Последняя Абиссиния. Невероятная и горестная жизнь Артюра Рембо в Африке

Сцена 1.

Рембо, стоя на берегу Красного моря, в белых простых штанах, в светлой холщовой рубахе навыпуск – обращается куда-то в запредельный верх, к Мирозданью, что ли. Он, собственно, только тогда и был самим собой, когда беседовал с Мирозданьем.

Р е м б о. Ты хочешь, чтобы я стал как все?! Вот, пожалуйста, все произошло. Я хотел чуда. Я хотел райского лета в аду. Не получилось. Мир выблевал меня вместе с моими фантазиями. Вместе с моими озарениями. Что ж, я долго не мог смириться. Моя гордыня смущала мой дух. Мои безумства мучили родню и друзей. Я искал абсолюта и в этих поисках крушил все – налево и направо. Мне выпала счастливая карта – я научился виртуозно играть словами. Словно вот этими песчинками.

Рембо сбрасывает рубаху, снимает пояс с золотым песком, потрясает им.

Р е м б о. Словно этими песчинками золота. Они, оказывается, представляют некую ценность для человечества. Я не понимал этого тридцать лет и три года. Я швырял эти песчинки на ветер (наклоняется и зачерпывает горсть морского песка, швыряет. Потом, словно по инерции, развязывает пояс с золотом. Струйки золота змеятся вниз, смешиваются с морским песком. Прошла минута затмения, Рембо падает на живот с диким рыком).
Р е м б о. О! О! О! Золото! Куда? Мой единственный верный спутник! Мой самый надежный друг (лежа на животе, целует пояс). Я играл на всех клавишах Добра и Зла. Я хотел привести человечество к новым горизонтам. Я хотел озарить собою этот мир. Все тщетно. Только блеск золота, оказывается, по-настоящему увлекает людей. Только золотой телец имеет абсолютно гармоничную форму. Только эти ничтожные песчинки имеют ту цену, ради которой мы идем на все! Я торговал буйволиными шкурами в Хараре, снаряжал караваны с оружием для эфиопского короля Менелика. Мне приходилось травить собак, которые портили шкуры. Говорят, отравились бараны и какие-то греки, что ели баранов. Что греки? Самое важное для меня теперь – золото. Оно дает мне главное и необходимое! Быть независимым ото всех и вся – неважно где! Да, да, самый отъявленный скандалист и балбес стал вполне добропорядочным служакой. В этой чертовой дыре, где свирепствуют дикие нравы, чума, голод, и как только стемнеет – горстка армян и греков запирается и дрожит в своих лачугах, именно здесь я со страстью пускался в любую авантюру, лишь бы добыть денег – меня влек их запах. Так же неистово когда-то я хотел добиться признанья и славы любой ценой! И что же – ни того, ни другого. Тишь. Вечернее солнце. Блики. Крики гиен и шакалов. (падает на колени, перебирает морской песок). О, если бы у меня было столько золота, сколько песчинок на этом берегу. Я бы немедленно покинул эту дикую и необузданную пустыню! Я наконец-то женился бы, я дал бы моему наследнику лучшее образование, и он, я уверен, стал бы великим ученым или гениальным инженером. Опираясь на какую-нибудь замысловатую хреновину, он бы перевернул мир! (в неистовстве Рембо высыпает из пояса весь золотой песок). О, я смешаю мое золото с морской вечностью. Все богатство этого берега – мое! Я самый счастливый Бог этого мира! Назначьте меня Богом и я устрою вам замечательную жизнь. Я приму и отпущу все ваши грехи! Я поведу вас с решимостью ясновидца к великим целям! Мы обнимем весь космос и узнаем тайны других вселенных! Мы научимся читать пульсары, квазары и другие запредельности, которые, впрочем, еще не открыли! (вдруг осознает, что его золото смешалось с обыкновенным песком). Гордец! Безумец! Что я наделал! Стоит только поддаться этим проклятым поэтическим импульсам – и все рушится! (всхлипывая, пытается отделить золотой песок от морского). Боже, это уже невозможно! Все смешалось! Я погиб! Я разорен! Смешная вечность!

Сцена 2.

Рембо сидит в своем харарском доме. Перед ним деревянный стол, изрезанный на манер клавиатуры пианино. Артюр лихо отстукивает на нем какую-то классическую мелодию. Раздается стук в дверь. Входит Лаурис Чак.

Ч а к. Простите, могу я видеть господина Рембо?
Р е м б о. Вы из Адена?
Ч а к. Только что. Собственно, я приехал ночью.
Р е м б о (продолжая отстукивать мелодию). И что же?
Ч а к. У меня к вам рекомендательное письмо от господина Джилинджера.
Р е м б о. (оживляясь, оставляя «пианино»). О, давайте! Славный малый этот Джилинджер. Как он?
Ч а к. В Адене невозможная жара. Плавятся мозги, даже ночью не уснуть. Тридцать градусов в тени. А господин Джилинджер по-прежнему успешно торгует слоновой костью. Хотя, говорит, что это дело ему порядком надоело. Странно…
Р е м б о (эхом). Странно… Ничего странного… У вас сильный акцент. Кто вы? Датчанин? Поляк?
Ч а к. Меня зовут Лаурис Чак. Я из России. Точнее сказать, я латыш. Жил в Риге, впрочем, думаю, вам это ничего не скажет.
Р е м б о. Отнюдь. Я изучал латышский, равно как и русский. Представьте себе. Иногда, долгими зимними вечерами, когда я жил в доме матери в Шарлевиле, я запирался в огромный дедовский шкаф из красного дерева и читал словари. Так я изучал арабский, итальянский, хинди и даже, как видите, латышский.
Ч а к. Фантастика! Вы уникальный человек. Мне много о Вас…
Р е м б о. Чепуха… Вот вы говорите, что не понимаете Джилинджера. Почему он все это хочет послать к чертовой бабушке?! Да потому что заела эта колея! Пустыни, населенные хитрыми и тупыми туземцами, бездорожье, отсутствие газет, нужных книг, женщин, в конце концов. Все это иссушает мозг в прямом и переносном смысле. И ты все больше скучаешь, тоскуешь, глупеешь.
Ч а к. Простите, я очень любопытен… у вас такое моложавое лицо и седые волосы… Вам лет 46-47, не больше?!
Р е м б о. Тридцать четыре (пауза). Да. И стареешь… Все обрыдло и конца этому не видно. Да и пожаловаться на это, собственно, некому.
Ч а к. Простите, я не богат… Совсем… Но я бы немного платил… Не согласились бы вы давать мне уроки арабского? А я бы…
Р е м б о (продолжая бренчать на «пианино», словно не слыша). Вот видите, упражняю, так сказать, руку. Вспоминаю любимые мелодии.
Ч а к. Не решался спросить. Но ведь вы не… не…
Р е м б о. Сумасшедший? Договаривайте смело! Привычка – вторая натура! Когда-то мать отказалась купить мне пианино. И я точно так же изрезал стол дома в столовой и играл вдохновенно.
Ч а к. Но теперь-то вы можете себе позволить? Я слышал – вы богатый человек.
Р е м б о. Богатый? Чепуха! Но, конечно же, могу. Только зачем? Все эти звуки музыки, равно как картины, стихи – лишний сор. Жизнь выше искусства – не так ли?
Ч а к. Извините, но при всем уважении к вам, не могу согласиться. Ведь, скажем, поэзия…
Р е м б о (перебивая, стремительно). Пишите?
Ч а к (потупясь). Так, проба пера. Впрочем, несколько моих стихотворений опубликовано в петербургских журналах. Я уж не говорю о рижских газетах.
Р е м б о. Ну-ну… У вас есть пробковый шлем? Дарю. Впрочем, нет. Вам скорее подойдет бурнус. Вот, возьмите (облачает Лауриса в белые одежды). На пророка вы не тяните, но на странствующего дервиша-поэта вполне. Впрочем, я рад нашему знакомству. Кажется, мы подружимся. Только умоляю об одном – не пишите стихов.
Ч а к. Извините, но ваше мнение крайнее. Вот и господин Джилинджер…
Р е м б о. Что – Джилинджер? Да, когда-то его стихи были известны в некоторых лондонских салонах. Их утонченной изысканностью упивались молодые повесы. А некоторые леди переписывали их в свои дневники. С тех пор многое изменилось. Романтизм кончился. Непредсказуемых безумцев изгнали из этого рая. Скучающие бездельники занялись бизнесом. Кто-то отправился в дальние колонии. Кто-то умер. Железные законы мира все ставят на свои места.
Ч а к. И все же искусство процветает.
Р е м б о. Где? Когда? Книжечки стихов тиражом в 20 экземпляров? Спектакли на 50 ценителей? Если это, конечно, не грубая поделка, а утонченное действо. Все это приносит одни убытки.
Ч а к. А чего же, в таком случае, хотите вы? Каков ваш план?
Р е м б о. Бог весть… Впрочем, я хотел бы путешествовать. Мир так велик и полон чудесных стран, что не хватит и жизни сотни людей, чтобы объездить его целиком. В одной стране – не более двух месяцев. Приедается, знаете… Впрочем, мне надоело скитаться в нищете. Нескольких тысяч франков в год вполне достаточно. Но их, черт дери, необходимо сначала заработать! И ведь на это уходит три четверти жизни, чтобы потом… Остаток скучной расчисленной старости скоротать в довольстве?!
Ч а к. Что же делать?
Р е м б о. Есть разные пути… Я, между прочим, тоже когда-то писал стихи. Потом бросил. Не вышло. Не произошло. В другой жизни, быть может.
Ч а к. Я полагаю, за этим скрыта какая-то драма. Любовь, наверное. Или, если не секрет, отчего же…
Р е м б о. Странно. Как-то разболтался я с вами, хотя сегодня, почитай, ничего не пил, кроме стаканчика рислинга. Хотите освежиться?
Ч а к. Благодарю. Пью только воду.
Р е м б о. Так вот. Думаю, что если б и дальше писал, то непременно сошел бы с ума (с улицы слышны гортанные крики, голоса, дикая музыка). Секундочку (уходит, возвращается). Вот вам и ответ! Какая к черту поэзия! На мой караван с оружием напали суданцы! Остатки каравана вернулись обратно, погонщики требуют надбавки! Дьявол! Все идет прахом! Извините, продолжим в лучшие дни. (затемнение под звуки дикой музыки).

Сцена 3.

Рембо возлежит на буйволиной шкуре. Рядом с ним – походный сундучок. Слева и справа свисают тропические лианы. Впрочем, это могут быть и обычные морские канаты. Из темноты появляется Лаурис Чак.

Ч а к. Я осмотрел посты. Все в порядке. Двое караульных дремали, я разбудил их.
Р е м б о. Думаю, что этой ночью будет тихо. Данакилы* не решатся атаковать. Впрочем, как всегда, надо быть начеку. И так всю жизнь. Дороги без отдыха и покоя.
Ч а к. «И вечный бой, покой нам только снится».
Р е м б о (оживляясь). Опять стихи? Милый мой Лаурис, – это всего лишь ритмичные блестящие камешки. Только и всего. Ведь они не влияют на мир.
Ч а к. Подождите, подождите! Но кто знает?! Не будь этих камешков, может, мы были бы другими.
Р е м б о. Когда-то я пытался взорвать души людей словами. С неистовством фанатика я проповедовал новый порядок.
Ч а к. И впрямь – новый? Кажется, ничто не ново под Луной.
Р е м б о (постепенно распаляясь). Неистовство натуры возносило меня и сбрасывало в адские ущелья. Я исследовал свою душу, я ее искушал, иссушая. Я делал ее уродливой. Я обдуманно и длительно приводил в расстройство все мои чувства. Я шел на любые формы любви, страдания, безумия. Я изнурял себя всеми ядами. Неизъяснимые мучения жили во мне. И только сверхчеловеческая сила держала меня. Да! Я был самым больным, самым проклятым, самым преступным и – одновременно – самым знающим из людей!
Ч а к. И это была великая иллюзия?!
Р е м б о (приходя в себя). И это была великая иллюзия, которая рассыпалась в прах.
Ч а к. Прямо манифест какой-то.
Р е м б о. Когда я внушал это Верлену…
Ч а к. Вы были знакомы с самим Полем Верленом?
Р е м б о. Ха! Он даже стрелял в меня и прострелил руку.
Ч а к. Что вы говорите! Потрясающе!
Р е м б о. Он таскался за мной, словно за родной матерью. У него не было идей, целей, понимаете?! Вот как примерно и у вас, извините.
Ч а к. Но я пытаюсь. Я иду к какому-то огню, я вижу огонь…

В этот момент за спиной Рембо загорается странный, неспокойный, магнетический огонь. Слышны звуки тарабарской музыки. Чак протягивает руки к этому свету. Он хочет невозможного.

Р е м б о. Вот-вот. А не дьявольские ли это лампады? Всмотритесь, разве это не цвет гордыни? А, Лаурис?
Ч а к. Не знаю, я запутался. Я и приехал сюда, в Африку, не только ради куска хлеба. Я… бежал от самого себя.
Р е м б о. Или это путь к себе – путь лишений, испытаний, путь крови и свободы?

Данакилы* – воинствующие кочевые племена
Ч а к. Кстати, я получил вчера письмо от Кристины, моей невесты. Эта неуемная барышня всегда идет своим путем. Она уже села на пароход в Александрии и направляется в Аден. Через две недели будет в Хараре.
Р е м б о. «Нет рассудительных людей в семнадцать лет».
Ч а к. Мне уже двадцать четыре!
Р е м б о. Это так, воспоминание. Из ранних стихов.
Ч а к (хлопая себя по лбу). Эти чертовы москиты!
Р е м б о. Я почти не обращаю на них внимания. Африка делает человека грубее, отчетливее, весомей.

В безднах абиссинской ночи слышны гортанные и угрожающие звуки.

Ч а к. О, это крики данакилов!
Р е м б о (вставая встревожено). Похоже – да. Никак не думал, что они так быстро оправятся после вчерашней стычки. Возьмите мой пистолет и идите к погонщикам. Надо их успокоить. Вселить твердость духа.
Ч а к. А у вас… откуда у вас эта стойкость? Ведь вы, кажется, не веруете?
Р е м б о. Я держусь за горизонт, которого не вижу, но чую. И тогда возможно – все. Идите, Чак. Довольно болтать о разных абстракциях. Завтра нам предстоит последний переход. Если мы благополучно пройдем сквозь ущелье – все! Мы победили! Данакилы дальше не сунутся!

Чак убегает. Рембо встает, набрасывает на себя буйволиную шкуру. Всматривается в темноту то ли зрительного зала, то ли вечности.

Р е м б о. Да! Мне мил этот юноша. Потому-то я и хорохорюсь. На самом деле я давно уже живу автоматически. Я загнан в угол, я угасаю. Обилие дел не спасает. Вера в себя – ничтожна, а поверить истово в Бога мешает гордыня. Что остается?! Вот она, последняя Абиссиния.

Сцена 4.

Палит дневное солнце. Вдалеке слышны выстрелы. Рембо и Чак лежат за брутсвером из солдатских шинелей. Чак (возможно) в «буденовке» (пусть и без звезд). В руках у них пистолеты.
Р е м б о. Эти дрянные данакилы, будь они неладны!
Ч а к. Думаю, это последняя их атака.
Р е м б о. Кто знает, кто знает?! Где оно, поле нашей завершающей битвы? И с кем?
Ч а к (высовываясь и стреляя). Что?
Р е м б о. Слышите эти звуки? (В это время самые дикие и воинственные мелодии данакилов звучат без перерыва).
Ч а к (опять высовываясь и стреляя). Что?
Р е м б о (вдруг словно впадая в транс). А удалась бы моя жизнь, если б я остался в Париже или на ферме матери в Роше? А? Чак, скажите! Пьянки с Верленом, изгойство, ложные литературные теории! А здесь вариант судьбы. Ударом спелых пальцев по ловкому барабану ты смог бы исторгнуть из него все звуки Вселенной – начало краха и гармонии новой. Один шаг в сторону – и голова в кустах, или грудь в крестах. Решайся, решайся, Рембо! Прыжок в неизведанное – и зарождение новой любви. Новый полет – это другая любовь стучится в двери! Но бич по имени время – неумолим; надсмотрщики – это, в сущности, милые дети. Они оплакивают тебя и поют о тебе. Пришедший к нам навсегда, ты будешь повсюду.

Рембо входит в транс под дикую музыку данакилов. Его тело словно сотрясается в лихорадке. Он встает в полный рост над брутсвером.

Ч а к. Что вы делаете, мистер Рембо? Опомнитесь, что с вами?! Ложитесь! (хватает Рембо за рукав).

Одна из причудливых данакильских стрел (или «колючек») попадает в ладонь Рембо.

Р е м б о (падая). Вот оно… Есть!
Ч а к. Боже мой! (доставая стрелу из ладони). Ну что же вы, господин Рембо! Сейчас не время! (высовывается из-за брутсвера и стреляет). Право слово! Уж не заболели ли вы? Не малярия ли вас обуяла?
Р е м б о (смеясь коротко и озаренно). О, нет! Эта болезнь во сто крат прилипчивей и коварней! От нее не избавиться до конца жизни!
Ч а к. Вы мне ничего об этом не говорили! Боже мой! Да у вас кровь на ладони! Как же вы так неосторожно!
Р е м б о. Пустяки, дело житейское. А вот болезнь! Это остатки моих ясновидческих озарений! Иногда, знаете, накатывает. Хотя, я уже много лет не пишу. А тут словно гром небесный!
Ч а к (рвет рубашку и пытается замотать раненую руку Рембо). Я вас вполне понимаю. Но сейчас не до искусства! Что же вы!
Р е м б о. Вот именно! Будь оно проклято! Кстати, когда-то именно эту руку прострелил мне Верлен. Уж не от него ли привет?
Ч а к. Что вы! Перестаньте!
Р е м б о. Не скажите. Наши отношения вполне допускали такие мистические штучки! Вообще, Лаурис, я заметил, что с вашим появлением что-то меняется в окружающей меня жизни. Я на пороге неких странных событий. Вот и озарения являются в самый неподходящий момент. Видимо, какой-то период моей жизни иссякает.
Ч а к (выглядывая из-за брутсвера). Кажется, отходят. И барабаны их дьявольские стихли.
Р е м б о. Нам бы еще одну ночь выдюжить. Дальше они не сунутся!
Ч а к. Это как в сказке: нам бы только день простоять, да ночь продержаться! А там и подмога.
Р е м б о. Подмоги не жди! Рассчитывай только на себя! Или – если веруешь – на Господа Бога! Боюсь, наши погонщики – Хусам и Махмуд – не очень надежны. Вчера я еле их урезонил.
Ч а к. Может быть споем?
Р е м б о. Для бодрости духа? Пожалуй!
Ч а к. А что?
Р е м б о. Вот смотрю я на ваш шлем… Была такая у нас песня во время коммуны на парижских баррикадах в апреле 1871 года. Пели коммунары… Я ведь тогда числился стрелком вавилонских казарм…

Рембо и Чак поют песню Булата Окуджавы (или звучит запись голоса Окуджавы, а они подпевают).

Надежда, я вернусь тогда,
когда трубач отбой сыграет,
Когда трубу к губам приблизит
и острый локоть отведет.
Надежда, я останусь цел:
не для меня земля сырая,
А для меня – твои тревоги
и добрый мир твоих забот.
Но если целый век пройдет,
и ты надеяться устанешь,
Надежда, если надо мною
смерть распахнет свои крыла,
Ты прикажи, пускай тогда
трубач израненный привстанет,
Чтобы последняя граната
меня прикончить не смогла.
Но если вдруг когда-нибудь
мне уберечься не удастся,
Какое новое сраженье
ни покачнуло б шар земной,
Я все равно паду на той,
на той далекой, на гражданской,
И комиссары в пыльных шлемах
склонятся молча надо мной.

Сцена 5.

Ночь. Привал. В свете костра или звезд лицо Рембо. Он обвязал голову полотенцем, изображая тюрбан. Опоясал себя красной шалью, дабы более походить на мусульманина.

Р е м б о (раскуривая кальян). А вы знаете, Лаурис, я чуть было не уверовал.
Ч а к. Неужели?
Р е м б о. Именно, именно. Я тогда подвизался бригадиром в каменоломнях Кипра. На острове богини Афродиты.
Ч а к. И что же?
Р е м б о. Там были рабочие. Арабы, турки, греки. И среди них затесался русский священник. Бывший, конечно.
Ч а к. А разве могут быть священники бывшими?
Р е м б о. Ну, не знаю. Тонкий вопрос. Какая-то темная история. А, может быть, слишком светлая, как у всех нас, впрочем.
Ч а к. Он скрывался?
Р е м б о. Его вынудили бежать из России. Прекрасный был человек! Но рок, провидение, карма поставили его в мучительную ситуацию. Он не мог оправдаться, хотя был абсолютно невиновен. Понимаете?
Ч а к. Я пару раз попадал в такие ситуации. Ничего хорошего.
Р е м б о. Еще бы. Я, как всегда, помимо всяких хозяйственных усилий, пытался совершенствовать языки. Иногда ночевал с греками, иногда с арабами. Но чаще всего заполночь беседовал с этим опальным священником по имени Иоаким.
Ч а к. Он был, конечно же, православным?!
Р е м б о. Именно. Мне было интересно понять мир другой веры.
Ч а к. Очень любопытно. Вам удалось о чем-то договорится?
Р е м б о. Я понял одно: в православии больше Востока. Оно сурово, но в нем много любви. А в западных церквях столько женского, мягкого! Заметьте, у них главный праздник – Рождество. Речь о рождении, да? А у православных – Пасха. Здесь работа духа, понимаете? Поэтому в Ерушалиме наблюдают сошествие благодатного огня. А в Рождество особых чудес не происходит. Почувствуйте разницу, как говорил отец Иоаким!
Ч а к. Не совсем с вами согласен. То есть с ним… Сложные вопросики.
Р е м б о (вскакивая). Слышите, опять эти проклятые данакилы завели свои барабаны?!
Ч а к. Да-а! Видимо, веселенькая ночка нам предстоит. Кстати, как ваша рука?
Р е м б о. Здесь, на абиссинских ветрах раны быстро затягиваются. Если, конечно, они не смертельные.
Ч а к. Скажите еще об одном. Это сильно меня беспокоит. Только честно. Ведь мы уже третью ночь ждем появления Харара, но…
Р е м б о (резко). И вы о том же, Чак!… Мало мне этого гортанного шипенья погонщиков за спиной. Теперь вот и вы туда же (с вызовом). Да! Я выбрал левую дорогу, я сделал выбор. Но ведь остальные только переминались с ноги на ногу, да поглядывали исподлобья. Направо или налево?! И все молчали, все, включая, кстати, вас. Ведь так всегда – все ждут результата. И поздравляют льстиво, если ты победил. Или злорадствуют…
Ч а к. Вы не подумайте, я ваш друг, но что же теперь…
Р е м б о (остывая). Только терпение. Поймите, вообще Восток – это терпение. Тут нет времени. Или, скажем, его никто не считает. Я человек пылкий и нетерпеливый. Это словно мне еще одно испытание (настороженно). Слышите? Вроде кто-то вскрикнул.
Ч а к (с испугом). Нет, ничего такого…
Р е м б о. Пойду посмотрю.

Рембо решительно скрывается в темноте. К свету костра выходит Джами. Верный и преданный абиссинец – слуга Артюра.

Д ж а м и. Доброй ночи, мистер Чак.
Ч а к (озабоченно). Да-да! Только доброй ли?
Д ж а м и (доставая флягу). Не хотите ли глоточек?
Ч а к. А? Нет, спасибо. Не пью. Хотя… Что это там у вас?
Д ж а м и. Этот напиток готовят в нашем племени для воинов, идущих в поход.
Ч а к (отхлебывая из фляги). О! О! О! Слишком густо! Просто валит с ног!
Д ж а м и. Здесь особые травы и корни тропических лиан.

В этот момент вдали опять усиливаются дикие барабаны.

Ч а к (нерешительно). Послушай, Джами… Ты ведь ладишь с хозяином, да?
Д ж а м и. Господин Рембо очень честный и справедливый. Конечно, он может вспылить… Наговорить невесть чего…
Ч а к. Скажи, Джами, строго между нами: что ты думаешь о нашем положении?
Д ж а м и. Думаю, что рано или поздно мы достигнем Харара.
Ч а к. Вот именно – скорее поздно. И не кажется ли тебе, что твой хозяин слишком самонадеян? Мы пошли не той дорогой, это ясно, и, кажется, заблудились. И теперь… вырвемся ли мы из цепких лап данакилов? Возможно, мы все глубже заходим на их территорию…
Д ж а м и. Мой господин и сам сильно переживает. Но что теперь делать? Положимся на волю богов.
Ч а к. А что если вернуться обратно?
Д ж а м и. Не думаю. Лучше идти до конца одним путем, чем метаться и искать новых.
Ч а к. Ты так всерьез думаешь? Или это внушил тебе твой хозяин?
Д ж а м и. Я всегда согласен с господином.
Ч а к. Согласен… Дай-ка мне еще глоточек… Хорошо, забористо! Видишь ли, если мы и дальше будем следовать путем господина Рембо, то скоро все отправимся к праотцам.
Д ж а м и. Бог весть. На все воля Божья.
Ч а к. Знаешь, как у нас говорят: на Бога надейся, а сам не плошай. Дай-ка еще… для храбрости. Да. Так вот. Я твоему хозяину друг, понимаешь? Но скажу тебе откровенно: многие им недовольны. Стоит ему хоть чуть-чуть возразить, как он тут же взрывается градом раздражительных насмешек.
Д ж а м и. Это последствия лихорадки и других злых болезней.
Ч а к. Понимаю, понимаю. Но это еще и характер.
Д ж а м и. Мой хозяин – поэт. Натура страстная.
Ч а к. Что? Что ты сказал?
Д ж а м и. Он пишет по ночам. Много пишет. А потом рвет. Столько бумаги извел.
Ч а к. Я так и знал! Не мог он так просто раз и навсегда распрощаться с искусством! Но сейчас не о том речь, Джами. Понимаешь, он настроил против себя многих караванщиков. Иные ропщут, а кое-кто готов бежать. Пока нас всех не перебили. Попробуй аккуратно поговорить с хозяином. Ведь он прислушивается к тебе.
Д ж а м и. Мой господин человек настроения.
Ч а к. И все-таки попробуй. Кстати, как называется этот чудесный напиток?
Д ж а м и. Это – тедж.
Ч а к. Хорош, хорош! Дай-ка (пьет). И еще. Раз у нас пошло на откровение. Поговаривают, что твой хозяин приторговывает рабами. Я узнал от верных людей.
Д ж а м и. Не стану говорить об этом. Я служу своему господину.
Ч а к. Ах, Джами, Джами (обнимает его). Ты – славный малый. Но скажи: когда же мы доберемся до Харара?! Я уверен, что моя сумасшедшая невеста уже там! Ее вызвался сопроводить сам господин Барде. Если бы ты знал Кристину! Она романтична, умна, экспансивна! В ней причудливо переплелась немецкая, польская и латышская кровь. Она умелая наездница, к тому же хорошо стреляет.
Д ж а м и. Здесь трудно женщине. Особенно белой.
Ч а к (слегка под хмельком). А кому сейчас легко? Еще секунда – и эти дикие аффары прикончат нас всех. Хорошенькое дельце! Нет, я потребую от Рембо…

Из темноты выходит Рембо. Лицо его озабоченно и напряжено.

Р е м б о. Итак, что же вы хотите от меня потребовать, любезный Лаурис? А? Я жду.
Ч а к. Я вам выскажу все! Вы слишком самонадеянны! Из-за вас караван идет невесть куда! И я… и я… протестую! И не я один!
Р е м б о. Так! Так! Зреет заговор! (в бешенстве). Прочь с моей дороги, мистер Чак! Иначе вам не сдобровать! Идите к этим жалким шакалам и будьте с ними заодно! Вот они, поэтические натуры. Трусость, предательство, переменчивость! Таким же был и ваш Верлен! Да и все остальные.
Ч а к. Не говорите так о Верлене! Он великий поэт! Я протестую!
Р е м б о. Он протестует! Да все его гнилое величие сводится к вечной нерешительности! (достает пистолет). Ну, кто там из вашей компании сунется первым! Подходите по одному!
Д ж а м и. Не надо, не надо, мой господин! Сейчас не время ссорится! Так нас всех перебьют эти разбойники!
Р е м б о (остывая, медленно засовывая пистолет за пояс). Ладно. Если бы не Джами… Идите себе с миром, Лаурис…
Ч а к. Но я… Я хотел как лучше… (всхлипывая). Ведь так я… не увижу никогда своей невесты… а она очень… очень… ну, очень хорошая.
Р е м б о. Ха! Да вы пьяны!
Ч а к. Я? Ну что вы! Ни в одном глазу… Она очень… очень… очень… преданная и любит меня… как никого…ни-ко-го… по-по-нимаете?
Р е м б о (коротко смеясь). И в самом деле набрались! Это ты его поил, Джами?
Д ж а м и. Дал ему теджа, хотел взбодрить его душу.
Р е м б о. О! Душе надобны другие приключения. Где правит не только плоть (напрягается, словно впадая в лихорадочный транс). О! Душа! Самый неистовый рай тягучей гримасы! Никакого сравнения с дешевой оптикой и трюками ваших факиров! Никаких метаний театральной буффонады! Только чистый лотос импровизации свободного покроя. И повсюду льются старые песни, выжившие из ума звуки (да, это самый прямой путь к душе!). Итак, повсюду игрища темных бродяг и полубогов, чей дух не принадлежит ни одной из религий! Китайцы, готтентоты, гиены, молохи, кельты, древние бредни – все соединяет душа. Она б могла впасть в детский транс и исполнить новые пьесы или свежие песенки для благородных девиц. Все это ее гипнотическое комедиантство! И лишь я один – слышите – стоя на краю, возле самой бездны, на последнем дыхании – говорю вам: я один обладаю ключом от этого сиятельного рая! И я его потерял.

Рембо падает в экстатическом безумии. Чак подбегает к нему. Джами его останавливает.

Д ж а м и. Ничего. Это с ним бывает. Скоро он придет в себя. И все будет по-прежнему. Я думаю, что мы все же дойдем до Харара. Бедуины больше не решатся напасть. Не беспокойтесь и простите моего господина.
Ч а к (трезвея). Твоими бы устами да мед пить. Нет, ты не подумай. Я очень почитаю твоего хозяина. Но своими насмешками и неуживчивостью он восстановил против себя многих: как белых, так и туземцев. Он всех считает мерзавцами, но ведь это не так!
Д ж а м и. Люди бывают очень непоследовательны и лживы, это правда.
Ч а к. Это правда, да не вся, Джами. Люди бывают и талантливы, и жертвенны, и прекрасны. Да! Возьми хоть мою невесту, Кристину… Мы все слабы. Но не слабость ли и есть признак жизни? А твой хозяин слишком тверд и сух – и не это ли знаки смерти?
Д ж а м и. Я всегда буду верен господину.
Ч а к. А ведь он талантлив, Джами! Когда я сообщил ему, что его имя стало знаменем для молодых и дерзких в Европе, он так яростно фыркнул, что мне стало не по себе. Мне не раз говорили, что он первоклассный писатель. Даже Поль Верлен – великий поэт, преклонялся перед его талантом.
Д ж а м и. Что я могу сделать, мистер Чак? Я всего лишь слуга. Иногда, во время лунных ночей господину Рембо делается совсем плохо. Он мечется по кровати, поминутно требует то воды, то перо. Что-то пишет, потом рвет. Душа его не знает покоя.
Ч а к. Да-да! Это ты хорошо сказал: душа его не знает покоя.
Д ж а м и. Он думает, что в мире есть много богов, но он не может найти главного Бога. Ему трудно. Надо помолиться за него: вы по-своему, а я по-своему.
Ч а к. Хорошо. Кажется, он приходит в себя.
Д ж а м и. Идите, вам надо поспать. Впереди трудный день. Я посижу возле. Кажется, он засыпает.

Сцена 6.

Рембо сидит на циновке в своем харарском домике. Разбирает почту, которую приносит Джами.

Р е м б о. Ну что, мой дорогой Джами! Вот наконец-то и опубликован мой доклад в «Вестнике географического общества»! Сбылась мечта идиота (прищелкивает языком, читает). «Благодарим вас за точный и глубокий анализ. Надеемся на дальнейшее сотрудничество». Они надеются! Тут, кстати, есть мои фотографии. Вот твоя физиономия (показывает). Узнаешь? А ведь когда-то местные кретины потешались надо мной! Им казалось безумием, что я купил фотоаппарат за две тысячи франков! А теперь они выстроились в очередь, дабы я запечатлел их постные лица. Джами, давай-ка сфотографируй меня с этим «Вестником» в руках! Дешевые минуты триумфа!

Джами фотографирует Рембо. Рембо весел и бодр. Стук в дверь, входит Чак.

Ч а к. Это я, мистер Рембо. Я хотел принести извинения за те минуты слабости у костра.
Р е м б о. Ладно! Ладно! И вы, Лаурис, не обращайте внимания на мои странности! Слава Богу, мы выпутались из этой переделки! (вертя в руках письмо). О! Еще одно послание от нашего непоседы Джилинджера! Так-так! Собирается в отпуск в Европу! Давно пора! Ему смертельно надоели местные порядки. Поэтому он хочет плюнуть на все и закатиться в Вену! Молодец! Он всегда отличался независимостью суждений и решений! Вот нам всем пример, Чак! Вперед, не рассуждая! И мы достигнем сильных результатов!
Ч а к. Каких же?
Р е м б о. А вот хотя бы (показывает «Вестник»). Известный исследователь и путешественник Артюр Рембо представлен на пятнадцати страницах. И доклад его уже перепечатал Лондонский королевский журнал. Кто бы мог подумать! Они все числили меня неврастеником и поэтом. А я стал ученым. Знай об этом господин Верлен, он бы съел собственную шляпу.
Д ж а м и. Может быть чаю господину Чаку? Или немного теджа?
Ч а к. Нет, нет! Лучше чаю!
Р е м б о. И мне, пожалуй, налей! А где же ваша невеста, Лаурис, отчего вы ее прячете?
Ч а к. Она поехала с господином Барде осматривать местный рынок.
Р е м б о. Когда вернется – познакомьте. Я, кстати, берусь сделать ваш двойной портрет.
Ч а к. Говорят, у вас тоже была невеста. И, кажется, абиссинка.
Р е м б о (смутившись). Глупая история! Это была женщина из племени аргобба. Кстати, ее портрет я тоже опубликовал в «Вестнике» (показывает). Видите?
Ч а к. У нее довольно правильные черты лица. Удивительно.
Р е м б о. Меня тоже это поразило поначалу. И – привлекло…
Ч а к. Да! Но откуда в Африке такое лицо?!
Р е м б о. Это племя числит себя потомками португальцев, лет четыреста назад посетивших эти берега. Сомнительно, конечно. Хотя – кто знает?! Ведь мир состоит из самых невероятных фактов и событий. Кто-то неустанно прядет пряжу наших дней! Но – кто? И – зачем? Вот тайна, которую хотелось бы попробовать на вкус! Есть тысяча версий происходящего, но ни одна не соответствует истине.
Ч а к. Но есть же точные науки: физика, химия, математика, наконец.
Р е м б о. Есть! Но они еще сильнее опутывают этот мир! Чем больше знаний, тем больше вокруг загадок! И только тупое сообщество человеков не видит мириада этих идей. И оставляет нам одну: деньги, деньги, деньги. Золото, слоновая кость, мускус, пряности, резина!
Ч а к. Вы фантастический пессимист!
Р е м б о. Отнюдь! Я – фаталист. Я не раз примерялся к Корану. Их путь мне близок. Что предначертано, то и должно произойти.
Ч а к. Сдается мне, что вы человек неукротимый! Где же ваше смирение?
Р е м б о. Там же, где и ваше, милый Лаурис! Зачем вы притащились сюда, на другой континент. Ради славы, денег? В поисках приключений?
Ч а к. Наверное… Я как-то засиделся на одном месте… Журналы, литературные беседы… Мне показалось все это каким-то игрушечным, ненастоящим. И вот я бежал сюда. А здесь… Пыль, грязь, зловоние, дикие нравы, хитрость туземцев и холодная расчетливость европейцев. Как скучно! Как одиноко! И даже вы, Артюр, слишком подвержены местным страстям… Хотя… я уверен, что вы остаетесь поэтом. И… может быть… (поглядывает на Джами)… продолжаете сочинять.
Р е м б о. Я? Ха! Я был бы абсолютным глупцом, если бы продолжил это скучнейшее занятие… Впрочем, довольно болтать об этом… Жду вас вместе с вашей невестой… Хотя… мой вам совет… И, увы, банальный… Совет отнюдь не поэта, как видите… Не торопитесь жениться… во всяком случае, познакомьте меня… Я кое-что понимаю в женщинах… так. Самую малость (улыбается)… как и в ценах на слоновую кость…
Ч а к. Простите, а ваша абиссинка… Расскажите, где она…
Р е м б о. Что говорить… Однажды мне надоел весь этот маскарад. Вот и все. И я отослал ее обратно, снабдив сотней-другой талеров.
Ч а к. Вы не совпали?
Р е м б о. Не в этом дело. Отношения мужчины и женщины еще более странные, чем взаимовлияние Луны и Солнца. И потом… на какие-то секунды мы совпадаем, а дальше опять уходим на свои орбиты. Так устроена эта Вселенная. Не правда ли, Джами?
Д ж а м и. Женщину надо брать один раз, но пасти всю жизнь.
Р е м б о. Браво! Джами обладает фантастической цельностью. Такая нам с вами и не снилась, Лаурис!
Ч а к. Пожалуй.
Р е м б о. Что касается других Вселенных – возможно, там все по-другому. Во всяком случае, я на это очень рассчитываю. Было бы весьма грустно, если б и там нас ожидали те же законы, что и здесь.
Ч а к. Но ведь поэт и призван исследовать другие миры?!
Р е м б о. Я бы сказал шире – это должен быть человек без предрассудков. Но покажите мне такого чистого человека! Где он? Ау? Словом, однажды, в пору неизъяснимой юности, я пытался ухватить края других миров. Еще немного, казалось, еще усилие – и все озарится до самого донышка во все концы света! Я заглянул в бездну! И – отказался. Это не в силах человека!
Ч а к. Значит, о том, что дальше, знает только Бог?
Р е м б о. Не люблю теоретических дискуссий! А вот мы сейчас спросим у Джами. Скажем, почему так мало Бога среди людей? Отчего он молчит?
Д ж а м и. Бог разговаривает. Утром – деревья поют, птицы. Это его голос. Море шумит, дети смеются, звезды движутся – все это слова Бога. Только нам этого мало. Мы – глухие.
Р е м б о. Вот, Лаурис! Слушайте Джами! Он иной раз выдает такие простые и ясные вещи! Куда твой Сократ с Аристотелем!

Издалека раздается женский мелодичный, но сильный голос: Лаурис! Лаурис! Лаурис выбегает из комнаты и возвращается с Кристиной: ясной, уверенной в себе, приветливой девушкой.

Ч а к. Позвольте вам представить мою невесту Кристину.
К р и с т и н а. А это тот самый господин Рембо?
Р е м б о (словно смутившись, чуть сдавленно). Очень приятно. Но что значит «тот самый»?!
Ч а к. А это – его слуга Джами. Большой оригинал.
К р и с т и н а (протягивая ладонь Рембо). Рада знакомству. Лаурис много о вас писал и рассказывал. Хотя вы мне представлялись несколько другим.
Р е м б о. Каким же?
К р и с т и н а. Ну, более солидным, что ли.
Р е м б о. Своеобразный взгляд.
К р и с т и н а. Хотя у вас полно седых волос, но… в вас есть что-то неисправимо мальчишеское.
Р е м б о. Спасибо! Я-то кажусь себе старым стариком!
К р и с т и н а. Нет-нет! В вас энергия жизни бьет через край. Только, кажется, вы не знаете, куда ее направить.
Р е м б о. По-моему, вы ошибаетесь… Хотя… (Чаку). Лаурис, у вас весьма экстравагантная и умная невеста. Поздравляю! Такой тип женщин чрезвычайно редок. Хотя, подозреваю, вам он доставит уйму хлопот!
Ч а к. Вы правы, Артюр. Я горжусь Кристиной и… (слегка заговорщицки) побаиваюсь ее.
К р и с т и н а (смеясь). В самом деле, Лаурис?
Ч а к (наигранно). Да-да! Что есть – то есть!
К р и с т и н а. А вы, Артюр? Можно я буду вас так называть? Вы тоже опасаетесь женщин?
Р е м б о. Никогда не следует бояться того, чье устройство ты хорошо изучил: паровой машины или геодезических карт. Так и женщины.
К р и с т и н а. Звучит дерзко и самонадеянно.
Р е м б о. Ничем не могу помочь. Впрочем, вы все-таки приятное исключение.
К р и с т и н а. Пытаетесь сдобрить пилюлю?!
Р е м б о. Я человек дикий. Погрязший в африканских страстях. Вам, наверное, Лаурис рассказывал?
К р и с т и н а. Да уж, имел счастье поведать.
Р е м б о (довольно потирая руки). Ну, вот видите!
К р и с т и н а. Говорят, вы писали замечательные стихи?
Р е м б о. Вранье! Меньше слушайте, дорогая Кристина! Обо мне тут столько слухов и сплетен! Хотя жизнь моя вся на виду. Поговаривают, что я приторговываю рабами.
К р и с т и н а. В самом деле?
Р е м б о. Здешние законы достаточно жестоки. Или ты – их, или они – тебя. Третьего не дано!
К р и с т и н а. И все же! Глядя в ваши глаза, я предполагаю в вас поэта.
Р е м б о (беря со стола бумаги, потрясая ими). Ну вы же видите, что я бухгалтер!
К р и с т и н а. Но и поэт!
Р е м б о. Устал я с вами спорить. Не угодно ли чаю?
К р и с т и н а. Вы завариваете листья гибикуса? Благодарю, но откажусь.
Ч а к. Кристина, между прочим, тоже пишет.
Ре м б о. Неужели стихи? Чур меня, чур!
К р и с т и н а. Прощаю вам выпад, но вы не отгадали. Только статьи для прогрессивного дамского журнала. Кстати, непременно вставлю в свои корреспонденции из Африки такого занятного господина, как вы.
Р е м б о (подходя к окну, словно разговаривая сам с собой). Я знаю, что все существа на земле подчинены фатальности счастья. Действие, движение – разве это жизнь? Это всего лишь способ растрачивать энергию. Так сказать – раздражение нервов. А мораль? Мораль – это слабость мозгов. И только он один не ведает, что творит. Словно ангел.
К р и с т и н а (удивленно). Простите, не все расслышала…И – поняла…
Р е м б о (словно включаясь в эту реальность, поворачиваясь). Что же, я согласен. Корреспондируйте меня в свой журнал!
Ч а к (подходя к Рембо). С вами все в порядке?
Р е м б о. Похож на сумасшедшего? Отнюдь! Вот если бы продолжал варить эту кашу под названием искусство, то уж тогда непременно… того…
Д ж а м и. Вам надо поспать, господин. Сон – великий утешитель. Ведь он наш лучший друг и советчик. Вы слишком много работаете и почти ничего не едите.
Р е м б о. Еда – это лишняя трата энергии.
К р и с т и н а. Вы действительно аскет, или вам нравится играть эту роль?
Ч а к. Думаю, дорогая, что Артюр слишком сурово к себе относится. Попробуй-ка, скажем, вытащить его на прогулку по окрестностям! Держу пари, что у тебя ничего не получится!
К р и с т и н а. Артюр, я прошу вас как местного сторожила сопровождать меня завтра утром. Говорят, рядом с городом есть чудесная банановая роща с мягчайшей шелковистой травой.
Р е м б о. Не знаю, не уверен, что смогу соответствовать. Тут меня атакуют кредиторы моего бывшего компаньона Лабатю. И завтра утром я наконец-то назначил им аудиенцию.
К р и с т и н а. Кредиторы или женщина – вот дилемма нынешней цивилизации.
Д ж а м и. Может вам действительно следует развеяться, господин. А то вы совсем закопались в этих счетах и гроссбухах.
Р е м б о. Ну, разве выехать пораньше… Чтобы успеть на встречу…
К р и с т и н а. Итак, договорились. Я буду у вас в половине седьмого. Прощайте (уходит).
Р е м б о. Да, Лаурис! Ваша подруга просто рвет на ходу подметки!
Ч а к. Это точно! С ней не соскучишься!
Р е м б о. А не боитесь, что я могу увлечься вашей невестой?!
Ч а к (смеясь). В этом-то все и дело. За пять лет нашего знакомства она не обратила внимания ни на одного мужчину. Кроме меня, разумеется. Иногда я просто поражаюсь ее серьезности и преданности. Но при этом многих джентльменов она свела с ума. Даже господин Барде…
Р е м б о. Неужели? Сам Барде?
Ч а к. Несколько взволнован.
Р е м б о. Удивительно! Позвольте полюбопытствовать… если вас не смутит мой вопрос… А что она нашла в вас такого, что позволяет ей быть столь постоянной?
Ч а к. Я и сам удивляюсь… Но она говорит, что ее восхищают стихи, которые я пишу. Она находит их превосходными. И всячески пропагандирует. Хотя, если говорить трезво, мой талант весьма ограничен.
Р е м б о. Похвальная скромность. Талант – что это такое и с чем его едят?… А ваша Кристина – талантлива?
Ч а к. Безусловно. Всем она хороша. Единственное, что смущает – это ее стремление первенствовать во всем и принимать самостоятельные решения.
Р е м б о. Да, мужчине сложно понять такую позицию. Но я уверен, когда-то будет расколото вечное рабство женщины! Мужчина даст ей свободу и она станет поэтом. И тут-то женщины обнаружат неведомые горизонты! (все больше воспламеняясь и входя в транс). Миры и смыслы ее идей, безусловно, будут отличны от наших, мужских! Она отыщет нечто странное, неизмеримо глубокое, отталкивающее, чарующее! Все это оживит и заворожит нас! И мы откроем наконец-то себя! И будем, как дети!

Рембо в изнеможении падает на диван. Джами укрывает его.

Ч а к. Твой хозяин, Джами, иногда говорит поразительные вещи. Вспышки его идей и образов почти гениальны. Но при этом он действительно болен.
Д ж а м и. Это лихорадка. Если она напала на человека, то уже не отпустит. Ему бы надо поменьше работать. Или навестить родных. Его сестра Изабель пишет ему длинные письма, зовет, скучает.
Ч а к. Но разве его уговоришь? Он слушает только себя! До чего же гордая и необузданная натура! Прощай, Джами.

Сцена 7.

Раннее утро. Прихотливая банановая роща. Артюр и Кристина останавливаются на поляне возле кофейного дерева.

К р и с т и н а. Ваши идеи мне кажутся полными противоречий, но от этого они вовсе не страдают. Лаурис считает вас очень талантливым, и я бы добавила – опасно талантливым.
Р е м б о. Для кого?
К р и с т и н а. В первую очередь – для себя.
Р е м б о. Вы говорите так покровительственно, словно моя мать.
К р и с т и н а. Вы любите ее?
Р е м б о. Она слишком суровая, набожная и правильная женщина, чтобы принять всю сложность мира. Но с годами я все больше понимаю ее.
К р и с т и н а. Хотите верьте, хотите – нет, но я с первой секунды почувствовала в вас человека незаурядного. И странное ощущение, словно мы с вами давно знакомы.
Р е м б о. Неужели? Это поразительно!
К р и с т и н а. А что именно?
Р е м б о (смутившись). Да нет! Это всего лишь фантом, ничего существенного.
К р и с т и н а. Артюр, не скрытничайте, ведь мы с вами друзья!
Р е м б о. Друзья? Разве такое еще существует в природе?! И потом… я допускаю дружбу двух мужчин…
К р и с т и н а. Вы достаточно консервативны… Итак, Артюр, не уклоняйтесь, ответьте…
Р е м б о (тихо). Это похоже на сон. Но я уверен, что встречал вас раньше. Я понимаю, это не возможно…
К р и с т и н а (быстро взглянув на него). Возможно все!
Р е м б о (так же быстро взглянув на нее). Но не в этом мире! Этот поразительный мир слишком прост, сух и рационален. Так не станем же нарушать его законов!
К р и с т и н а. Вы всегда были таким послушным?
Р е м б о. Когда-то я был слишком сумасшедшим. Я сознательно культивировал в себе потустороннее ощущение мира. Но не будем об этом.
К р и с т и н а. Я крайне любопытна. К тому же я уверена, что можно говорить обо всем!
Р е м б о. Не знаю, так ли это? Я от природы человек нелюдимый. И это свойство с годами только усилилось. Трудно перейти барьер. Да и к чему?
К р и с т и н а. О, этот пытливый мужской ум! К чему, да к чему! А просто так!
Р е м б о. Просто так даже корова не чихает, как говорят последователи Будды.
К р и с т и н а. Итак, жду от вас откровений! Говорите обо всем, что придет в голову.
Р е м б о. Знаете, Кристина, с годами гены рода берут верх. Я все больше похож на мать: так же осторожен, сух, не иду на компромиссы. Впрочем, кажется, я говорил об этом.
К р и с т и н а. Хотите, опишу ваше лицо? Оно словно совсем задубело. Как будто высыхающее кофейное дерево среди пустыни. Но там, в глубинах… Еще пляшут ураганы! Кажется, еще мгновение – и вы засохнете окончательно! Вас надо спасать, Артюр!
Р е м б о (валясь на землю с хохотом). Спасать! Да меня уже спасали десятки раз! Как-то меня хотел спасти бедняга Верлен! Открыть путь, так сказать, в духовные сферы. Все – мимо! Насилу от меня отделался, едва сам спасся, по уши увязнув в грехе! Спасатель!
К р и с т и н а. А мне кажется, что вы на пороге просветления. Еще немного… Вы слишком замкнуты и раздражены, Артюр. Вам необходим преданный и верный друг!
Р е м б о (привставая на локте). И этим другом, без сомнения, являетесь вы?!
К р и с т и н а (садясь рядом). Кто знает? (дотрагиваясь до щеки Рембо). Вы не подумайте, что все так банально. Просто я читала ваши стихи в одном парижском журнале. Они восхитительны! Это – как запах свежей воды, когда все вокруг погружается в болото. Я ведь… Ради вас и приехала. Нет-нет, не перебивайте! Я сначала эти стихи ваши прочитала, а уж потом узнала из писем Лауриса, что вы здесь! Так что я, собственно, за вами!
Р е м б о (ошарашено, заслоняясь словно от слепящего солнца). Нет, нет и нет! (постепенно входя в транс). В добрый час, – говорите вы мне. Но я ничего не вижу, кроме огней и дыма на небе! Только миллиарды громыхающих гроз! Но оргия и женская дружба – они навсегда для меня под запретом. Ни одного попутчика даже. Они ведь хотели меня расстрелять своим гневом. Я плакал от неизъяснимого горя: они должны меня расстрелять, а я их прощаю – как Жанна Д’Арк. Никогда я не был христианином. Я не понимаю ваших законов и не имею морали. Я всего лишь ласковый зверь, и, значит, вы ошибаетесь, обвиняя меня. Они стояли вокруг – поддельные негры, маньяки, садисты, скупердяи. Мои глаза навсегда закрыты для вашего света! (постепенно затихая). Итак, прощайте! Я не гожусь для ваших сладких речей, Кристина!

Рембо обмякает в ее руках. Кристина с нежностью гладит и целует Артюра. Краткое затемнение.

Р е м б о (приходя в себя). Где я? Что это было? (смотрит на яркое солнце). Который теперь час?
К р и с т и н а. Что-то около полудня. Вы спали, Артюр, на моих коленях, и я чувствовала себя счастливейшей женщиной на свете.
Р е м б о (вскакивая). Наверное, нас уже ищут. Мои кредиторы… и ваш жених… думаю, он будет беспокоиться…
К р и с т и н а. Что ж, в путь! Впрочем, мы должны будем рано или поздно сообщить Лаурису о нашем решении.
Р е м б о. Ей-ей, это точно сон! О чем вы говорите?
К р и с т и н а. Я приехала спасти вас. Вот и все. Ваше место в Париже. Где вы будете законодателем литературной моды… Вас, уверена, ждет полный и заслуженный триумф.
Р е м б о (чеканя, с раздражением). Простите, но это все меня давно не интересует! Так что весь ваш план является утопией! Смешные потуги спасти того, кто вовсе не нуждается в спасении – поскольку он уже давно на самом дне!
К р и с т и н а (мягко, но непреклонно). Вы устали, раздражены. Эти нескончаемые хозяйственные заботы ожесточили вас. Но все наладится! Я буду вести ваши издательские дела. Я все придумала. У нас будет маленькая квартирка в Латинском квартале.
Р е м б о (перебивая). Она придумала! Да не надо мне ваших благодеяний! Никто никогда не заботился обо мне, поскольку это невозможно!
К р и с т и н а. Вас, может быть, смущает моя излишняя решительность и прямолинейность, но вы дороги мне, Артюр! И я… я чувствую, что вы держитесь на последней грани. На последнем рубеже…
Р е м б о (смягчаясь). Благодарю за чуткость, Кристина. Вы действительно необычная женщина. Вы словно из тех грез, что являлись мне в ранней юности, когда я сознательно изнурял себя, дабы увидеть… нечто. Вы, быть может, часть этого нечто, так никогда недостижимого, но иногда всплывающего во время бессонных ночей.
К р и с т и н а (порывисто обнимая Рембо). Артюр, все получится!
Р е м б о. Поздно! Законы этого мира необратимы! Они говорят мне: все уже произошло. Остается доигрывать, влачить жалкое существование. Почти не играя. Если хотите – торговец победил во мне поэта. Раз и навсегда.
К р и с т и н а. Поверить в свои силы очень просто – надо идти. И мы пойдем вместе, Артюр. Подумайте, раз я добралась сюда и нашла вас, значит, и дальше нам открыты дороги. Это – хороший знак.
Р е м б о. Знаки. Пути. Озарения. Весь этот компот, все эти приметы. Неистовство Абиссинии сводит мне мускулы, делает тело нелепым, ни на что не способным. Я задыхаюсь от жажды, не в силах кричать (входя в транс). Это – ад! Это – вечная мука! Взгляните: восходит пламя! Я пылаю изрядно! Что же касается прочего счастья, прочного, домашнего – нет, не могу, не в силах! Слишком я легок и слаб. Если б воздушный покой и молитву принес мне Господь! Как древним и новым святым! Сильным! Анахоретам! Как древнегреческим актерам, каких уже больше не сыщешь!
К р и с т и н а (обнимая его). Ну, будет! Мы вместе, и, значит, наконец-то счастливы!
Р е м б о (тихо, отстраняя ее с нежностью). Не знаю… И впрямь надо спешить домой! Как бы Джами и Лаурис не пустились на поиски! Вы слишком хорошая, но мы… мы не похожи.

Сцена 8.

Ночь. Комната Рембо в Хараре. На столе свеча.

Р е м б о. Джами! Что-то душно! Открой дверь!
Д ж а м и. Хорошо, господин!
Р е м б о. Открыл?
Д ж а м и. Как бы не налетели москиты!
Р е м б о. Не твое дело. Открыл?
Д ж а м и. Открыть-то я открыл. Только налетят.
Р е м б о. Так воскури благовоний.
Д ж а м и. Хорошо, господин.
Р е м б о. Вот так-то лучше!
Д ж а м и. Не спится?
Р е м б о. Да уж. Жили мы с тобой, Джами, не тужили. И вот является некая фемина. Словно из прошлого. Искушает. И твоя задубевшая корка вдруг начинает шевелится и лопается, как кокос. Понимаешь, Джами?
Д ж а м и. Понимаю, господин.
Р е м б о. Она ведь зовет меня уехать. Туда, где почти ничего не осталось, понимаешь?! Вот оно, распутье! И что же прикажешь делать?! Она так правильно и нежно говорит! Да что там! Она соблазняет! Вот и не спится, Джами.
Д ж а м и. Человека создал соблазн. Так говорится в наших преданьях.
Р е м б о. О, сколько раз я был искушаем! Нет уж, довольно, слуга покорный! И потом, главное – ведь ее любит Лаурис! И, хотя, он слишком сентиментален, но он славный малый. Ей-ей. Не хотелось бы его обижать.
Д ж а м и. Вы лучше подумайте о себе. Что ж вам хлопотать о других? Всем счастья не доставишь. А о себе забывать – это грех. Она хорошая. Я сразу увидел. Так что езжайте с ней, а Джами здесь помолится за вас!
Р е м б о. Ладно, ладно! Давай спать. Завтра с утра опять заявятся эти кредиторы. Одними воскурениями от них, как от москитов, не отделаешься!
Д ж а м и. Вот тоже! Это меня сильно огорчает. Ну, зачем вы вчера отдали двадцать талеров за какого-то мула, которого будто бы брал когда-то Лабатю? Этот бездельник, выходя от вас, смеялся и потирал довольно руки. Теперь они налетят, как саранча. Ведь вы раздаете талеры направо и налево.
Р е м б о. Мне сейчас не до талеров, Джами. И потом – мне легче иногда отдать деньги, чем проводить часы в бессмысленных спорах.
Д ж а м и. Гоните, гоните их, господин! А лучше уезжайте! Право слово, засиделись вы здесь. Другого такого случая не представится.
Р е м б о. Ах, как душно… Вот ты говоришь – случай. Все наши дни – это один большой нелепый случай. Несчастье стало нашим божеством.
Д ж а м и. Боги бывают хорошие и плохие. Хороших больше. Они заботятся о нас.
Р е м б о. Ах, как тебе легко, Джами! Все у тебя ясно и просто. Никаких метаний и озарений. Завидую тебе!

В это время слышится отдаленное ворчание грома.

Д ж а м и (оглядываясь). Как бы не было грозы! Уже семь месяцев – ни капли дождя! Пора бы!
Р е м б о. Только бури еще не хватало!… Твои боги добрые, говоришь, а я вот никак не могу отыскать своего Бога. Да и есть ли он?!
Д ж а м и. Я думаю, Бог любит вас. Вот он вам и посылает такую чудесную женщину. Берите и не сомневайтесь!

В это время раскаты грома нарастают. Отсветы молний наполняют комнату. Слышен шум тропического ливня.

Р е м б о (напряженно, впадая в транс). Тебе легче, Джами, ты веришь! А я от своих галльских предков взял много причуд: идолопоклонство и любовь к святотатству. В дурное наследство я получил светлые голубые глаза, пустейший мозг и отсутствие навыков драки. И все пороки рода: гнев, сладострастье (великолепно оно, сладострастье!), лень, лживость. Моя одежда варварски безвкусна, как и у них! Мной управляет карма рода! Я словно вижу, как старинные галлы сдирают шкуры с диких животных, выжигают траву, пляшут вокруг кострища! И они делают это искусней других племен. О, ржавая галльская кровь, текущая в моих жилах! Она ведет в никуда! Она не находит выхода! Как только сорваться в эту грозу, стать ее частью! И пролиться на эту пустыню, разбившись раз и навсегда!

Рембо в изнеможении садится на пол. Гроза бушует. Джами подает ему воды. Затемнение.

Сцена 9.

Утро нового дня. Рембо вяло бродит по комнате, просматривает бумаги, рвет. Натыкается на фотоаппарат, садится в кресло, скрестив руки – делает автопортрет. Входит Чак.

Ч а к (взволнованно). Я должен срочно уехать. Мне прислал письмо Солейе. У него хорошая партия кофе. Думаю, если все осуществится, мы наконец-то сможем развеяться – давно собирались с Кристиной осмотреть пирамиды. Да и Каир, говорят, прелюбопытный город.
Р е м б о. Так в чем же дело? Вперед! По собственному опыту знаю, что иногда какие-то часы решают суть успеха.
Ч а к. Конечно! Только вот одно обстоятельство. Я бы не хотел брать Кристину с собой. Трудная дорога. День туда, день обратно. Вы не могли бы присмотреть за ней?
Р е м б о. Извините, Лаурис, у меня дел невпроворот. Может быть, эту высокую миссию возьмет на себя Барде?
Ч а к. В том-то и дело, что он уехал вчера в Аден.
Р е м б о. Как? Он же обещал перед отъездом заглянуть. Что за люди! Сколько живу – столько удивляюсь! Благодаря его нерасторопности, мы уже третий месяц не можем отправить караван в Шоа…
Ч а к. Так как же, Артюр? Я могу на вас рассчитывать?
Р е м б о. Ладно, Лаурис, поезжайте. Только не думайте, что я с утра до вечера буду вести с Кристиной светские беседы. Джами!
Д ж а м и (входя). Да, господин!
Р е м б о. Приготовь двух мулов, поедем на склад.
Д ж а м и. Хорошо. Вы просили напомнить о векселях Лабатю.
Р е м б о. Да-да! Будь они неладны! Что еще?
Ч а к. Собственно, все. Кстати, вчера получил письмо от Джилинджера. Он пока не собирается возвращаться в Аден.
Р е м б о. Вольная птица! Всем нам пример, Лаурис!
Ч а к. Судьба благосклонна к его начинаниям. Знаете, есть такая замечательная фраза: когда идет линия – играет труба и глиняна, а не идет линия, и медный рог не игрок.
Р е м б о. Вот-вот. Эти линии – возносящие нас до небес или ввергающие в пропасти. Вторых, думаю, больше.
Ч а к. Ладно, до встречи! Послезавтра увидимся!
Р е м б о. Будьте аккуратны. Данакилы опять дают о себе знать. Вот! Возьмите мой пистолет. Он никогда не дает осечек!
Ч а к. Благодарю. Спасибо, Артюр. Вы настоящий друг.
Р е м б о. Пока! (вглядывается в лицо Лауриса). Одну секунду! У вас такое напряженное и вдохновенное лицо… Если позволите – хотелось бы запечатлеть… для истории… нашей неуемной африканской жизни…
Ч а к. В вас все-таки иногда берет верх художник, как бы вы этому не сопротивлялись!…
Р е м б о. Только в научных целях. Для географического вестника. Я вас представлю как первооткрывателя дикого континента (снимает). Отлично! Жаль, что рядом нет Микеланджело! Уверен, он бы слепил вас за милую душу! Ну, вот! К вашему возвращению портрет будет готов!
Ч а к (уходя). Позаботьтесь о Кристине.
Р е м б о (оставаясь один). Конечно, позабочусь. Самое время о ней позаботиться. Это будет, подозреваю, великая забота. Кто о ней позаботится, если не я?! Разумеется, за вычетом ее самой! Тут уж ей нет равных. С ее энергией, темпераментом и… нежностью. Признаться, меня волнует ее нежность. И меня влечет к ней фантастически и фатально! Но поздно! Пусть наконец-то вонзят меня в могилу, убеленную бледной известью, с цементными швами. Глубоко-глубоко под землю. А здесь – светлая лампа озаряет расходные книги, журналы, над которыми я корплю, как идиот; освещает столбцы цифири, лишенные смысла. Выбираю подземный салон! Над ним – красная или черная грязь, дома – крепости, густые туманы. Но и в этой толще подземной, быть может, встречаются Луна и кометы, море и старинные смыслы. В час горести я извлеку из воображения шары из сапфиров и роз. Я – повелитель молчания. И время мое течет бесконечно.

Сцена 10.

Комната в доме Чака. Раздается стук в дверь. Кристина в пеньюаре; зажигает свечу.

К р и с т и н а. Что случилось? Это ты, Лаурис?
Р е м б о. Это я, Артюр! Откройте, у меня к вам незамедлительный разговор.
К р и с т и н а (открывая). Боже мой, наконец-то! Вы скрывались от меня всю неделю!
Р е м б о (входя). Извините, я разбудил вас…
К р и с т и н а (обрадовано). Ну, что вы… Это вы простите, что я в таком неприбранном виде… Впрочем, это теперь не имеет значения! Ведь вы пришли! Я уж не знала, что и думать! Вы так тщательно избегали меня… словно… словом, я испытала не самые приятные минуты… Но – теперь… Ах, как я рада, Артюр, что вы наконец-то приняли решение! Это так по-мужски! Среди ночи, во тьме!
Р е м б о. Да, я наконец-то решился. Только не романтизируйте меня!
К р и с т и н а. Слава Богу! Как хорошо! (порывисто обнимает Рембо). Я верила, что ты придешь! Этот час наступил!
Р е м б о. Я пришел, чтобы сообщить вам…
К р и с т и н а. Вот и хорошо! Вот и славно! Бедный Лаурис! Но он поймет нас. У него доброе сердце. И нежная душа. Он простит, я знаю. Я ведь давно уже написала ему прощальное письмо (подходит к шкатулке, достает листы бумаги). Вот. «Милый Лаурис! Дорогой мой человек! Я всегда буду любить тебя, но нам необходимо расстаться! Это не потому, что ты не важен мне. Наоборот, я очень ценю годы знакомства с тобой…»
Р е м б о (перебивая, мягко). Не надо…
К р и с т и н а. Что не надо?
Р е м б о. Это все лишнее, это – не пригодится! И так все понятно.
К р и с т и н а. И все же, будет правильнее, если мы оставим ему эту записку.
Р е м б о. Дело в том, что…
К р и с т и н а (перебивая, настойчиво). У вас, Артюр, свои резоны. Мужские. А у меня женская оптика. Иной взгляд. Вы доверьтесь мне, я все улажу…
Р е м б о. Но ведь Лаурис любит вас, да?
К р и с т и н а. Что ж делать… Ведь наша с вами встреча дарована свыше… А с Чаком нас связывает нежная давняя дружба… И потом… Мы всегда сможем общаться…
Ре м б о. Я понимаю. Я слишком много понимаю. Поэтому… Словом, собирай-тесь. Сколько вам надо, чтобы уложиться?!
К р и с т и н а (взволнованно). Ну, я не знаю… По-походному?… Четверти часа достаточно… Но… к чему такая спешка, Артюр?!
Р е м б о. Вас ждет мой друг Борелли!
К р и с т и н а. При чем здесь Борелли?!
Ре м б о. Дело в том, что вы едете с ним на побережье, а оттуда в Аден. Он – надежный спутник.
К р и с т и н а. Ничего не понимаю! Разъясните же, наконец!
Р е м б о (трет лоб). Ах, да! Простите! Видите ли… Больше не может продолжаться это тихое безумие. Я забросил все дела, пью тедж, не сплю. И причиной всему вы, Кристина. Я, действительно, окунулся в грезу юности. Но жизнь идет по своим законам… Наш возможный союз будет еще одной утопией… И разрушения ее… я уже не переживу. У меня не так много сил…
К р и с т и н а. Но!
Р е м б о. Не перебивайте… Я давно перестал быть поэтом! Но зато стал железным абиссинцем! И принял окончательное решение: вы немедленно уезжаете вместе с Борелли. Это все, что я могу сделать для вас.
К р и с т и н а. А если я не поеду? Не станете же вы применять силу?
Р е м б о (хладнокровно).Стану. Так что вам придется переписать письмо (берет «прощальное» письмо, рвет). Вот так!
К р и с т и н а. Это бессмысленно! Я вернусь сюда снова!
Р е м б о. Берите перо, пишите… Впрочем, я сам все объясню Лаурису. Через несколько дней он примчится за вами в Аден. И – уезжайте, ради всего святого. Суданские фанатики подняли восстание. Скоро здесь будет очень опасно.
К р и с т и н а. Но почему, Артюр?! Я не боюсь никаких фанатиков!
Р е м б о. Дело, главным образом, не в них, вы правы. Просто наша встреча – это иллюзия. Вы еще ею живете, а я уже нет. Лаурис – самая лучшая для вас партия. Выходите замуж и не сомневайтесь!
К р и с т и н а. Но это будет обычный брак, а мы с вами созданы друг для друга! Это – воля небес!
Р е м б о. Мое одиночество набирает обороты… Поезжайте… И… простите, что я поступил так! У меня нет выбора!
К р и с т и н а. Вы слушаете только себя! Но у меня ведь есть свое мнение!
Р е м б о. Не заставляйте меня применять силу. Мне бы не хотелось простится на такой ноте.
К р и с т и н а. Артюр, но я прошу вас… Этим поступком вы не только себя обрекаете, но… и меня. Если у вас нет жалости к себе, то хотя бы подумайте обо мне.
Р е м б о. Я только о вас и думаю всю последнюю неделю! Поздно, дорогая Кристина! Стрелки моих часов идут в одну сторону, ваших – в другую. Скажу больше. Я этого не говорил ни одной женщине. Но… возможно… я люблю вас… Я никогда не испытывал ничего подобного…
К р и с т и н а. Это – безумие, глупость, бессмыслица! (закрывает лицо руками). Зачем? Зачем? Не понимаю!
Р е м б о. Через несколько лет вы поймете, что я был прав! И… может быть, вспомните меня с легкой грустью и благодарностью… за то, за что сейчас ненавидите.
К р и с т и н а. Да! Да! Я ненавижу вас! Вы изорвали мою мечту, надежду, любовь!
Р е м б о. Простите. И не сердитесь. Джами будет сопровождать вас до самого парохода. Да и Борелли…
К р и с т и н а. Подите прочь от меня с вашими утешеньями!..
Р е м б о. Я не забуду вас, Кристина! Прощайте!
К р и с т и н а (кричит). Артюр! Я люблю тебя на все времена!

Затемнение. Вспыхивает свет и мы видим большое белое полотно – во всю длинну сцены. На нем десяток фотографий. Здесь и подлинные автопортреты Рембо, и изображения актеров, занятых в спектакле.

Голос Джами (раздается откуда-то свыше). Через три года мой господин заболел и вынужден был уехать в Европу. В Марселе ему ампутировали ногу. Он испытывал невероятные страдания. В госпитале за ним ухаживала сестра Изабель. Но все – тщетно. Незадолго до смерти он исповедался и причастился. Почти в бреду продиктовал сестре несвязную записку: «Сообщите, в каком часу меня смогут поднять на борт парохода, идущего в Африку?!» Это были его последние осмысленные слова. Артюр Рембо скончался утром следующего дня в возрасте 37 лет. Тело его погребено на шарлевильском кладбище в семейном склепе, рядом с кустом белых роз.

Январь – 22 марта 2004 г.
Абиссиния – Царское Село

0 Comments

  1. gridin_ilya

    Браво! Давно не читал такой качественной вещи. Здорово.
    Первая реплика не совсем удачная. Она написана слишком со стороны, чтобы поверить, что это – Рембо. Дальше – гораздо лучше.
    Бьюсь об заклад Вы, уважаемый автор, знакомы с фильмом А. Холланд “Полное затмение”. Но это к слову говоря, ничего дурного в том нет.
    В целом метких, характерных красивых реплик несравненно больше, чем не вполне удачных.
    Вот это вообще мощь!
    “Р е м б о (вдруг словно впадая в транс). А удалась бы моя жизнь, если б я остался в Париже или на ферме матери в Роше? А? Чак, скажите! Пьянки с Верленом, изгойство, ложные литературные теории! А здесь вариант судьбы. Ударом спелых пальцев по ловкому барабану ты смог бы исторгнуть из него все звуки Вселенной – начало краха и гармонии новой. Один шаг в сторону – и голова в кустах, или грудь в крестах. Решайся, решайся, Рембо! Прыжок в неизведанное – и зарождение новой любви. Новый полет – это другая любовь стучится в двери! Но бич по имени время – неумолим; надсмотрщики – это, в сущности, милые дети. Они оплакивают тебя и поют о тебе. Пришедший к нам навсегда, ты будешь повсюду.”

    или вот ещё презабавно:
    Чак “Видишь ли, если мы и дальше будем следовать путем господина Рембо, то скоро все отправимся к праотцам”.

    Короче говоря, на мой взгляд, не хватает самой малой шлифовки до идеального текста. Очень и очень хорошо. Всяческим образом желаю победы!

  2. nikolay_yakimchuk

    Благодарю Вас, Илья, за столь внимательное и исчерпывающее суждение. К этой пьесе примеряютя латыши, и, возможно, впервые она будет сыграна в латышском театре. Латыши = наследники Рембо 🙂

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.