теней печальных.
Безучастных и унылых,
Тусклый сонм теней унылых —
В сумерках седых и стылых.
Это был приют безмолвный,
Отрешенный и безмолвный.
Дом, теней и скорби полный,
Безутешной скорби полный,
Что застыл в аллеи дальной
Одинокий и печальный
В парке сумрачном и странном,
Опустевшем парке странном,
В царстве сумерек туманном.
«…на своём пути этот непревзойдённый певец загадочного и сверхъестесственного много раз проходил мимо одного дома, невзрачного с виду старомодного особняка, расположенного на восточной стороне улицы; прилепившись на крутом склоне холма, он утопал в огромном запущенном саду, разбитом ещё в незапамятные времена. Эдгар По никогда не писал и не упоминал в своих беседах об этом доме — вероятно, вообще не обратил на него внимания. А ведь по крайней мере у двух людей есть неоспоримые доказательства, что тайна дома не уступает, а может, и превосходит по своей кошмарной сути взлёты самой изощрённой фантазии не раз проходившего мимо него гения. Сам же дом и поныне мрачно возвышается как материальный символ зла.»
Г. Лавкрафт