ЗЕЛЕНОЕ НА ЗОЛОТОМ

Я прячусь, и все мои мысли о том,
Откуда зелёное на золотом.
А всё очень просто и наоборот. Золотое на зелёном. Пока они меня ищут, в парке наступила осень, и желтые листья клена – они похожи на звёзды – нападали в кусты, среди которых я сижу.
Они все ищут меня. Ирма, и Доктор, и Бабушка, и ещё какая-то девушка в белокурых локонах – нет, так не говорят, в общем, кудрявая блондинка. Она-то меня и нашла.
— Разве можно сидеть на земле? – сердится она. – Простудишься!
— Вот уж будет катастрофа! – отвечаю я и осторожно интересуюсь:
— А разве мы знакомы?
— Я твоя сестра, — говорит она уже с грустью. – Опять дырки в памяти?
— Не волнуйтесь, всё, что надо, я помню, — ясно вижу, что она мне врёт.
— А помнишь, как на прошлой неделе мы все втроем катались на карусели? Я, ты и Нина. Помнишь?
— Какая ещё Нина? – не знаю никакой Нины и не поддаюсь на её ласковый голос. Я помню, где меня держали на прошлой неделе. Чего-чего, но карусели там точно нет.
— Нина – это я, — к нам подходит Ирма. – Не помнишь меня?
— Если ты Нина, то я озеро вон там, под ивами, — говорю я.
— А кто же я? – спрашивает Ирма грустно.
Я молчу. Не знаю ведь, зачем она притворяется какой-то Ниной, зачем связалась с этими незнакомыми нам людьми. Сижу, как заяц в кустах, и молчу.
Является Доктор. Его усы топорщатся, как у злого сома. Я его боюсь. Он тоже не тот, кем называется. Он зачем-то спрятал и не носит свой золотой лорнет.
— Как мы себя чувствуем? – спрашивает он. Думает – если будет сюсюкать, я ему поверю.
— Я чувствую себя прекрасно, — говорю я, — и прошу вас всех меня оставить. Хочу предаться размышлениям.
— Разумеется, — Доктор хитро улыбается и вдруг набрасывается на меня, скручивает мне руки. Я не могу с ним справиться: после месяца заточения мое здоровье очень испортилось. Я теперь как скелет, слабость такая, что и кошку не подниму.
— Я знаю прелестное местечко, где можно предаваться размышлениям, — говорит Доктор и тащит меня в машину. Там ждёт Бабушка. Накидывает на меня теплое одеяло и надевает на мою остриженную голову шапку.
— Вот так, вот так хорошо, — бормочет Бабушка, с любовью глядя на меня. – А дома бульончик горяченький, постелька мягонькая… Горе ты моё!
Бабушке я верю. Но её тоже обманули, она думает, что я – это совсем другой человек. До сих пор не решаюсь открыть ей правду.
Машина, это бесхвостое вонючее животное, привозит нас «домой». Доктор, Бабушка, Ирма и та, другая, всерьёз уверяют, что это мой дом. Иду с ними – все равно сейчас они сильнее – но знаю, что убегу отсюда. Может, даже сегодня.
Доктор открывает страшную железную коробку. Хочет сделать мне укус. Он уже делал мне много укусов, когда меня поймали в первый раз.
— А может, не надо больше уколов? – спрашивает Бабушка. Наверно, знает, что это очень больно. Словно тебя кусает змея, и потом несколько часов лежишь в параличе. Укол, а не укус. Бывает, я путаю слова, когда сильно пугаюсь.
— Один укольчик не повредит, — говорит Доктор, и ко мне тянется маленькое, ядовитое жало иголки. Начинаю кричать и вырываться, но иголка кусает меня, и на время я исчезаю из сознания.
Когда прихожу в себя, то отчетливо слышу, как бьётся сердце: тук-тук, тук-тук, тук-тук, тук-тук. Ско-рей бе-жим, ско-рей ту-да, где-ир ма-пла чет-у пру-да. Я не знаю, почему она плачет.
Надо же, они меня не связали. Только заперли СВОЮ дверь, а окно зарешечено. Они ещё утверждают, что это мой дом. Да это вообще не Дом. Разве в Доме могут быть замки и решетки?
Встаю – и падаю, как тряпичная кукла. Доктор настоящий черный паук. Он обманывает доверчивую Бабушку. Он непонятно в каких отношениях с моими «сёстрами», но, скорее всего, и их обманул. Зачем он прячет свой золотой лорнет?
В конце концов, встаю на ноги и больше не падаю. Голова кружится как после вальса. Меня заперли в странной комнате с голым потолком. А стены исписаны. Наверное, узниками, которых держали тут до меня. Нет времени читать. Доктор прекрасно знает, когда кончается действие яда, он вот-вот явится сюда и сделает со мной что-то страшное. Нужно искать выход.
И тут я чуть не кричу от восторга. Нет, неужели они такие дураки?! Оставили открытой МОЮ дверь! Они, ясно, не считают её дверью, не верят, что через неё можно уйти, – а всё же если кто-то через неё уходит, тут же завешивают её черной тканью, чтоб он не вернулся и не утащил их за собой.
Надеюсь, когда уйду я, они тоже будут бояться моего возвращения.
Дверь открыта. Она поблескивает. И мне немного страшно. У меня не просто дырки в памяти. Это чудовищные дыры, они сожрали всё моё прошлое, всё, и только обглоданные обрывки – золотой лорнет, имя Ирма, ивы у пруда – остались мне, и я боюсь, что за дверью ещё хуже, чем здесь.
— Проснется с минуты на минуту, я думаю, — слышу голос Доктора. Он идет сюда, и я быстро прохожу через мою дверь, потому что Доктора боюсь больше всего на свете.
За дверью оказывается не комната, за дверью парк, золотое на зелёном. Снова прячусь – просто на всякий случай – и разглядываю листья клена, желтые, как звёзды, и грозди черных ягод на кустах. Я не знаю, что это за кусты, бузина, рябина или что-нибудь ещё, но думаю: надо, чтобы к ближайшему празднику Ирма сшила себе такое платье – зелёное, золотое и чёрное. Но потом вспоминаю – не успеет, ведь ближайший праздник сегодня. Только в честь чего? И почему Ирма плачет у пруда?
Кто-то идет. Я немного выглядываю. Это пара влюбленных. Девушка – та самая кудрявая блондинка. Имя и лицо её спутника я не помню. А может, и не знаю.
Они садятся на землю и начинают гладить друг друга. «Сарин, Сарин», — повторяет юноша. Похоже на магическое слово. Но, оказывается, это имя блондинки. Они ложатся на землю.
— Нет, Сарин, что ты себе думаешь? – говорю я и выхожу из кустов. – Разве можно лежать на земле? Простудишься!
Сарин встает и бежит обнять меня. Юноша кивает мне. Вот как, значит, мы знакомы.
— Я думала, ты не вернешься, — говорит Сарин.
— Ты рада меня видеть?
— Конечно, — она улыбается так искренне, хорошо. ТАМ она так не улыбалась.
— А где Ирма? – спрашиваю я.
Сарин пожимает плечами – «Я её не видела» — и уходит с юношей, а я ищу пруд.
Слышится шум. Какая-то возня. От дерева к дереву крадусь на цыпочках – так, будто собираюсь воровать в этом парке розы – а между тем этот парк принадлежит мне, знаю почти наверняка.
Вот и пруд. В таком пруду лягушки дохнут, сказала однажды Ирма, когда уронила в воду ножичек.
— Ещё один шаг – и я тебя прирежу! – доносится от пруда. Ирма. Такие высказывания в её духе. Меня всё сильнее разбирает любопытство. Выглядываю из-за ивы. Ирма. Выставила вперёд руку с ножом, не подпускает к себе какого-то типа с клыками. Он ухмыляется. Ввидит то, чего не видит Ирма и что вижу я.
— Ирма! – кричу я. – Ирма, сзади!
Но подлец Доктор уже схватил Ирму под локти.
— Попалась, птичка! – клыкастый тип бросается к ней. И кричит, взмахнув руками, — напоролся на ножичек Ирмы.
— Сынок, что случилось? – Доктор отпускает Ирму, чтобы поймать того, падающего.
— Ирма! – я подбегаю к ней, она обнимает меня за плечи, целует.
— Я знала, что ты вернешься, — говорит она. – Мне говорили, что тебя больше нет, но я ждала – и вот, ты со мной.
— Ирма, — говорю я, — ты убила его.
— Ну да, — говорит Ирма. – Это же Вульфи.
— Сын Доктора?
Доктор стоит на коленях возле убитого Вульфи.
— Почему ты называешь его Доктором? – спрашивает Ирма. Достает белый обшитый кружевом платочек и вытирает нож.
— А кто он? – говорю я.
— У тебя опять началось это? – Ирма прикладывает руку к моему лбу. – Опять больно?
— Нет. Только я не всех помню.
— А меня помнишь? – она гладит меня по голове.
— Тебя помню, а его нет. Кто он?
— С возвращением, — говорит «он», поднимаясь с колен. Он выпачкался в крови сына и выглядит жутко. – Вот уж кого не ожидал встретить – это тебя. Ну, как там, на том свете?
— Неплохо, — говорю я. – Жить можно.
— Ну так отправляйся туда снова! – кричит он и бросается на меня. Отскакиваю, Ирма толкает его, и он летит в пруд.
Убегаем, взявшись за руки.
— Мы куда? – спрашиваю я.
— К родителям, — говорит Ирма. – Как они обрадуются, мы ведь тебя похоронили!
Я хмурю брови. Не понимаю.
— Пустой гроб, — поясняет Ирма, тоже хмурясь. – Тебя искали… Сарин видела, что ты тонешь… Весь пруд обшарили…
— А меня там уже не было, — говорю я. Не помню того, о чем она рассказывает, но верю. Ирма не станет мне врать.
Стучим в дверь. Открывает красивая женщина. Она в золотом обруче и роскошном шелковом халате. Халат расшит розами. Женщина совсем не такая, как я и Ирма.
— Ты?! – говорит она. Её большие голубые глаза переполняются слезами. – Ты? Как… Откуда… — она обнимает меня, потом быстро отходит и падает на диван.
— Ей стало плохо от радости, — говорит Ирма. – Папа! Папа!
Папа выходит из левой двери. Увидев его, я хватаю Ирму за руку и кричу:
— Бежим!
— Что с тобой? Успокойся! – Ирма удивлена не меньше меня. – Это же Папа!
— Это Доктор! Опять он! – кричу я в припадке ужаса. Куда бежать, если враг проник в твой дом?
Они все держат меня, тормошат, целуют, уговаривают. Постепенно начинаю верить, что Папа – это не Доктор.
— Но они так похожи, — говорю я.
— Как это? – шепчет Мама Ирме. Мама боится, что у меня опять начнется истерика, и не хочет со мной спорить.
— Они вовсе не похожи, — говорит Ирма, крепко сжав мою руку. У Ирмы яркие гиацинтовые глаза. Они успокаивают меня.
— Господин Вульф высокий, черноволосый, с острой бородкой, — говорит Ирма. – А Папа? Низенький, с залысинами (Папа засмеялся смущенно, Мама поцеловала его), сутулится, ходит с палочкой. Видишь, ничего общего.
— Ирма, — говорю я, — ты с ума сошла. Что ты говоришь? Кого ты описываешь? Они же оба толстые, высокие, седоволосые, с пышными усами. И лорнет, золотой лорнет, — заканчиваю шепотом. Все смотрят так, словно я говорю бредовые вещи. Мама закрывает рот рукой и начинает всхлипывать.
— Болезнь вернулась, — говорит Папа.
— Ну и что? – сурово говорит Ирма. – Все болезни излечимы. Главное, что наша семья сейчас вся вместе.
— Да, да, — Мама усердно кивает и вытирает слезы пальцами.
— Возьми мой платок, — говорит Ирма. – О, я… я его потеряла…
— У меня есть, — говорит Мама. – Я просто о нем забыла…
— А где Сарин? – спрашивает Папа.
— Не знаю, я её не видела, — Ирма смотрит на меня. – А ты?
— Нет, — говорю я. Вру и даже знаю, почему. Боюсь Папу. Уж слишком он похож на Доктора.
— У меня для неё сюрприз, — говорит Папа. – Сегодня приезжает её жених.
— Какой ещё жених? – резко спрашивает Ирма. И Мама напряглась. Что-то тут не складно, ведь я знаю, что возлюбленный Сарин здесь, а Папа говорит – «приезжает»?
— Господин Блинкас – ты должна его помнить, мы с ним начинали вместе, – согласился поженить своего Хагиса с нашей Сарин. Объединим капиталы, — сообщает Папа Маме.
— Ну что ты такое говоришь? – Мама вся дрожит.
— А у Сарин вы спросили? – Ирма тоже недовольна.
— Что надо спросить у Сарин? – спрашивает Сарин, входя в комнату. Одна.
— Сарин, ты выходишь замуж за младшего Блинкаса. А ты, Ирма, за Вульфи Вульфа.
— Что-о? – говорит Сарин. Ирма молчит. Папа оглядывает всех.
— Вопросы излишни, — говорит он. – Господин Блинкас и Хагис скоро приедут. Я отправляюсь им навстречу. Сарин, надень другое платье, это всё измято. Ирма, ты бы не сидела дома, а поискала Вульфи. Думаю, он хочет тебя видеть. А ты не лей слёзы, дорогая, лучше приготовь ужин на восемь персон, устроим праздник.
Меня он забыл и вышел.
— Это ужас… Это ужас… — говорит Мама и уходит тоже, сжимая виски.
Остаемся втроем – я и мои сестры. Долго молчим.
— Что ты будешь делать с Хагисом? – спрашивает Ирма.
— Придумала, — говорит Сарин. – Нам с Абелем надо пожениться прямо сегодня. И тогда Хагис останется не у дел.
— Папа никогда не позволит, — говорю я.
— А мы не спросим, — говорит Ирма.
— Да, — говорит Сарин. – А ты иди в парк. Подыши свежим воздухом. Вечером гости накурят, ты же не переносишь запах дыма. Запасись кислородом.
Покорно иду в парк. Надо подумать, но не знаю, о чем. Мне не грозит насильная свадьба, мои руки никого не убили, лечить меня или запирать тоже никто не собирается, но я волнуюсь.
— День добрый, — слышу за спиной и подпрыгиваю, как от укуса.
— Простите великодушно, мы не хотели вас напугать, — говорит толстый седоволосый господин с пышными усами и приподнимает серую шляпу. – Блинкасы отец и сын к вашим услугам.
Во все глаза смотрю на него. Доктор. Его вкрадчивый голос, усы и шляпа. Только золотой лорнет он прячет. Все они прячут золотой лорнет и называются другими именами.
Доктор тянет ко мне руку. Прячу руки за спину.
— Охо-хо, — смеется он, ухая, как филин. – Строптивый характер, да, в отца, в отца. Отец-то где?
— Поехал вас встречать.
— Ах, так мы разминулись, — говорит он. – А матушка дома?
— Дома.
— Пойду поцелую ручку. Не ходи за мной, — говорит он Хагису, подмигивает мне и уходит в дом. Дышать становится легче, Хагиса я не боюсь.
— Ваша сестра Сарин такая же красивая, как вы? – спрашивает он.
— Где вы видите во мне красоту? – отвечаю я, ероша короткие волосы. – А Сарин любит другого и уже, наверно, стала его женой.
— Тем лучше для неё, — он вытирает потный лоб. – У вас в доме держат спиртное?
— Держат, — говорю я, хотя не имею об этом понятия.
Идем в дом. Хагис бросается к бару и дрожащими руками наливает себе чего-то коричневого. Звяк, звяк – стукается бутылка о стакан. С верхом.
— Я сегодня напьюсь, — говорит Хагис.
— Зачем?
— Не знаю, — отвечает он. – А почему вы спрашиваете?
— Мне вас жалко.
У него очень одинокие глаза. Такие были у меня когда-то.
— Вы прелесть, — говорит он. – Хорошо бы вы были счастливы. А я человек, разочарованный в жизни. Мой отец вчера съел мою мать. Я никогда не женюсь. Если приведу в дом девушку, отец и её съест. И я опять останусь один.
Беру его за руку. Тонкие длинные пальцы, нежные руки. Глажу их. Мне хочется их поцеловать в знак того, что я понимаю боль Хагиса. Но не решаюсь.
— Спасибо, — говорит он, словно угадав мои мысли.
Слышатся голоса сверху. По лестнице спускаются Мама и Блинкас. Они беседуют.
— … вовсе не грех, нет. Грешно лишь делать то, что не хочешь.
— Нет, ты отказываешься меня понимать! Я же говорю тебе…
— Я знаю, я понимаю… Она и похожа на меня, да, но речь идет о больших деньгах, и твой муж не должен узнать, чья она дочь…
— Но им нельзя жениться, это крово…
Тут они увидели нас.
— Я пойду полежу, устал с дороги, — говорит Блинкас и уходит наверх. Мама идет к нам. Она в бархатном зеленом платье. Руки сверкают бриллиантами.
— Приведи сестёр, — говорит она мне, а сама обращается к Хагису. – Что вам налить, мальчик мой?
— Ещё бренди, — говорит он.
Я выхожу в парк. Странно, почему мы живем посреди парка?
Сразу же натыкаюсь на Сарин. Она идет под руку со своим – как же его – Абель?
— Мы поженились, вот бумага, — говорит Сарин. – Я счастлива!
— Мама зовет тебя и Ирму, — говорю я.
— Идём, — говорит она Абелю, — я тайком проведу тебя наверх, в мою спальню, подождёшь и потом спустишься, я тебя представлю.
— Хорошо, — говорит он. Уходят.
Я ищу Ирму. Иду к пруду – и точно. Ирма плачет у пруда.
— Ты знаешь, — говорит она, — почему я плачу?
— Нет, — говорю я. – Расскажи.
— Господин Вульф предложил мне сделку. Я выхожу за него замуж. А он прячет тело Вульфи и никому не сообщает об убийстве.
— И ты согласилась? – Я не хочу, чтобы Ирма стала чья-то, хоть Доктора, хоть другого. Хочу, чтобы она, насколько можно, была только моя.
— Если он расскажет всем, что я убийца, меня посадят в тюрьму или даже казнят.
— Значит, ты согласилась? – повторяю я.
— Я сказала, что дам ответ за ужином. Что мне делать? – спрашивает она. На меня глядят два блестящих гиацинта. Так непривычно видеть Ирму растерянной.
— Давай убежим, — прошу я.
— Куда? Нас всюду найдут.
— В другой мир. Мы утонем в пруду – как будто утонем – и попадем в другой мир. Там есть Бабушка, она добрая, и Сарин, и …
— И? – спрашивает Ирма. – И кто?
— Он.
— Господин Вульф?
У меня начинает болеть голова.
— Не знаю, Ирма, — говорю я. – Он там Доктор, а тут – Вульф и Блинкас и Папа – все трое на его лицо.
— Но кто настоящий? – Ирма не очень верит мне, думает, это болезнь и я брежу.
— Настоящий Доктор тот, кто носит золотой лорнет, — шепчу я. – Это страшная тайна, Ирма. Если ты увидишь у кого-то из них золотой лорнет – знай, это и есть Доктор. Он хочет меня погубить.
— Вот вы где, — говорит Мама. – Я тебя зачем посылала? Позвать Ирму. А ты? Марш домой, вредные дети! Вас все ждут давно!
Мама нервничает.
Дома нас никто и не ждет. Блинкас спит наверху в комнате для гостей. Сарин принимает ванну. Господин Вульф надел сухой костюм и читает газету, развалившись в кресле. Хагис допивает бутылку. Мама привела нас и ушла на кухню, а Папа до сих пор не приехал.
Садимся с Ирмой на диван и молчим. Приходит Мама, в руках у неё бутылка, старая, пыльная.
— Коллекционное вино, ему почти сто лет, — говорит Мама. – Хагис, помогите вытащить пробку.
— Вот только допью, — говорит Хагис и цедит в рот последние капли бренди.
— А не хватит ли пить молодому человеку? – замечает из-за газеты господин Вульф.
— Я свою меру знаю, — говорит Хагис, орудуя штопором. – И вообще я сегодня напьюсь до смерти.
— Ну-ну, будущий зять, — говорит Мама нервно, — а как же ваша невеста, моя дочь Сарин? Вы напьётесь, а ей что?
— Ничего, она же вышла замуж за другого, — отвечает Хагис и хочет налить себе коллекционного вина.
— Что? – говорит Мама. Мы с Ирмой молчим, сцепив руки, а господин Вульф замечает:
— Да что вы слушаете пьяного?
— Нет, я спрошу у Сарин, — говорит Мама. – Ведь если так, то совсем всё по-другому. Хагис, не пейте пока, никто не пейте эту бутылку ни в коем случае, оставьте… к ужину!
Мама уходит.
Вдруг раздаётся выстрел.
— Бум! – смеется Хагис и пьёт вино прямо из горлышка.
— Стреляют? – господин Вульф удивлен.
— В парке запрещено охотиться, — говорит Ирма. – Кто это там?
Дверь открывается. Входит Папа с ружьём. Он несёт в руке узел, связанный из нашей зелёной бахромчатой скатерти.
— Я подъезжаю, смотрю – воришка из окна вылазит. Я крикнул – а он бежать. Я его и застрелил. Вот, отвоевал добро.
Папа высыпает из узла раскрытые шкатулки, деньги, подсвечники, столовое серебро и фотографию Ирмы в ракушечной рамке.
— Я сейчас приду, — говорит Ирма.
Она возвращается через минуту, хмурая, и шепчет мне:
— Это Абель.
— Кто?
— Абель, муж Сарин.
— Где? – не понимаю я.
— Воришка, которого убил Папа.
— Что вы там шепчетесь? – спрашивает господин Вульф. – Где больше двух – говорят вслух. Милая Ирма, вы не забыли, что должны сказать кое-что всем нам?
— Ещё не время, — говорит Ирма.
— Черт побери, — бормочет Хагис и падает. Звенят разбитые бутылки.
— Набрался, — морщится Папа. – Идем, надо же внести тело в дом.
Он и господин Вульф выходят. Вбегает Мама. Смотрит на Хагиса. Начинает плакать.
— Не плачьте, бесценная моя, — говорит Блинкас. Зевая, он спускается по лестнице и трёт глаза. – Часок-другой поваляется и придёт в себя. Дома он каждый день проделывает подобные фокусы.
Мама качает головой, как будто ей одной известна страшная тайна.
— Надо убрать осколки, — говорит Ирма. Приносит веник и совок, начинает подметать.
Папа и господин Вульф, пыхтя и сопя, втаскивают тело Абеля и кидают на пол. Спускается со второго этажа Сарин в вишнёво-розовом платье, в руках её бумага.
— Напился твой женишок, — говорит ей Папа. – А я вора подстрелил.
— Папа, он мне не жених, я вышла замуж за другого, — говорит Сарин, подходя поглядеть на вора. Ахает.
— Да, вот полюбуйся, взял даже твой жемчуг и карточку Ирмы, — говорит Папа. – А что ты там насчёт жениха?
— Нет, ничего, — говорит Сарин, комкает бумагу и швыряет в камин. – А что с этим?
Хагис как упал, так и лежит на спине, раскинув руки. Сарин подходит, присаживается на корточки, гладит Хагиса по лбу и удивлённо сообщает:
— Он же мертвый!
— Допился, — говорит господин Вульф.
Папа и Блинкас подбегают к Хагису, начинают его ворочать, слушать сердце. Ирма уносит совок с осколками.
— Совсем умер, — говорит Блинкас.
— Только коллекционное вино разбил, — говорит господин Вульф. – Ни себе, ни людям.
— Коллекционное? – удивляется Папа. – Нет у меня вина старше трех лет. Только бутылка старинная есть, почти столетней давности, я в ней отраву для грызунов держу…
Мама меняется в лице и тихо выходит. Возвращается Ирма и снова садится со мной.
— Наверно, мы не сможем ужинать в этой комнате, раз здесь два трупа? – говорит Папа.
— Можно накрыть на веранде, — говорит Мама. Она входит с тряпкой и начинает мыть ковер, на который Хагис, падая, разлил вино.
— Я проголодался, — говорит Блинкас. – Давайте я буду носить стулья на веранду, чтоб было быстрее.
— Помоги ему, — говорит мне Мама.
— Нет, нет, — говорит Блинкас. – Ребенок слабенький, худенький, кожа да кости. Пусть посидит с сестричкой. Мне Сарин поможет, да, дочка?
— Сарин, не ходи с ним! – говорит Ирма, но Сарин уходит.
— Ирма, мы убежим? – спрашиваю я.
— Не знаю, — говорит она. – Не знаю.
Ужин проходит в полном молчании. За столом всего пять человек: я, Ирма, родители и господин Вульф. Блинкас и Сарин исчезли, но почему-то никого это не волнует.
Блинкас приходит, когда уже допит кофе. На его сером костюме бурые пятна.
— А где Сарин? – спрашиваю я.
— Не знаю, не знаю, — улыбается он и громко рыгает. – Прощения просим.
— Что у вас с одеждой? – спрашивает Ирма.
— В темноте о дерево ударился, кровь носом пошла, — говорит он. – Нет, я не голоден, — отвечает Маме. – А кофе выпью.
— Ирма, — говорит господин Вульф. – Пора.
Ирма встаёт.
— Мама, Папа. Господин Вульф сделал мне предложение, и я дала своё согласие.
— Нет! – кричу я.
— Да? – с интересом говорит Папа, а Мама ничего не говорит, она смотрит перед собой, на огонь свечи.
Ирма подходит к господину Вульфу, садится к нему на колени. Он начинает её сжимать и целовать. Руки Ирмы гладят его. Вдруг Ирма вскакивает и отбегает.
— Вот он! Вот! – кричит она и машет рукой. В руке золотой лорнет.
Рычат и одновременно вскакивают из-за стола господин Вульф, Блинкас и Папа.
— Отдай! – кричат они Ирме и тянут к ней руки. Ирма убегает в тёмный парк. Они бегут за ней.
— Нет счастья тем, кто здесь живёт, — говорит Мама. – Ты как хочешь, а я ухожу прочь.
И как была, в вечернем платье, в бриллиантах, идёт по дорожке, садится в папин автомобиль и уезжает.
Я сижу и смотрю, как оплывают свечи. Из парка доносятся неясные звуки. Страшно, но уйти никуда не могу. Я жду Ирму.
Сижу всю ночь. Рассвет будит меня. Встаю и не знаю, куда идти. В доме два мертвеца, в парке – возможно, ещё больше. Но я иду в парк.
Там кто-то движется.
Это Ирма.
Она голая до пояса, платье висит обрывками.
Она не плачет.
— Я победила, — говорит она.
Пытаюсь прикрыть её обрывками платья, глажу её.
— Оставь, — просит она. – Я грязная.
— Кто это сделал? – мой голос дрожит, но мне плевать.
— Кто это сделал, — говорит Ирма. – Они все на одно лицо, твоя правда. Они сделали это со мной, а потом перегрызли друг другу глотки.
— А золотой лорнет? – говорю я.
Ирма дает его мне. Ломаю его, ломаю на два колечка, а ручку выбрасываю.
— Одно колечко тебе, одно мне, — говорю я и надеваю Ирме на палец золотой ободок.
— Но я, — говорит Ирма.
— Мне неважно.
Мы целуемся и идем к пруду.
— Знаешь, — говорит Ирма, — я видела Сарин. То, что осталось от Сарин. Он съел её… — она хотела назвать части тела, но осеклась.
— А Мама уехала, — вспоминаю я.
— Ну и молодец, — говорит Ирма. – А мы сейчас утопимся, да?
— Да, — говорю я, и мы топимся.
Я лежу с закрытыми глазами. Страшно их открыть. Смогла ли Ирма пройти вместе со мной? Лежу и слушаю своё сердце: тук-тук, тук-тук, тук-тук, тук-тук. На-дне глу-бо ко-го пру-да мыс-ир мой-вме сте-на все-гда.
Значит, мы утонули? Остались там? Но кто тогда я? И кто держит меня за руку, тихонько поглаживая? Открываю глаза. Я лежу в той самой комнате с исписанными стенами, но на окне больше нет решетки, да и стены – узнаю почерк – исписаны моей рукой. На постели сидит Ирма в черном платье.
— Ирма, — зову я.
Она вздрагивает и смотрит на меня. Мне становится холодно – её гиацинтовые глаза погасли, теперь они темно-карие.
— Ирма.
— Я не Ирма, я Нина, — устало повторяет она. – Ни-на.
— Ир-ма, — говорю я. — Я знаю, после всего, что они с тобой сделали, ты хочешь всё забыть, но ты же Ирма!
— Со мной? – переспрашивает она. – Со мной?
Гладит мои волосы, щеки.
— Бедный малыш, — говорит она. – Бедный ребенок. Тебе кажется, что всё это было не с тобой, а со мной…
Хмурю брови. Не понимаю.
— Я понимаю, — говорит Ирма. – Твоя психика пытается защититься, забыть тот кошмар… Ты переносишь страшные события в другой мир, на других людей. А близких не узнаешь…
Открывается дверь.
— Нет! – кричу я. – Нет, Ирма, ты же говорила, что они все мертвы!
Доктор становится рядом с Ирмой, обнимает её за плечи. Он и Ирма – они смотрят на меня с жалостью, я чувствую это.
— Ирма, — говорю я, — он же сделал тебе больно…
— Ты так это называешь, — говорит она. – Но пойми, все старшие сестры рано или поздно выходят замуж.
— Но Ирма, — я кривлю лицо, чтобы она, а главное он, не заметили, как дергаются мои губы. – Ирма, вспомни, мы же надели друг другу золотые кольца, вспомни, мы разломали лорнет…
— Когда ты перестанешь насмехаться над моими очками, — улыбается Доктор, и его улыбка насквозь фальшивая. – Чем тебе не нравятся мои очки? И зеркало, зачем нужно было разбивать зеркало, а?
— Это дверь, — шепчу я.
Они смеются. Доктор достает из жилетки золотой лорнет – целый и невредимый – и через него глядит на меня.
— Ну что ж, состояние стабилизировалось. Думаю, припадков больше не будет, — говорит он. – Нина, идем.
— Я люблю тебя, — говорю я. Даже не называю её Ирмой, иду на уступку, лишь бы она осталась. Но она встает, оправляет платье. На неё вдруг попадает солнечный луч из окна, и я вижу – я понимаю – что я и моя Ирма остались там, на дне пруда, в котором дохнут лягушки. Глупо было думать, что мы выживем.
— Мы умерли, — говорю я. – Мы просто тени, пустые коконы, шелуха. Мы умерли из-за него!
Оказалось, я кричу. Ненавижу его. Ирма смотрит на меня странно – как на некрасивое животное. Я вижу – она перестала жалеть меня – и начинает бояться.
— Опять, опять! – говорит она, плохо сдерживая злые слёзы. Ей жаль уже только себя. – Нет, я не могу больше, я этого не вынесу!
— Успокойся, Нина, — говорит Доктор. – Подожди меня за дверью.
— Ирма, не уходи! – кричу я. – Не оставляй меня с ним, он меня убьёт!
Ирма затыкает уши и выбегает из комнаты. А мне нельзя, меня на этот раз привязали. Дергаюсь, как муха в паутине.
Доктор гремит железной коробкой, и через минуту игла жалит меня ядом.
— Сейчас ты уснёшь, — говорит Доктор, — а когда проснешься, подумай о своём поведении. Будешь и дальше изводить сестру – не позволю вам видеться.
Уходит. Я засыпаю и знаю, что уже не проснусь.