***
Полнолуние в шутку, без лишнего напряжения усмирило ветер. Луна тихо вымолвила: «Я с вами…».
«И я с тобой» — шепчу ей, от скуки свешивая ноги из окна и пугая нелепым видом случайных прохожих. Ночная сорочка спадает с плеч и мягко струится по телу, скользя, словно шелк по зеркалу. Появившиеся из ниоткуда мысли тихо шумят подобно далекому водопаду, слетают с городской башни, и, обгоняя звук музыкальной шкатулки, лениво вкручиваются яркой лампочкой в цоколь подсознания. «Если Луна манит, она – мания…», «Засеребрилась нить света, заплетаясь в узор бабочки…», «Многие лета звездному небу…» «Кто оборвал бабочке крылья, создавая паутину?». Последняя мысль заставляет очнуться от скуки. Песчаная буря протеста чертит на побережье восприятия вопросы:
Желтый каравай – отраженный вкус или беспредельный искус?
Ты убываешь, или съедаешь самое себя?
Мягкие складки твоего одеяния рождают точки или запятые?
Если Солнцу ты – зеркало, кому ты – лекало?
— Тшшшш! Помолчи, не паникуй. Закрой глаза… Я включаю в тебе Луну, — слышится чей-то тихий голос.
На секунду исчезает лунный свет, погружая меня в темноту и заставляя искать в этой черноте какие-нибудь знаки, а затем, будто в кинотеатре, включается обтюратор кинопроектора…
… Давным-давно на темном диске первобытного неба кто-то прописью начертал имена звезд, каждая из которых, получив свое звучание, заиграла во вселенском оркестре. От этой музыки ожили краски, и Маэстро, обмакнув в них свою дирижерскую палочку, разбрызгал цветную влагу по еще пустому зрительному залу. Вначале появился партер, затем балконы и галерка. Вскоре в первом ряду партера родилась девочка – первый зритель. Звезды окрестили ее Селеной. Она, словно завороженная, слушала первую в своей жизни музыку, ничего не понимая. Маэстро раскрасил белой краской сцену, и в этом цвете проявились бесплотные фигуры. Так возник балет. Селена восторженно постигала замысловатые па, пытаясь их повторить. Вот она ложится на прохладный пол, подтягивая ноги к подбородку и застывая на несколько секунд, затем резко выгибается и толчками устремляется вперед, быстро скользя по полу. Вот она на своем пути сметает кресла, но больно бьется об одно из них головой и… кричит. Первый крик не останавливает мелодию оркестра — он становится ее составляющей, и теперь музыка звучит по-настоящему полноценно. Селена вопит от боли, впуская в свои легкие первый воздух, и отбрасывает темную тень между рядами партера. Тень оживает, танцуя невпопад, густым низким голосом напевая свое имя: Лиииилиииит… Маэстро заставляет оркестр умолкнуть, глядя в недоумении то на Селену, то на Лилит, а затем решительно поднимает дирижерскую палочку и брызгает в оркестровую яму алую краску, рождая ударные инструменты. Девочки устремляются к балетной труппе, падают, но поднимаются и снова бегут, срывая на ходу шифоновые занавеси, обрамлявшие сцену и, пеленая ими себя, становятся друг против друга. Селена танцует мягко, плавно, превращая свои телодвижения в легкий шум моря, шепот ветра, пение соловья, а Лилит неистово скачет вокруг нее, разрывая точеной фигуркой воздух сцены, имитируя гул взорвавшегося вулкана, грохот камнепада и крик «Ахтунг!». Маэстро взмахивает дирижерской палочкой, желая добавить новых красок, и… внезапно на сцене возникает мрачная фигура. Это Черный Бригадир. Он вращается вокруг собственной оси, а затем в мастерском прыжке, приближается к девочкам, подхватывая их обеих на руки и сажая себе на плечи. Селена сопротивляется, и ее пляска протеста становится кульминационным моментом балета. Лилит громко хохочет, наблюдая за ней, а Черный Бригадир тем временем пытается поймать Селену, которая все же спрыгивает с его плеча и под музыку плачущей скрипки увертывается от черной мускулистой руки. Взбешенный мрачный танцор срывает со своего плеча Лилит, и, бросая ее на пол, ложится сверху. Она бесстыдно смотрит на него, даже не пытаясь вырваться, а он, под глухой ропот барабанов, давит на Лилит всей своей тяжестью, подчиняя ее своими пожизненно плотными объятиями и превращая в безропотную рабыню. Селена в страхе устремляется в зрительный зал, складывая руки для молитвы, и… взлетает. Ее сопровождают голоса свирели и фортепиано, к ним присоединяется арфа, и под эту музыку девочка летит далеко-далеко, оставляя за собой легкий белый вихрь. Маэстро взмахивает дирижерской палочкой и в руке Селены появляется факел, который ярко светит в темноту ночи, освещая пока еще пустой небосвод. От этого яркого света звезды щурятся, а затем оставляют оркестровую яму, устремляясь за девочкой. Селена летит, даря свою улыбку миру, а Маэстро произносит нараспев ей вслед: «Всеелееннааяя». Лилит застывает, словно истукан, глядя с непониманием на Черного Бригадира, а тот хмурится и, заворачивая ее в свой темный бархатный плащ, превращается в плотный, расшитый черным бисером занавес. Маэстро поворачивается к пустому залу, кланяется невидимым зрителям и уходит. Занавес опускается. Нет бурных аплодисментов, нет громких криков «Браво!» и «Бис!»… Тишина…
***
— Что это было? — шепчу я, открывая глаза и разглядывая желтый диск Луны на ночном небе.
— Великая Работа! – слышится чей-то голос.
— Какая она Великая! Некачественная работа! Маэстро неосмотрительно разбрызгал краски. Зачем он погубил Лилит?
— Маэстро импровизировал из подручного материала, но он не творил Новое.
— Жаль Лилит, если бы не Черный Бригадир… Почему, почему Маэстро не остановился?
— Тшшш. Помолчи, не паникуй… Мудрость – это цветок, из которого пчела делает мед, а паук – яд. Каждый — согласно своей природе…
— Где-то я слышала это изречение…
— Я тоже не творю новое, а подбираю для тебя объяснения, как ты подбираешь себе платье в магазине — в тон туфелькам и сумочке.
— Но я не всегда подбираю платье в тон… Иногда покупаю то, которое мне просто нравится, даже если у меня нет к нему сумочки и туфель.
— Их всегда можно купить в тон платью, но не всегда можно выбрать платье в тон уже имеющимся туфелькам и сумочке.
— Ну и что из этого следует?
— Ничего. Это похоже на игру в бильярд. В лузу может попасть черный и белый шары. Иногда оба.
— А при чем здесь шары?
— Всего лишь иллюстрация вероятности попадания в твой тон. Ну, например, я говорю:
Есть некий час, в ночи всемирного молчанья,
И в оный час явлений и чудес
Живая колесница мирозданья
Открыто катится в святилище небес…
— Нечего сказать, удивил. Это же Тютчев…
— Ну да… Книга его стихов лежит на тумбочке у твоей кровати. Получила ответ?
— Не понимаю, почему ты говоришь его стихами?
— Что здесь непонятного? Я могу рассуждать теми словами, предложениями и, наконец, категориями, которые ты выбираешь и которыми себя заполняешь.
— В этом и состоит вероятность твоего попадания в тон моей душе?
— Почти стопроцентная вероятность. Образно говоря, я всего лишь обращаю твое внимание на платье, которое тебе давно нравится, но ты должна купить его на свои кровно заработанные деньги, обязательно подобрав к нему необходимые и подходящие только тебе аксессуары.
— Но чтобы купить платье и все остальное, надо заработать немалые деньги!
— Конечно! И вот тут появляется Маэстро или… Черный Бригадир, предлагая самую разную работу. Ты трудишься — он платит. Либо ты отдаешь ему взамен что-нибудь ценное. Без этого новой одежды не купить. За все надо платить, особенно за то, что слишком нравится.
— Получается, Селена заплатила за свободу пожизненным рабством своей тени… И все-таки, чем закончилась эта история?
— Беспамятство, как Атлас, давит сушу…
— Если ты не можешь вспомнить конец рассказа, зачем его начинать и говорить загадками?
— Не я, а ты не можешь вспомнить, чем заканчивается история. И это ты думаешь, что я говорю загадками, хотя тебе знакомы слова:
Природа – Сфинкс. И тем она верней
Своим искусом губит человека,
Что, может статься, никакой от века
Загадки нет и не было у ней…
— Мне всегда были непонятны эти строки. Если у природы никогда не было загадки, чем она искушает человека?
— Она искушает многообразием своих форм и образов. Именно ими так любят играть люди, хотя такая игра – всего лишь заполнение пустот времени. Все это ты хорошо знаешь.
— А какова твоя роль в игре?
— Мне дана способность помочь человечеству оплодотворить эти пустоты. Вот ты сидела на подоконнике и скучала, наблюдая за Луной, а я трудился, предоставляя твоему разуму возможность отвлечься от скуки.
— Ну и чем же я должна теперь платить за твой труд?
— Люди всегда платят мне одной монетой – временем, а я взамен помогаю им играть их собственным воображением, если оно у них есть, конечно. Ты, например, была так поглощена балетом, что не заметила, куда исчезли пять часов твоего времени. Да тебе оно и не к чему. Зачем считать каждую секунду? Разве ты — счетовод?
— А ты?
— Тебе все равно не понять, кто я.
— Кто бы ты ни был, по-моему, твой труд имеет слишком высокую цену! Шутка ли – оплата временем.
— Я всего лишь по-настоящему ценю свою работу, а еще — люблю людей. Ведь вам изначально дано немного — «…бродить без дела и без цели…», однако позволительно «…ненароком, на лету, набресть на свежий дух синели или на светлую мечту…».
— Дааа… А вот я не знаю, на что сегодня «набрела»…
— Ты… тебе удалось приблизиться к своей давней мечте…
— И о чем, по-твоему, я мечтаю?
— «…Селена сопротивляется, и ее пляска протеста становится кульминационным моментом балета…»
— Хм, любопытно… А у тебя есть мечта?
— Моя мечта пока не достижима – я все время работаю.
— В таком случае, о чем ты мечтаешь во время работы?
— «…Маэстро поворачивается к пустому залу, кланяется невидимым зрителям и уходит. Занавес опускается. Нет бурных аплодисментов, нет громких криков «Браво!» и «Бис!»… Тишина…»
