Последний шаман (фантастика, отрывок)

Солнце катилось к вершинам белков размытым оранжевым шаром. Силуэты старых елей на берегу быстро темнели. От реки потянуло промозглым холодом, и Николай зябко поёжился под электроодеялом, глядя, как Улькан выбирается из леса, согнувшись под вязанкой хвороста. Старому эвенку было тяжело: мешала длинная оленья парка, лыжи глубоко проваливались в рыхлый снег, плоское бронзовое лицо лоснилось от пота. Николай с досадой покосился на свой промокший комбинезон, смерзшийся на снегу бесформенной глыбой.
– Однако, совсем замерзай, Нюкуландя?- участливо спросил Улькан, сбросив на снег свою ношу,- Сейчас отдышусь мало-мало, надеру бересты. Будем костёр делай. Мало-мало пьём чай, потом будем сушить твоя одежда.
– Н-ничего, ты за меня н-не беспокойся,- ответил Николай, стуча зубами,- И бересты не надо, клади скорей дрова. Я сейчас мигом разожгу.
Он достал приготовленную термитную спичку и приложил к запальнику. На конце спички тотчас вспыхнул ослепительно-белый факел, в несколько секунд воспламенивший сухой хворост. Качи, крупный кобель восточно-сибирской лайки, отошёл опасливо и лёг поодаль, щурясь на жёлтое пламя, от которого людям стало тепло и спокойно, как будто ничего и не случилось полчаса назад. Не было ни просевшего под нартами льда, ни чёрной ледяной полыньи, ни отчаянно выкаченных глаз тонущих оленей.
Улькан плотно набил снегом котелок и пристроил его над огнём. Потом оглядел задубевшую одежду Николая и с сожалением заметил:
– Эко! Совсем, однако, замёрзла, теперь когда высохни!
– Да пустяки. Мы очень легко отделались. Хорошо ещё, что снегоход непотопляем. Одежда – это ерунда.
Николай дотянулся до оттаявшего у костра регулятора обогрева комбинезона и переключил его на режим сушки. Комбинезон окутался облачком белого пара. На его потемневшей от воды поверхности появились и стали быстро увеличиваться светлые пятна высохшей ткани.
– Ты не переживай, что нарты утонули. Главное – спасли всех оленей. А нарты завтра вытащим. Непременно вытащим! Подцепим кошкой и вытянем снегоходом. Вот видеокамеру жалко. Её, наверное, унесло течением.

Старик покачал головой:

– Однако, дорогая вещь, твой начальник будет шибко ругать.
– Будет, конечно, но не это самое скверное. Пропали два дня работы, очень важные записи. Там было всё, что ты рассказывал и вчера, и сегодня, и ущелье, и закат в ущелье. А потом фантастический рассвет на реке, когда лёд пылал огнём и переливался всеми оттенками красного. И как ты скрадывал дикого оленя в распадке, и ещё очень много всего…

Улькан озадаченно пожал плечами:

– Сокжой, однако, всё равно уйди, что тут хорошо? Солнце весь день по небу ходи, когда вечер – всё равно спускайся. Закат каждый день бывает. Утром небо красное – дурной знак: ветер дуй, снег лети – пурга. А слова, однако, совсем пустяк, Улькан каждый день много говори. Старый люди все болтливый, прямо беда.
– Согласен, в жизни много похожих моментов, но ни один из них нельзя повторить дважды. А ведь это было так прекрасно… Ты помнишь? В узком просвете ущелья, как в прицеле, висело малиновое яблочко солнца. И отвесные скалы пылали багрянцем, точно клюквенные россыпи. И чёрный ворон кружил на фоне пламенеющего неба… Разве можно всё это повторить?

Старик задумчиво пригладил свою редкую седую бородку.
– Ты очень красиво говори. Слова твои – как вышитый бисером коврик-камалан. Однако, твоя правда. Всё так. Он ничего зря делай не моги. Всегда бери только хорошее, самое дорогое для сердца. Он бери твоя камера. Бери моя нарта. Там парка другая, мука, крупа мало-мало, всяко барахло. Другое жалко. Священная шуба, шапка и бубен – они тоже там. И ещё лапа медведя, амикана, которой бьют в бубен. Он всё отними.
– Кто же?
– Эко! Разве не знаешь?- простодушно удивился Улькан,- Старик уже говорил тебе. Это Харги, злой дух. Чужое горе ему всегда радость. Он сегодня ходи нашей тропой. Старый ворон не зря был в ущелье. Шибко худой птица. Это он зови Харги на наш след.
– Это очень плохо?- осторожно спросил Николай, боясь обидеть старика, почитавшего своих духов с самой искренней детской наивностью.
– Совсем худо. Ты видел всё сам. Ружьё осеклось. Дурной патрон попади, порченый. Самый сильный олень, орон, в трещину ногой наступи, стал хромой. Потом лёд совсем проломился. Ты свою камеру бросал, резал упряжь, спасал олени. Теперь весь мокрый. Вот как худо. Кто делал это? Харги, больше некому. Шибко хитрый Харги-дух, совсем, как раненый медведь, амикан. Улькана обмани. Шапки нет, бубен тоже нет. Теперь, однако, совсем не знаю, что делать…

Солнце уже спряталось за вершины белков, затянутых мутной серой дымкой. Быстро темнело. Сизые тени поползли, змеясь, из ближнего лога в прибрежный ельник. Ветер подул сильнее, и под электроодеялом стало холодно. Николай бросил его и поспешно влез в просохший комбинезон. С ботинками было хуже. Левый ещё не просох, а в правом сломался обогреватель. Пришлось натянуть бахилы прямо на шерстяные носки.

Улькан готовил себе место для ночёвки. Он воткнул в снег два шеста и натянул между ними брезентовый полог. Потом достал и расстелил на разложенный еловый лапник меховой спальный мешок, счастливо уцелевший на вторых нартах.

Николай тем временем достал из багажника снегохода небольшой оранжевый пакет. Выбрав ровное место, положил его прямо на снег и отошёл на несколько шагов. Чуть слышно зажужжал компрессор, пакет начал быстро раздуваться, и через минуту на его месте уже стояла утеплённая зимняя палатка. Николай забросил в неё свои пожитки и спальный мешок. Потом критически осмотрел работу старика.

– Я запросил погоду, передали, что будет пурга. Иди спать в палатку, места много.

Улькан только махнул рукой:

– Если собаке досыта корми жирное мясо, она станет совсем ленивая, охотиться не моги. Нечего мне баловать свои старые кости, а то, однако, скоро-скоро будут ходи к предкам. Улькан так привык, не мёрзни.

Почти совсем стемнело. На затянутом дымкой небе мигала одинокая звезда. В ельнике позвякивали колокольцами пасущиеся олени. Чайник на костре исходил паром, время от времени фыркая и поплёвывая кипятком.

– Чай пьём, потом надо думай, как дальше живи,- рассудительно сказал старик, расставляя кружки.

Николай поглядел на часы и загадочно подмигнул:

– Подожди минуту, и будем пить чай с галетами.

Улькан удивился:

– Эко! Галеты совсем нету, ещё вчера. Разве забыл?

Николай так же загадочно улыбнулся и снова посмотрел на часы. Зенит с треском прочертила метеорная искра почтового ракетоплана, и в небе расцвёл круглый светящийся купол парашюта. Качи, до этого мирно дремавший поодаль, вскочил и принялся яростно облаивать опустившийся контейнер. Улькан бросил ему юколу. Качи поймал рыбину на лету и, разорвав, заглотал крупными кусками. Потом принялся с недоверием принюхиваться к упавшему парашюту, готовый в любой момент дать отпор незнакомому предмету.

Николай открыл контейнер и с видом фокусника извлёк из него пару тёплых ботинок, консервы, хлеб, стальную кошку с капроновым фалом и новую видеокамеру. Потом, на десерт, большой пакет с галетами.

– Побалуем язык?
– Мало-мало можно,- довольно закивал старик,- Если брюху хорошо, то и беда меньше.

Ветер ещё усилился. Пошёл мелкий сухой снег. Но у костра было тепло и почти уютно. Старик размачивал галеты в кружке с крепким чаем, сдобренным сгущённым молоком, и довольно щурился на огонь, словно большой сытый кот. Свою парку он пристроил сушиться над огнём, и теперь сидел, поёживаясь, в старенькой повытертой оленьей дошке.

– Я опять забыл, как ты называешься.
– Этнолог,- ответил Николай,- Есть такая наука. Изучает разные народы, их культуру, фольклор. Ну, обычаи, легенды и прочее. Вспомнил?
– Наверно, ты большой начальник. Тебе на ракете прислали новую камеру, ботинки. И ещё галеты к чаю.

Николай рассмеялся:

– Да нет, что ты! Просто я делаю очень нужную работу, поэтому мне так помогают.

Улькан, прищурившись, поглядел наверх, в снежную тьму:
– Мой внук, Итыль, летай, работай на такой машине. Может, он тебе ящик бросал… Другой внук есть, Василий. Он далеко лети, на Луну. Там работай. Отпуск брал, в гости ехал. Говори мне: брось тропу, аргиш, ходи в город. Там хорошо живи. Есть магазин. Большой дом… Я сказал нет. Он смеялся. Говори, надо сади Улькана в большой музей, где старые вещи.- Старик вздохнул, доставая замшевый кисет и набивая трубку,- Ты хорошо снимай, им расскажи, чтобы знали. Эвенк должен тайга живи. Там его дом, где жили предки…

Улькан вдруг спохватился, отвязал от пояса засаленную фигурку идола с прибитыми вместо глаз и пупа медными капсюлями и вымазал его губы остатками сгущённого молока:

– Старый Улькан не забыл тебя, бог огня Тугэт. Посылай нам совсем немножко удачи. Она нам очень нужна. Ты ещё не забывай, как это делать? Или, может, ты стал совсем старый, ничего не слышишь, обленился от жирной пищи? Тогда Улькан будет делать нового бога Тугэта, а тебя бросит в огонь.

Божок испуганно таращил медные глазки и никак не реагировал на угрозы. Улькан постращал его ещё немного для порядка и привязал обратно к поясу.

Снег пошёл сильнее. Над перевалом, между слоями туч, показался на минуту желтовато-красный диск луны, словно кто-то сверкнул оттуда недобрым пристальным взглядом. Качи поднялся, отряхнул со шкуры налипший снег и хрипло, надрывно завыл с тоскливыми волчьими переливами.

Николай потихоньку извлёк из кармана пульт дистанционного управления и наощупь, по памяти, нажал нужные кнопки.
Универсальная камера ожила. Жёсткий противоударный чехол раскрылся, выдвинув любопытный глаз объектива. Дрогнули тонкие лепестки диафрагмы. Мигнул индикатор инфракрасной подсветки. Камера бесшумно оторвалась от земли и зависла за плечом Николая, ловя в кадр сгорбленную фигурку старика. Автоматика, быстро поправив композицию и фокус, зажгла красный огонёк записи.

Улькан указал мундштуком трубки на оранжевое полотнище парашюта:

– Шибко хорошая ткань, однако. Смотри, снег совсем не липни. И свет от нее, далеко видно будет. Тебе она очень нужна?
– Нет, совсем не нужна. Это же одноразовый парашют. Он разрушается на свету. Через двое-трое суток он рассыплется в пыль, чтобы не загрязнять лес. А контейнер растает через месяц.
– Это нам хорошо,- кивнул старик,- Теперь мы будем немножко обмани злого духа-Харги. Пурга будет всю ночь. Мы мало-мало спи, мало-мало пьём чай. Здесь оставляем чум из твоей ткани, будет как палатка. Рядом будем ставить твои старые обутки. И Улькан оставит старые олочи. Как будто спим. А сами быстро-быстро ходи совсем в другое место. Пурга заметёт тропу. Придёт Харги. Увидит – следа нет. Обутка и палатка здесь – значит, мы спи. Ждёт Харги день, другой – мы всё спи. Огня нет, следа нет. Подумает, совсем умерли. А мы, однако, будем очень далеко.
– Но как же нарта? Разве мы её бросим?

Старик покачал головой:

– Что нарта? Старое дерево, старые вещи. Не уйдём – всё равно пропади.
– Хорошо,- согласился Николай,- Мы сделаем, как ты хочешь.

Ночь уже давно сгустилась до угольной черноты, стиснув мир в маленький пятачок, освещённый огнём. Ветер шумел в вершинах елей, сбивая отяжелевшие от мокрого снега шишки. Где-то у самой реки жалобно скрипела расколотая молнией одинокая сосна. А когда порывы ветра были особенно сильны, она вскрикивала, вереща, словно раненый заяц. Совсем неслышно подошёл Харги. Злобно зыркнул жёлтыми совиными глазками. Взметнулась позёмка за длинными полами белой снежной парки, расписанной диковинными ледяными узорами. Седая паутинистая борода развилась по ветру. Зашуршали, загремели медвежьи когти, висящие на длинной морщинистой шее. Харги медленно двинулся вдоль освещённого круга, начиная свой страшный танец смерти.

Николай допивал чай, искоса поглядывая на старого эвенка. Улькан докуривал трубку, сгорбившись над умирающим огнём. Отсветы пламени играли на его редкой бороде и плоском морщинистом лице, с которого не сходила тень беспокойства. Кадр был бесподобен. Николай обернулся проверить, работает ли аппаратура, и похолодел. Объектив камеры, устремлённый поверх головы старика, медленно поворачивался, беспрерывно и тщетно пытаясь навести фокус на нечто, растворённое в темноте. Николай прикрыл рукой глаза, загородившись от света костра, но не разглядел впереди ничего, кроме позёмки, временами взлетающей вверх высокими быстрыми смерчиками.

С долгим тяжёлым выдохом осела масса намокшего снега. Улькан вздрогнул и очнулся от своих мыслей. На обычно бесстрастном лице его застыл суеверный ужас.

– Он пришёл,- прошептал старик,- Он тут! Совсем рядом!

Николай нервно оглянулся. Чувство страха, кольнувшее сердце, вдруг выросло и обрушилось на него с быстротой снежной лавины.

– Что ты, Улькан,- попытался успокоить он скорее себя, чем старика,- Нам совершенно нечего бояться. Снегоход исправен, рация в порядке. К тому же, у нас есть маяк. По его сигналу нас найдут где угодно.

Николай взглянул на часы со встроенным маяком и с изумлением нашёл, что купание всё-таки не прошло для них бесследно. Индикатор маяка странным образом погас. Такое с Николаем было впервые. Это его неожиданно разозлило. Безотчётный страх отступил, и всё как будто встало на свои места.

– У нас всё хорошо,- нарочито спокойно повторил он,- Ты не должен бояться Харги, как я его не боюсь. Потому что здесь нет никакого Харги. Это просто пурга. Усталость и пурга.

Улькан упрямо покачал головой:

– Ты очень смелый. Очень сильный. Твоя машина словно сто оленей. Твои вещи все очень умные.

Огорчённо нахохлившись, он отвернулся и продолжил, глядя в сторону:

– Ты ходи моей тропой много дней. Ты хорошо говори со мной. Твоя камера слышала мои слова, видела священный обряд камлания. Зачем это, если Харги нет? Люди погляди, скажи – совсем старый Улькан, однако, давно весь ум потерял.
– Что ты,- растерялся Николай,- Я вовсе не хотел тебя обидеть.
– Тогда зачем говори – здесь нет Харги? Разве старый шаман тебя когда-нибудь обмани? Если не веришь ему, спроси Качи, кто же там ходит в этой темноте…

Медленно, медленно замыкал круг Харги, раскачиваясь в своём страшном танце. Загребал снег полами длинной парки, хватал большими горстями, бросал в огонь. Трещал костёр, взрывался паром и снопами оранжевых искр.

Низко пригнув лобастую голову и щеря зубы в зверином оскале, так же медленно двигался за ним Качи, всем телом, напряжённым до нервной дрожи, каждым волоском вздыбленной на загривке шерсти чувствуя впереди нечто дикое и злое, но недоступное глазу.Оно продвигалось странной, вихляющейся походкой, осторожно приближаясь к замершим у огня людям. И когда оно притаилось там, выжидая, Качи тоже весь напрягся в ожидании, подобравшись для решающего прыжка. Он не видел ни лиц людей, ни беспорядочно водящей объективом видеокамеры, лишь только какое-то смутное сгущение над костром. Из тьмы вдруг возникло нечто, мелькнула серая тень, словно мохнатая когтистая лапа скользнула по хозяйской парке…

Качи не увидел, как маленький жёлтый цилиндрик выпал из её прохудившегося кармана. Он увидел лишь мелькнувшую серую тень, и в то же мгновение сомкнул на ней свои волчьи клыки.

Вихрем прянул в сторону Харги, кинулся прочь, подвывая и кружась, бросая в небо пригоршни снежных хлопьев.

Качи, на долю секунды запоздавший с прыжком, перелетел через костёр и всей своей массой рухнул на Николая, повалив его в снег.

– Бес в тебя вселился!- чертыхнулся Николай, барахтаясь на спине под тяжестью собаки,- Да слезь же с меня, Качи!

Внезапно, резко и сухо грохнул выстрел, разметав по снегу угли костра. Громко взвизгнул Качи от испуга и боли, завертелся волчком, хватая пастью разорванный пулей бок.

– Патрон!- охнул старик, вспомнив об осёкшемся патроне, который сунул сегодня в карман парки. Он помог Николаю выбраться из-под обмякшей собаки.

Качи дышал мелко и часто, подрагивая от боли. Левый бок его был залит кровью. Когда его перекладывали со снега на парашют, он только тихо застонал, как человек, ища слезящимися глазами взгляд хозяина.

У старика, начавшего было разматывать бинт, в отчаянии опустились руки:

– Совсем худо Качи. Сейчас совсем умрёт. Однако, не надо мучить напоследок…

Улькан вытер набежавшую слезу и потянулся за ружьём. Но тут в глаза ему ударил ослепительный свет. Это Николай включил обе фары снегохода.

– Ты что это? Зачем? – нахмурился он, показав на ружьё,- Убери это сейчас же.

Старик вдруг послушно кивнул и с готовностью положил одностволку.

Николай торопливо раскрыл принесённый из снегохода оранжевый чемоданчик с красным крестом и вынул пневматический инъектор и кассеты с ампулами.

Улькан заворожённо следил, как Николай, быстро меняя обоймы, вводил собаке камфару и морфин. Потом он придерживал голову Качи, пока Николай выстригал шерсть, промывал рану, накладывал швы походным сшивателем и заливал их сращивающим коллоидом.

– Качи очень сильный,- осторожно заметил старик,- Когда дурной амикан, шатун, хотел есть Улькана, Качи ему не дай. Он схвати амикана сзади и держи, пока Улькан перезаряжал ружьё… Скажи, теперь он будет жить?
– Рана не очень опасная,- ответил Николай,- Крови он успел потерять немного. Надеюсь, всё обойдётся. Мы сделали всё, как надо. Теперь будем лишь четырежды в день впрыскивать ему пенициллин, чтобы не было жара и воспаления. Пёс крепкий, выкарабкается.

Николай приставил заряженный инъектор к бедру собаки и нажал гашетку. Раздался негромкий хлопок, Качи даже не проснулся.
– Видишь, как просто? Если хочешь, можешь делать это сам. Тебе будет приятно помочь Качи.

Старик ласково потрогал тёплый прибор и согласно кивнул. Потом облегчённо вздохнул и принялся подновлять костёр. Снова набив чайник снегом, он пристроил его над огнём и присел поближе к спящей собаке, уложенной в спальный мешок Николая.

За суетой они не заметили, как ветер утих, и теперь снег падал большими пушистыми хлопьями. Николай оттирал им забрызганный кровью рукав комбинезона. Старик задумчиво посапывал своей трубкой, временами вздыхая и скорбно покачивая головой в такт своим невесёлым мыслям. Николай тихонько потряс его за рукав:

– Что-то не нравится мне твоё настроение. Тебе надо расслабиться. Хочешь, плесну немного спирта?

Старик согласно кивнул:

– Налей вот столько, два пальца.

Николай достал фляжку. Понюхав спирт, Улькан снова вздохнул:

– Мало-мало винки выпью. Грустить буду. Ничего, сегодня можно,- поморщившись, выпил и закусил вяленой олениной.
– Зачем же грустить, всё образуется,- мягко улыбнулся Николай,- Качи обязательно поправится.

Но старик снова покачал головой:

– Ты, однако, не понимаешь… Мой отец был шаман. Мой дед был шаман. Все мои предки так. Они все говори с духами. Потом приди ты. У тебя нет священной шубы. Нет шапки. Священный бубен тоже нет. Но ты сильнее смерти, а значит, сильнее Харги. Злой дух боится тебя. Ты прогнал его. Ты самый лучший шаман. Зачем теперь старый Улькан, если не надо бить в бубен, плясать священный танец? Надо только брать умную вещь. Харги боится её, не живи рядом. Внук Василий правильно говори, Улькана надо сади в большой музей, где старые вещи. Век его давно кончился, опыт его не нужен. Вот и грустно ему от этого…
_____________________________________________________
немного не влезло. Весь текст можно найти здесь:

http://alex.rifma.ru/content/shaman.html

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.