РАССКАЗ О КОНСТАНТИНЕ ПАУСТОВСКОМ

Город древних Херсонес Таврический хорош в любую погоду и в любом месяце года, но в апреле он просто изумителен. Крымское солнце не успевает перекрасить траву в желтый цвет, и весёлые красные маки вкрапливаются алыми точками в зелень — природа ткёт свой особый херсонесcкий ковёр.
На камне , около самого Черного моря , сидит человек. На нём теплая куртка , шея укутана шарфом. Несмотря на весеннее тепло , он зябко ёжится. Лицо его пропахано глубокими бороздами: крупные — на лбу и щеках , мелкие — везде. Резец жизни потрудился тут на славу. За массивными линзами очков прячутся усталые глаза…
Это Паустовский. Константин Георгиевич…

Мы не знакомы , познакомимся позднее , а могли бы и в этот апрельский день . Некоторые настырные члены нашего городского литобъединения прорвались к нему , когда он остановился в гостинице , и замучили Паустовского своими стихами и рассказами , — молодость жестока! И верный страж Константина Георгиевича , его жена Татьяна Алексеевна , ничего не могла поделать , а сам писатель только откашливался — его мучила астма.

Я не пошёл тогда читать ему свой «лучший» рассказ .

Я и сейчас не подойду к нему. И , совершенно напрасно Татьяна Алексеевна недобро всматривается в каждого проходящего , стараясь угадать , а не новое ли это « литературное светило» , которому позарез нужен литературный наставник, и который для этой цели , наметил её больного , старого , пасующего под напором молодости , мужа? ..

Хотя , когда я следовал сюда , в Херсонес Таврический , после телефонного звонка Женечки Шварц , библиографа Морской библиотеки , — «Тебе обязательно нужно познакомиться с Константином Георгиевичем . Ты больше всех этого достоин!» — то и имел тайную надежду познакомиться.

Сделать это проще простого — пройти мимо и невинно спросить:

— Не в этом ли месте утонул Винклер?

И Константин Георгиевич , возможно , улыбнётся незатейливой хитрости и вспомнит своих первых «Романтиков»…

«Я болен. Не говори ей ничего. Скажи , что я утонул у Херсонеса , потому что был пьян. Прощай. Винклер…»
И — ответит… Неважно , какие он слова произнесёт при этом , главное , — знакомство состоится.

Но я тут же отгоняю от себя эти мысли . Я только хочу представить себе , о чём сейчас вспоминает этот человек , глядя на знобящее , ещё не прогретое Чёрное море , на колонны базилики , которые ещё не были отрыты археологами , когда Константин Паустовский работал над книгой «Чёрное море».

«… Три дня я потерял на раскопки Херсонеса. Мне , взрослому , было немного стыдно тратить время на то , чтобы ковыряться в земле вместо назначенной мне работы… Кроме светильника и трёх грузил , мы ничего не нашли… Мы рыли три дня , а на четвертый отнесли находки в музей и показали одному из сотрудников…»

Как давно написаны эти слова! Написаны тогда , когда раскопки велись от случая к случаю , а то , что в своё время «добыл» из-под земли основатель музея Косцюшко-Валюжинич , зарастало травой -лебедой. И этот «херсонесский ковёр», который сейчас успокаивает взгляд , полностью покрывал площади и улицы древнего Херсонеса Таврического и навевал уныние.

Я пытаюсь взглянуть на сегодняшний Херсонес глазами Паустовского, и в голову лезут цитаты из только что прочитанного путеводителя: «Херсонес Таврический — один из наиболее замечательных памятников в нашей стране. Многолетние раскопки открыли миру древний город , крупный экономический , культурный и политический центр Северного Причерноморья , основанный греками…»

«Взглянуть глазами Паустовского»… Разве это возможно? Глазами Паустовского мог смотреть только Паустовский!.. Какой я же я был зелёный в том апрельском 1963 году!

Но о чём Он всё-таки думал тогда под недремлющим оком своей верной подруги? С какими мыслями посетил древний Херсонес?.. Об этом я узнал от директора музея Инны Антоновой , которая была моим другом , и живым путеводителем по музею , и от которой я узнал великое множество любопытнейших фактов.

Вот и сейчас , когда я писал этот невыдуманный рассказ , спросил её, помнит ли она что-нибудь о пребывании Константина Георгиевича в Херсонесе Таврическом, она тотчас откликнулась:
— А как же!
И показала мне последний сборник рассказов писателя с дарственной надписью:
«Инне Анатольевне Антоновой — от возможного будущего херсонесита.К.Паустовский. 3\5 — 63 г.»

«Значит, — подумал я , — он не просто приезжал взглянуть на Херсонес , взглянуть на места своей молодости!? Он хотел…»

Кого , кого , а Инну Антонову я знал хорошо , знал что эта «бомба» с дарственной надписью , должна «сдетонировать» . И — точно!
Инна Анатольевна уловила мою мысль:
— Да, ты как всегда прав. Он хотел поселиться здесь… По этому поводу у меня и письмо от него имеется.
— И вы скрывали это от меня!?
— А ты не интересовался!
— Немедленно прошу познакомить меня с этим письмом! Его кто-нибудь читал?
— Никто. Ты будешь первым.
— Немедленно! Или вы не понимаете , что каждая строчка Паустовского — ценность.
— Разве я не понимаю.А ты на меня не рычи!
— Ну, пожалуйста…
— Вот так-то будет лучше!..А письмо , так и быть , найду.Через недельку. Оно где-то под книжными завалами.
— Сегодня! Немедленно! Сейчас!.. И ни слова в оправдание!..

Вот тут-то я проявил настойчивость. Да пусть простит меня Инна Анатольевна за рычание , и за то , что я вынудил её переворошить необъятные личные архивы…Но письмо — вот оно!

( Из Севастополя получил печальное сообщение — скончалась Инна — при жизни я её называл Инночка Анатольевна! — Антонова. Но на этих страницах — она читала их при жизни! — я буду говорить как о живой — М.Л. )

«Ялта , 26 апреля 1963 г.
Глубокоуважаемая Инна Анатольевна!
На днях я провёл в Херсонесе весь день. Я бывал в Вашем древнем городе и раньше и полюбил его очень давно. Я видел несколько таких городов (Помпея , Никополис ад Иструм в Болгарии , Сан-Реми в Провансе ), но ни у одного из них нет того очарования , как у Херсонеса.
В это моё последнее посещение я очень порадовался , что работы идут и город , всё поддерживаемый учёными , продолжает “открываться” всё больше и как бы растёт.
После того , как я обошёл все развалины , я долго сидел на берегу и сказал жене , что с удовольствием поступил бы к Вам в Херсонес сторожем и жил бы в одном из домиков , стоящих за оградой музея.
Подумали , помечтали и уехали в Севастополь…»

Поясню фразу в письме «… уехали в Севастополь» — как будто Херсонес Таврический — не Севастополь!

Дело в том , что Константин Паустовский в своё время , — подчёркиваю , в своё время! — облазил весь Севастополь , и в его время Херсонес , как писалось во всех путеводителях , находился «… в трёх километрах от города», а сегодня после строительства порта и многочисленных , и многоэтажных домов в бухте Камышовой , оказался чуть ли не в центре славного Севастополя.

Но , вернёмся к письму , котороё не вошло даже в полное собрание сочинений Паустовского:

« В Севастополе ко мне приходила тамошняя литературная молодёжь и вместе с ней заглянул Ваш сотрудник Юрий Александрович Бабинов. Поговорили о музее , о раскопках , о замечательных энтузиастах-ученых.
Юрий Александрович мне сказал , что Вы и С.Ф. Стржелецкий сейчас в Минске на съезде. И как-то к разговору вышло , что Юрий Александрович упомянул , что в одном из замеченных мною домиков уже несколько лет живёт какой-то любитель Ваших мест — профессор. У меня появилась надежда , — а вдруг Вы согласитесь пустить меня в другой домик ( конечно , на определенных условиях ) , но не на одно лето , а на один-два года. Там бы я мог в тишине и близости Херсонесских руин и моря отдохнуть и поработать никем не замеченным и никем не осаждаемым. В моём возрасте это было бы счастьем.
Я просил Юрия Александровича как-нибудь намекнуть Вам об этом , а потом решился сам написать.
Сейчас я в Ялте. Буду здесь до 2-го мая. Может быть , у Вас найдётся время черкнуть мне ответ на мои дерзкие замыслы попасть в число граждан Херсонеса Таврического.
Примите самый сердечный привет от моей жены Татьяны Алексеевны.
К. Паустовский.
Адрес: Ялта , Дом Творчества, мне».

— Что вы ему ответили , Инночка Анатольевна?

Из-за громаднейшего уважения к ней , я никак не мог с ней перейти на ты. Хотя она об этом просила , — разность в возрасте была совсем небольшая.

Антонова задумалась: она вспоминала далёкий шестьдесят третий год:
— В то время состоялся пленум севастопольского Горкома партии коммунистов , а я , как тебе известно , ни в каких партиях не состояла , и членом горкома не была , но меня пригласили как директора музея , и там я впервые услышала о пребывании в нашем городе Константина Георгиевича и , приехавшего с ним , молодого , но уже известного севастопольцам , поэта Евгения Евтушенко.
И хоть Пленум был совсем о другом , всё же не обошлось без упоминания их имён.
Резюме , высказанное самым первым коммунистом , — ныне он покойный и я не хочу тревожить мёртвого льва , — было таковым: не предлагать трибун для выступления , ни Паустовскому, ни Евтушенко!

Партия коммунистов в целом , а коммунисты-севастопольцы всегда колебались только с линией партии , тоже были против этих отщепенцев! — тогда оба они были в большой опале! А тут — это письмо…

— И вы об этом написали Паустовскому!?
Но Инна Антонова словно не слышала меня , продолжила свой рассказ-раздумье , — она была в воспоминаниях:

— Домик , к сожалению , Константин Георгиевич выбрал для себя не совсем удачный…Правда , там две комнатёнки , кухонька и даже веранда…Но зимою там жить невозможно. Когда с моря дуют ветры , они пронизывают эту хибару насквозь. Давно построена эта хижина и эксплуатировалась , мягко выражаясь , не совсем аккуратно. Подремонтировать бы надо домишко , да только казна наша все эти годы не была переполненной — монетный двор , у которого мы находимся , давно перестал чеканить херсонесскую монету…
— И на этом основании вы отказали Константину Георгиевич!?
— Ну ты даёшь , Михась! — возмутилась Антонова. — Как же можно отказать? Это же — Паустовский!
— А пожелание Самого партийного полубога? А-а…
— Не акай и не подзуживай! Я послала в Ялту письмо. Копии письма я не сохранила , но помня твою страсть к бумажкам , принесла черновик. Для вас , сэр! Вот тут читай , тут! — и она сунула под мой , — римский с горбинкой , — нос , бумажные обрывки и я прочёл , поражаясь мощи духа этой беспартийной директриссы!

«… Я очень большой Ваш почитатель и глубоко верю , что за две с лишним тысячи лет напряженной жизни Херсонес имел немного столь достойных граждан и полезных ему граждан , каким будете Вы…
Херсонеситы не будут нарушать желаемого Вами спокойствия и с радостью станут на страже его…»

— И это ещё, не всё , Михась: мы собрали «народное собрание». И постановили… Получай, друг , копию решения народного собрания истинных херсонеситов !

СОВЕТ и НАРОД ХЕРСОНЕСА , ЧТО В ТАВРИКЕ ,
ПОСТАНОВИЛИ:
ПОСКОЛЬКУ КОНСТАНТИН СЫН ГЕОРГИЯ
ДРУЖЕСТВЕННОЕ ВСЕГДА ВЫСКАЗЫВАЛ РАСПОЛОЖЕНИЕ
И ИСТИННУЮ ЛЮБОВЬ НЕ ТОЛЬКО К БРАТЬЯМ НАШИМ НИКОПОЛИСУ , ИСТРУМУ , ПОМПЕЕ И ДРУГИМ , НО И К НОВОЙ МЕТРОПОЛИИ НАШЕЙ ГОРОДУ СЕВАСТОПОЛЮ , ВСЕГДА БЕЗБОЯЗНЕННО НА ЗАЩИТУ ГОРОДОВ
ЭТИХ СТАНОВИЛСЯ , ПОСКОЛЬКУ СПРАВЕДЛИВО
ОПИСЫВАЛ ОН ДЕЯНИЯ НАРОДА , ХОДАТАЙСТВОВАЛ О БЛАГЕ ОТЕЧЕСТВА ,
СОДЕЙСТВОВАЛ ВСЕМУ ПОЛЕЗНОМУ
И ОТЛИЧАЛСЯ ВО ВСЁМ ЧИСТОТОЙ ГРАЖДАНСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ,
ВЫДАТЬ ЕМУ САМОМУ И ПОТОМКАМ ЕГО
ПРОКСЕНИЮ , ПРАВА ГРАЖДАНСТВА , ОСВОБОЖДЕНИЕ ОТ ПОШЛИН , ПРАВО ВХОДА В ГАВАНЬ И ГОРОД КАК ВО ВРЕМЯ ВОЙНЫ , ТАК И В МИРНОЕ ВРЕМЯ
БЕЗ РАЗГРАБЛЕНИЯ И БЕЗ ПЕРЕМИРИЯ.
ТАК РЕШИЛ
СОВЕТ и НАРОД
месяца ДИОНИСИЯ , числа 18 мая, года 1939
по календарю ДЕВЫ ,
что соответствует 18 мая 1963 года гражданского
летоисчесления
ГОРОДСКИМ СИМНАМНОНАМ ВЫСЕЧЬ ЭТО ПОСТАНОВЛЕНИЕ НА БЕЛОМРАМОРНОЙ ПЛИТЕ И УСТАНОВИТЬ НА ПЛОЩАДИ ДЕВЫ.

— И вы отправили это послание Константину Георгиевичу?
— Не просто отправили по почте , а направили в Ялту гонца с дарами. Гонцом была самая юная , самая-самая из херсонесских дев…Что ты на меня так смотришь? Увы , это была не я…Деву звали Ангелиночкой Зедгенидзе. В нашем представлении она олицетворяла Гикию. Ту самую Гикию , которая спасла Херсонес от смертельной опасности , ту самую Гикию , которой благодарные херсонесситы поставили на главной площади две статуи… Не верти головой , они не сохранились. Всё-таки как никак , а прошло три тысячелетия!.. И поехала наша Гикия — Ангелина в ялтинский Дом Творчества , — повезла решение Совета и огромное фото «БАЗИЛИКА»…
Принял её Константин Георгиевич как и подобает встречать «приписанных навечно душою к Херсонесу», — это его слова , — усадил на «красное» место , угостил отборным мускатом и терпким южным вином , которое ему втихаря подарили инкерманские виноделы , и благодарности его херсонесситам не было предела…
А потом он приехал сам и мы ходили с ним по раскопкам. Георгий Константинович внимательно слушал , что сегодня делается для того , чтобы Херсонес Таврический полностью «восстал из пепла веков», не перебивал , и лишь однажды , в конце этой экскурсии , глубокий кашель , больше похожий на стон , прервал мой рассказ. Я хотела побежать за врачом , но Паустовский жестом остановил меня и виновато , словно извиняясь , что не смог сдержаться , сказал: « Астма проклятущая измучила… Один авиаконструктор открыл метод лечения — надо попробовать. Подлечусь и переселюсь к вам в Херсонес на постоянное местожительство»…

Добавлю от себя : у Константина Георгиевича Паустовского были самые серьёзные намерения переехать в Севастополь , поближе к Черному морю , где рождались первые его книги. Об этом говорит и то , что он , — официально , — подал соответствующие бумажки-документы в Севастопольский горисполком , и там их рассматривала жилищная комиссия.
Что хотел Константин Георгиевич?.. Немногого. Он хотел , чтобы ему отвели небольшой участок земли неподалеку от моря в районе Херсонеса , — Константин Георгиевич знал , что в Учкуевке, у самого моря , были сооружены сотни дач для ответственных партработников и их , высоконепереплюнешь , товарищей из прочих нужных структур , но Паустовскому… отказали.

Подробности об этом мне стали известны только тогда , когда мой друг-литератор , бывший секретарь Севастопольского горисполкома Павел Веселов провожал меня в Израиль.

— Я бы понял , — сказал Паша , — если б со словами отказа выступил какой-нибудь бюрократический туз или шибко политизированный начальник , что считалось естественным…Себя я тоже отношу к этим людям… Иногда выть хотелось от принятых решений , но Первое лицо поставило свою подпись , покорно ставил и я. Без дополнительного нажима… Так вот о Паустовском… Я бы понял какого-нибудь советского или партийного туза , и это было бы мне понятно. А тут…простые работяги , «маяки производства» , к словам которых , признаться , в общем то и не прислушивались — положено избрать из числа рабочих , скажем, пять человек , вот и избирают!.. Встаёт «один из маяков», — не буду называть его фамилии , ведь у него дети есть и внуки будут. Да и сам он Константина Георгиевича почитывает и он ему нравится. И если б партия не влияла на его мозги то , он бы выступил с другим предложением, а тут… Так вот встаёт один , из рабочих и говорит , этак с подковырочкой:
— А почему , это рабочему , простому работяге , нельзя проживать сразу в нескольких больших городах , а ему , видите ли , раз он писатель , всё разрешено!? Пусть выпишется из Москвы , тогда и будем рассматривать его жилищный вопрос!
— Ишь ты , — поддакнул другой «маяк», — раз есть деньги , то ему дозволено всё!?.

Простите их, не ведающих , что творят! Простите и их , ведающих , что творят! Похоронят их и…забудут , — их человеческая жизнь на земле не долга , а Вас будут помнить вечно…

А в это время в Херсонесе Таврическом приступили к ремонту домика , на который «положил глаз» Паустовский , — пусть приезжает и побыстрей , пусть живёт без прописки. Для него херсонеситы прописку отменили.
Но не пришлось Константину Георгиевичу пожить на святой Земле древнего Херсонеса Таврического: с того времени лишь пять лет жизни было ему отмеренно…

А потом я узнал от его сына Вадима Паустовского , — он приезжал в Севастополь , — что на московской квартире Константина Георгиевича до сих пор на одной из стен висит «БАЗИЛИКА» — дар херсонесситов. И подумал: в жизни и творчестве Константина Георгиевича Паустовского Херсонес Таврический не был случайным , и в его описаниях… херсонесской земли видны не только «следы скитаний», а нечто большее.
Первым крымским городом , который увидел Паустовский был Севастополь, и первым кусочком севастопольской земли , которым приворожил , был город древних греков Херсонес. Приворожил и остался в нём до последних дней.