Макиэ

— Я вас люблю, — сказал Тольновский и сам поразился, как безжизненно это прозвучало.
— Ах, мне это уже говорили, — махнула веером Эстер и скривилась. – Я бы сказала: это говорили не только мне.
— Я могу написать стихи, — пробормотал Тольновский, старательно пытаясь не зевнуть.
— Ах стихи. Стихи, ах! Их уже сочиняли.
— Матом.
— Что?
— Могу матом.
— Вот, это уже свежей, свежей… – оживилась Эстер. – Вы не находите, как пошло это устарелое искусство микадо?
— Чего?
— Микадо.
— Чего?
— Искусство, быдло.
— Кто?
— Ну не я же?
— Причем тут микадо?
— Искусство. Пошлое.
— Микадо – это не искусство. В некотором роде. Вы, наверное, имеете в виду макиэ?
— Вот именно. Какая разница? Все это уже было – тысячелетия. Вы еще не родились, я еще не родилась (но о моем возрасте, пожалуй, не будем), а это микадо уже умерло. Забавно, да? А они выставляют его, как искусство. В новом веке. В третьем тысячелетии.
— Макиэ.
— Старье.
— Да. Так как насчет стихов?
— Пошло.
— А я без рифмы.
— Было.
— Матом?
— К сожалению, мат я тоже слышала.
«Слушай, ну что тебе надо? – с тоской подумал Тольновский. – Ну как тебе пристойно намекнуть, что надо в койку?»
— Почему бы вам просто не сказать, что надо в койку? – спросила Эстер.
— Пошло, — скривился Тольновский. – Хотя… свежо. Пошли.