К метрополитену у Иванова двойственные чувства. Ему нравится, что там люди увеличивают свою скорость передвижения. Течет густая человеческая толпа по переходу, но Петр все равно стремится всех обогнать, всегда находит лазейки для обгона. Если его «шапка» рыжих кудрей мелькает сначала где-то в середине толпы, то на подходе к эскалатору, он уже один из первых врывается на ползущие вверх ступеньки и бежит по ним.. не останавливается.
В утренние и вечерние часы пик Иванов любит прессовать пассажиров в вагоне. Вам кажется вагон уже забит телами под завязку, и двери то не закроются, потому что вон там чья то спина торчит.. ан нет! Вдруг там появляется Петр, берет разгон и тромбует эту спину. Двери захлопываются уже за спиной Иванова.
А вот чего не любит наш герой, так это ехать в метро. Стоять несколько остановок зажатым людьми, или даже сидеть и кого то касаться плечом — он это еле выдерживает. Он смотрит вверх, в окно, под ноги, скользит взглядом по лицам пассажиров, ищет в них что-то свежее, яркое, ищет ту самую неуловимую искру которая превращает постную скучную маску в лицо. Но Иванов не видит ничего в них.. даже маской эти лица нельзя назвать. Какие-то серые камни сидят на тонких шеях. Если ударить кулаком по такому лицу, то кулак сплющится или треснет громким хрустом. А избитая рожа и бровью не поведет и ни одним мускулом не дрогнет.
Однажды Иванову стало уж очень тоскливо и муторно а переполненном вагоне. Он разбил окно и полез на крышу чтобы глотнуть воздуха. Этот трюк ему вполне удался, ведь метро шло по открытой ветке и не очень быстро. Но ветер все равно пытался оторвать Иванова от вагона и сбросить на рельсы. Петр встал, распрямился во весь рост и пробил ногой дыру в крыше, потом разломал эту дыру руками, опустил туда голову и начал подмигивать пассажирам, звать их к себе. Мол, здесь места всем хватит! Люди смотрели на Иванова тупо и презрительно, как на идиота. Они даже не испугались и не удивились. А ветер тем временем растрепал всем женщинам прически и сорвал с голов мужчин несколько кепок.
Еще Петра иногда раздражают приезжие бабки с колясками. Они итак ходят по переходам медленно, а то вдруг резко остановятся и нанут изучать названия станций на белых подвесных панелях. Иванов часто натыкается на этих бабулек, больно спотыкается об их коляски, злится, но потом грустнеет. Что же это за страна, где несчастные пенсионерки приезжают из маленьких городков и отдают себя и свои жалкие скрипящие коляски на растерзание метрополитену. Их рвут на части в метро, потом они ползают по рынкам и что-то покупают, чтобы потом продать это немного подороже в своих городках. Какой черствый кусок хлеба они имеют… нельзя на них раздражаться.
Любопытней всего Петру ехать на метро уже ночью, часов в двенадцать. Особенно если это пятница, или суббота, и особенно летом. Людей в вагонах мало и они все пьяны до безобразия. Спят, блюют, стоят на коленях, дерутся. Конец рабочей недели, народ расслабляется.
Как-то раз в вагон, где ехал Иванов, зашел здоровенный бородатый мужик в расстегнутой рубашке с болтающимся рваным рукавом. Глаза его были налиты кровью как у яростного быка. Мужик развалился на сиденье, почесал волосатую грудь, наклонился вперед и начал внимательно, исподлобья разглядывать каждого пассажира. Люди испуганно отводили глаза в сторону. Петр, наоборот, закинул ногу на ногу и тоже вцепился взглядом в мужика. Их взгляды встретились. Мужик сильней нахмурил брови и глухо зарычал. Иванов на это улыбнулся, но глаза не улыбались. Мужик вдруг расслабился и спросил.
Смотрю на тебя и не пойму — ты еврей или нет?
Иванов ничего не ответил. Мужик вышел на следующей остановке.
