Рекомендации к прочтению.
Рассказ-хамелеон. В зависимости от вашего желания может быть грустным и трагичным, может быть жизнеутверждающим, веселым. Если вас устроил бы первый вариант, читайте рассказ под медленную, грустную музыку, если второй — под веселую, бодрую, отчасти даже детскую.
Удачи. Автор.

Весеннее озарение (Башня Прозрения)

Отраженья иного
Населяют сад. Не войти ли?
— Скорее, — пропела птица, — найди их, найди их
За поворотом. В первую дверь
В первый наш мир войти ли, доверясь
Песне дрозда? В первый наш мир.
Там они, величавые и незримые,
Воздушно ступали по мертвым листьям
В осеннем тепле сквозь звенящий воздух,
И птица звала, как будто в ответ
Неслышимой музыке, скрытой в кустах,
И взгляды невидимых пересекались,
Ибо розы смотрели навстречу взглядам.
У них в гостях мы были хозяева
И двигались с ними в условленном ритме
Пустынной аллеей взглянуть на пустой
Пруд, окруженный кустами букса.
Сух водоем, сух бетон, порыжел по краям,
А ведь он был наполнен водою солнца,
И кротко, кротко вздымался лотос,
И сверкала вода, напоенная солнцем света,
И они были сзади нас и отражались в воде.
Но надвинулась туча, и пруд опустел.
— Спеши, — пела птица, — в кустарнике прячутся дети,
Затаив дыхание вместе со смехом.
— Спеши, спеши, — говорила птица, — ведь людям
Труднее всего, когда жизнь реальна.

Томас Стернс Элиот

Ранним весенним утром господин Эжен Друэ вышел из дома № 1/1 по улице Маленькой Зеленой Гусеницы и неторопливым, мерным шагом направился по залитому солнцем проспекту Толстой Пчелы. Еле заметная улыбка блуждала у его глаз, останавливаясь временами в тихой задумчивости у переносицы, словно забываясь, но потом снова вспархивала, как маленькая птица, и кружила вокруг чистой, ясной, озаренной утренним светом водной глади.
Друэ шел немного откинувшись назад, оглядывая белоснежное свежее небо, при этом водил лицом, пытаясь зарыться в пушистую теплую подушку со свежевыстиранной наволочкой. Миллионы солнечных лучей острыми, как иголки, стержнями мягко входили через глаза внутрь головы, в самую мякоть. Озарение. Хор нестройных звуков всколыхнул ушные молоточки, и они, как потревоженный маятник, застучали, глухой их бой гулко отдавался в самых недрах темной, далекой, таинственной оркестровой ямы. Тысячи видений и духов закружились, заметались, странно изгибаясь в своем диком танце. И все это сонмище видимого, слышимого клокотало и бурлило, готовилось вырваться наружу: бесплотное хотело плоти, бездушное хотело духа.
Вскоре глаза Друэ наполнились влагой, от ослепляющей белизны он уже ничего не смог различить в окружающем пространстве, зажмурил глаза, открыл: замигали полосы света, причудливые, меняющиеся, рассыпающиеся, как в калейдоскопе, фигуры, огни, фиалки, бусины…
Друэ резко опустил голову вниз и раскрыл глаза. Тьма поглотила его. Тонкая боль расколола череп, и острой пронзительной молнией ударило в затылок. Выстрел. Друэ резко дернулся, зажмурился, присел, лицо его подернулось от боли, к счастью, мгновенной, тут же прошедшей…
Все успокоилось. Маленькая птица опять вспорхнула над серым, чуть замутившимся озером, но уже робко, чуть заметно, совсем скромно.
Так Друэ просек проспект Вкусной Ватрушки и вышел на Застенчивый бульвар, скрывавшийся в тени деревьев по обеим сторонам. С раннего утра обычно заполненный народом, бульвар почему-то пустовал, но шум деревьев, клонившихся от ветра то в одну, то в другую сторону, создавал иллюзию бурлящей вокруг жизни, и Друэ совсем не чувствовал одиночества, однако серый туман уже потихоньку проникал сквозь виски и застилал мягкую мозговую кучку; во рту появился слегка горьковатый привкус.
Ха,- сам себе усмехнулся Друэ (то есть выпустил большую черную птицу, которая, пролетая над озером, окончательно спугнула маленькую птицу так, что та больше не появилась).
Между тем Друэ проходил уже вдоль улицы Тонкого Белого Лютика. По обе стороны виднелись торцы небольших пятиэтажных домов, между которыми располагались дворы с детскими площадками, развешенное для просушки белье колыхалось от ветра, пели птицы. Друэ вспомнил свое детство. Свой маленький уютный дворик. Благодаря большим ветвистым деревьям там было прохладно и тихо. Вспомнил, как он с ребятами любил забираться на них, накрывать ближайшие к земле ветки покрывалами и строить там себе опасные жилища. Вспомнил детскую площадку, большую железную красного цвета паутинку, по которой они с ребятами любили лазать. А однажды… — тут Друэ нахмурился и прижал ладонь ко лбу – однажды он сделал неловкий кувырок, повис на самой верхушке паутинки с вывернутыми руками. Удачно спрыгнуть было нельзя, и он упал… Дальше ничего не вспомнить. Только то утро, в больнице… Он был с перебинтованной головой и уже взрослый.
Переулок Доброй Улитки, дом 2 – прочел Друэ вывеску на ближайшем здании.
Ветер стих, всюду царили тишина и покой, только откуда-то слева доносилось неровное постукивание.
Друэ шагал не спеша, странно наклонившись вперед и сильно сгибая в коленях ноги. Такое чувство, будто что-то мешало его продвижению вперед. Друэ не обращал на это внимания, ибо знал, что если идти все время прямо вперед – что-то мешать ДОЛЖНО, а вот назад тебя подгоняют, — как раз это не нравилось Друэ, так как он не любил плясать под чью бы то ни было дудку. Хотя вообще плясать Друэ очень любил. Просто сказать, что он был выдающимся танцором – ничего не сказать. Друэ был танцующим человеком. Вот это ближе. При таком обороте своей мысли Друэ усмехнулся (опять выпустил черную птицу, но пугать ей уже было некого – маленькая птица давно сдохла – разве только самого Друэ).
Но Друэ был не робкого десятка. Скорее, он был отчаянным человеком. То есть тем, который отчаян… – от – чая… Друэ мрачно усмехнулся (выпустил огромную черную птицу). Вот опять, это слово. Черт! Друэ плюнул. Большая густая капля упала на серый асфальт проезда Вредной Лошади. Друэ резко остановился и судорожно принялся растирать ее по плоскости асфальта – не хотел нарушать гармонии серого полотна.
Да вообще сейчас он чувствовал себя раздраженным. Серый туман, который вначале прогулки только начинал проникать сквозь виски в мягкую внутренность головы, уже почти что заполнил большинство черепного пространства, свободного от внутренних органов. Теперь Друэ это уже знал и, неожиданно сорвавшись с места, побежал, чтобы выветрить из себя едкий вонючий дым.
Сколько бежал Друэ — неизвестно, но бежал бы еще дольше, если бы не уперся в большие железные ворота. Глаза Друэ удивленно расширились, он огляделся. По обе стороны его дороги тянулись линии каких-то гаражей, бойлеров. На одном из них значилось Светлой Радуги тупик.
Друэ пристально рассматривал вставшие перед ним глухо запертые ворота. В самом углу располагался электрический звонок и над ним вывеска: экскурсии с 10.00 до 18.00.
Друэ посмотрел на часы. Боже, какие часы, их же и не было. Он, видимо, забыл их на туалетном столике. Так торопился. Время по солнцу определить трудно, все небо обложило плотным слоем туч, вот-вот хлынет дождь. Друэ позвонил. Через некоторое время ворота распахнулись, пропустив Друэ, и глухо закрылись за ним…………………………………………………………………..

Ну, прямо как в фильмах ужасов, — подумал Друэ и тут же увидел рядом с собой очень даже нестрашного на вид улыбающегося человека. Знаю тебя, ты – Коин. Видел уже раньше. Они вроде бы здороваются, может, даже задают друг другу вопросы, которые требует сложившаяся непростая ситуация. Коин проводит Друэ вперед, к мраморному парапету, призванному отгородить стоящего на площадке башни человека от полного погружения в громаду открывающейся местности.
А, понял, это смотровая площадка. Красивый вид. Под нами лежит весь город. А где-то здесь мой дом. Друэ побежал через круглую площадку у другой стороне башни. Да вот. Прямо под нами. Оказывается он рядом, почти примыкает к башне. Странно, да? Ведь я шел все время прямо. Никуда не сворачивал. Не удивляйся, что так все получилось, как я не удивляюсь. Я не ребенок, я знаю, что бывает, когда идешь все время прямо. Всегда приходишь наверх. На этой башне очень уютно, красиво. Здесь свобода. Друэ потянулся.
Смотри, Коин, я стою у самого обрыва. Да нет. Я совсем не боюсь высоты. Нисколько. У тех, кто боится, высота вызывает только одну мысль – каково будет падение. А я давно не ребенок и знаю, что падение – это начало полета. Знаешь, Коин, в детстве у меня был случай, когда я упал с высоты, правда, небольшой. Но даже и такое падение послужило началом моего полета. А раньше я никогда не летал.
Ну что, Коин. Вот и настал момент, когда я должен все честно сказать. Да… Это будет трудно, ведь так мало сам себя знаю. С чего же мне начинать? Друэ привалился на парапет, обхватил голову руками. Ну, хватит уже описывать свои движения, я могу вообще не двигаться. Не надо мешать мне сосредотачиваться. Хорошо, тогда я не буду больше говорить о движениях.
Послушай, Коин. Я люблю людей. Правда, люблю их, очень. И самого последнего люблю. Я не знаю, откуда у меня такой дар. Странно, правда? Вообще, не знаю. Возможно, я люблю их потому, что никогда не смогу с ними сблизиться. А я этого не смогу. Очень хочу. Но не смогу. Я их боюсь. Ты бы знал, как я их боюсь. Боюсь говорить с ними, боюсь быть видимым ими. Знаешь, я пробовал… Ну, пробовал быть с ними. Много пытался. Но это было невыносимо трудно. Нет, не потому, что я их не понимаю. Я понимаю их очень. Оттого-то люблю. Просто не понимаю того, что они говорят. Ну да. Это, наверное, из-за моей головы. Я понимаю их, и когда они говорят со мной, хочу ответить. Но я не знаю, что они говорят мне. Не знаю, что мне нужно ответить. Я бы вечно смотрел на них и улыбался. Но нет. С ними надо говорить. Иначе они не будут любить тебя. Но это мне безразлично. Я боюсь лишь одного: они будут смеяться. Их смех. Все дело в нем. Я люблю их смех, это так прекрасно. Но просто, когда они смеются надо мной, я не знаю, что мне делать и чувствую себя глупо. Глупо. А ведь я не глупый. Не такой, и поэтому, когда они смеются надо мной, я медленно умираю. Медленно, понимаешь? Это больно и страшно. Ну почему мне нельзя просто быть с ними, смотреть на них, иногда обнимать и брать за руку? Но они всегда ждут от меня каких-то движений и слов, я пытаюсь, пытаюсь делать и говорить… Э-эх. Ладно. Просто все не то, все не то. Не могу я выдержать такого насилия. Прочел недавно у одного писателя сравнение себя с куском мяса, разрезанного и распростертого на полу, и собачья лапа медленно пододвигает один из этих кусков к себе в угол. Ты чувствуешь, Коин? Ведь это ад. Ты чувствуешь это так, как это я чувствую?
Знаешь, Коин. Мне трудно. Столько всего было, есть и будет. И трудно мне все это нести. Весь мир. Это не несчастье, не горе. Просто вот так вот… Такие дела.
Эта башня. И весь мир под ногами. Или Вселенная, может быть? Все здесь. Все. Я ведь не плачу. Не плачу. Просто хорошо мне здесь. Ты знаешь, Коин, я люблю этот мир. Люблю. Он такой детский. Он такой родной. И я счастлив, Коин. Я счастлив. Мне трудно… Ну… трудно все выразить. Не смотри вниз. Не смотри вниз, Коин. Ибо тебе туда захочется.
Знаешь, Коин… видишь там на горе, что грозно стоит перед нами, огромную стаю черных птиц? Это мои усмешки. Они черные, злые, ужасные. Они меня ждут. Эти отродья ждут моего полета, чтобы жадно наброситься на то кровавое месиво, что буду представлять собой я внизу. Но они не знают. Они не знают, совершу ли я свой последний полет. Нужен ли мне этот полет? Полет живет во мне. С того самого случая, про который я рассказал тебе, Коин. Конечно, это вызвало небольшие осложнения: внезапные мучительные боли в затылке, провалы в памяти, озарения и многое другое. Но в моем случае это идет мне на пользу: если бы не это, что бы заставило меня сейчас не оставить этот безумный и великий в своем безумии, чудесный, мучительно-страдающий и прекрасный в своем страдании, благословенный на веки вечные мир?

Поезд тронулся, исчез, как длинная раздвижная дверь, и за тополями по ту сторону рельсов открылась такая громада местности, что дух захватывало. Был ли то темный просвет, или то был лес, был ли это пруд или дом, где люди уже спали, была ли то колокольня или овраг между холмами – никто не осмелился бы туда сунуться, но кто бы смог удержаться?
Люблю Тебя. Люблю Тебя-а-а-аа-ааа-ааааа-аааааааа-ааааааааааааа-ааааааааааааа-ааааааааааааааааааааа…………………………….

Покой в земле нашедших покой,
Питающих поле. В извечном ритме,
Ритме танца и ритме жизни,
Ритме года и звездного неба,
Ритме удоев и урожаев,
Ритме соития мужа с женой
И случки животных. В извечном ритме
Башмаки поднимаются и опускаются.
Еды и питья. Смрада и смерти.

Восход прорезается, новый день
Готовит жару и молчанье. На взморье рассветный ветер,
Скользя, морщит волны. Я здесь
Или там, или где-то еще. В моем начале.
Томас Стернс Элиот

Весеннее озарение (Башня Прозрения)

Отраженья иного
Населяют сад. Не войти ли?
— Скорее, — пропела птица, — найди их, найди их
За поворотом. В первую дверь
В первый наш мир войти ли, доверясь
Песне дрозда? В первый наш мир.
Там они, величавые и незримые,
Воздушно ступали по мертвым листьям
В осеннем тепле сквозь звенящий воздух,
И птица звала, как будто в ответ
Неслышимой музыке, скрытой в кустах,
И взгляды невидимых пересекались,
Ибо розы смотрели навстречу взглядам.
У них в гостях мы были хозяева
И двигались с ними в условленном ритме
Пустынной аллеей взглянуть на пустой
Пруд, окруженный кустами букса.
Сух водоем, сух бетон, порыжел по краям,
А ведь он был наполнен водою солнца,
И кротко, кротко вздымался лотос,
И сверкала вода, напоенная солнцем света,
И они были сзади нас и отражались в воде.
Но надвинулась туча, и пруд опустел.
— Спеши, — пела птица, — в кустарнике прячутся дети,
Затаив дыхание вместе со смехом.
— Спеши, спеши, — говорила птица, — ведь людям
Труднее всего, когда жизнь реальна.

Томас Стернс Элиот

Ранним весенним утром господин Эжен Друэ вышел из дома № 1/1 по улице Маленькой Зеленой Гусеницы и неторопливым, мерным шагом направился по залитому солнцем проспекту Толстой Пчелы. Еле заметная улыбка блуждала у его глаз, останавливаясь временами в тихой задумчивости у переносицы, словно забываясь, но потом снова вспархивала, как маленькая птица, и кружила вокруг чистой, ясной, озаренной утренним светом водной глади.
Друэ шел немного откинувшись назад, оглядывая белоснежное свежее небо, при этом водил лицом, пытаясь зарыться в пушистую теплую подушку со свежевыстиранной наволочкой. Миллионы солнечных лучей острыми, как иголки, стержнями мягко входили через глаза внутрь головы, в самую мякоть. Озарение. Хор нестройных звуков всколыхнул ушные молоточки, и они, как потревоженный маятник, застучали, глухой их бой гулко отдавался в самых недрах темной, далекой, таинственной оркестровой ямы. Тысячи видений и духов закружились, заметались, странно изгибаясь в своем диком танце. И все это сонмище видимого, слышимого клокотало и бурлило, готовилось вырваться наружу: бесплотное хотело плоти, бездушное хотело духа.
Вскоре глаза Друэ наполнились влагой, от ослепляющей белизны он уже ничего не смог различить в окружающем пространстве, зажмурил глаза, открыл: замигали полосы света, причудливые, меняющиеся, рассыпающиеся, как в калейдоскопе, фигуры, огни, фиалки, бусины…
Друэ резко опустил голову вниз и раскрыл глаза. Тьма поглотила его. Тонкая боль расколола череп, и острой пронзительной молнией ударило в затылок. Выстрел. Друэ резко дернулся, зажмурился, присел, лицо его подернулось от боли, к счастью, мгновенной, тут же прошедшей…
Все успокоилось. Маленькая птица опять вспорхнула над серым, чуть замутившимся озером, но уже робко, чуть заметно, совсем скромно.
Так Друэ просек проспект Вкусной Ватрушки и вышел на Застенчивый бульвар, скрывавшийся в тени деревьев по обеим сторонам. С раннего утра обычно заполненный народом, бульвар почему-то пустовал, но шум деревьев, клонившихся от ветра то в одну, то в другую сторону, создавал иллюзию бурлящей вокруг жизни, и Друэ совсем не чувствовал одиночества, однако серый туман уже потихоньку проникал сквозь виски и застилал мягкую мозговую кучку; во рту появился слегка горьковатый привкус.
Ха,- сам себе усмехнулся Друэ (то есть выпустил большую черную птицу, которая, пролетая над озером, окончательно спугнула маленькую птицу так, что та больше не появилась).
Между тем Друэ проходил уже вдоль улицы Тонкого Белого Лютика. По обе стороны виднелись торцы небольших пятиэтажных домов, между которыми располагались дворы с детскими площадками, развешенное для просушки белье колыхалось от ветра, пели птицы. Друэ вспомнил свое детство. Свой маленький уютный дворик. Благодаря большим ветвистым деревьям там было прохладно и тихо. Вспомнил, как он с ребятами любил забираться на них, накрывать ближайшие к земле ветки покрывалами и строить там себе опасные жилища. Вспомнил детскую площадку, большую железную красного цвета паутинку, по которой они с ребятами любили лазать. А однажды… — тут Друэ нахмурился и прижал ладонь ко лбу – однажды он сделал неловкий кувырок, повис на самой верхушке паутинки с вывернутыми руками. Удачно спрыгнуть было нельзя, и он упал… Дальше ничего не вспомнить. Только то утро, в больнице… Он был с перебинтованной головой и уже взрослый.
Переулок Доброй Улитки, дом 2 – прочел Друэ вывеску на ближайшем здании.
Ветер стих, всюду царили тишина и покой, только откуда-то слева доносилось неровное постукивание.
Друэ шагал не спеша, странно наклонившись вперед и сильно сгибая в коленях ноги. Такое чувство, будто что-то мешало его продвижению вперед. Друэ не обращал на это внимания, ибо знал, что если идти все время прямо вперед – что-то мешать ДОЛЖНО, а вот назад тебя подгоняют, — как раз это не нравилось Друэ, так как он не любил плясать под чью бы то ни было дудку. Хотя вообще плясать Друэ очень любил. Просто сказать, что он был выдающимся танцором – ничего не сказать. Друэ был танцующим человеком. Вот это ближе. При таком обороте своей мысли Друэ усмехнулся (опять выпустил черную птицу, но пугать ей уже было некого – маленькая птица давно сдохла – разве только самого Друэ).
Но Друэ был не робкого десятка. Скорее, он был отчаянным человеком. То есть тем, который отчаян… – от – чая… Друэ мрачно усмехнулся (выпустил огромную черную птицу). Вот опять, это слово. Черт! Друэ плюнул. Большая густая капля упала на серый асфальт проезда Вредной Лошади. Друэ резко остановился и судорожно принялся растирать ее по плоскости асфальта – не хотел нарушать гармонии серого полотна.
Да вообще сейчас он чувствовал себя раздраженным. Серый туман, который вначале прогулки только начинал проникать сквозь виски в мягкую внутренность головы, уже почти что заполнил большинство черепного пространства, свободного от внутренних органов. Теперь Друэ это уже знал и, неожиданно сорвавшись с места, побежал, чтобы выветрить из себя едкий вонючий дым.
Сколько бежал Друэ — неизвестно, но бежал бы еще дольше, если бы не уперся в большие железные ворота. Глаза Друэ удивленно расширились, он огляделся. По обе стороны его дороги тянулись линии каких-то гаражей, бойлеров. На одном из них значилось Светлой Радуги тупик.
Друэ пристально рассматривал вставшие перед ним глухо запертые ворота. В самом углу располагался электрический звонок и над ним вывеска: экскурсии с 10.00 до 18.00.
Друэ посмотрел на часы. Боже, какие часы, их же и не было. Он, видимо, забыл их на туалетном столике. Так торопился. Время по солнцу определить трудно, все небо обложило плотным слоем туч, вот-вот хлынет дождь. Друэ позвонил. Через некоторое время ворота распахнулись, пропустив Друэ, и глухо закрылись за ним…………………………………………………………………..

Ну, прямо как в фильмах ужасов, — подумал Друэ и тут же увидел рядом с собой очень даже нестрашного на вид улыбающегося человека. Знаю тебя, ты – Коин. Видел уже раньше. Они вроде бы здороваются, может, даже задают друг другу вопросы, которые требует сложившаяся непростая ситуация. Коин проводит Друэ вперед, к мраморному парапету, призванному отгородить стоящего на площадке башни человека от полного погружения в громаду открывающейся местности.
А, понял, это смотровая площадка. Красивый вид. Под нами лежит весь город. А где-то здесь мой дом. Друэ побежал через круглую площадку у другой стороне башни. Да вот. Прямо под нами. Оказывается он рядом, почти примыкает к башне. Странно, да? Ведь я шел все время прямо. Никуда не сворачивал. Не удивляйся, что так все получилось, как я не удивляюсь. Я не ребенок, я знаю, что бывает, когда идешь все время прямо. Всегда приходишь наверх. На этой башне очень уютно, красиво. Здесь свобода. Друэ потянулся.
Смотри, Коин, я стою у самого обрыва. Да нет. Я совсем не боюсь высоты. Нисколько. У тех, кто боится, высота вызывает только одну мысль – каково будет падение. А я давно не ребенок и знаю, что падение – это начало полета. Знаешь, Коин, в детстве у меня был случай, когда я упал с высоты, правда, небольшой. Но даже и такое падение послужило началом моего полета. А раньше я никогда не летал.
Ну что, Коин. Вот и настал момент, когда я должен все честно сказать. Да… Это будет трудно, ведь так мало сам себя знаю. С чего же мне начинать? Друэ привалился на парапет, обхватил голову руками. Ну, хватит уже описывать свои движения, я могу вообще не двигаться. Не надо мешать мне сосредотачиваться. Хорошо, тогда я не буду больше говорить о движениях.
Послушай, Коин. Я люблю людей. Правда, люблю их, очень. И самого последнего люблю. Я не знаю, откуда у меня такой дар. Странно, правда? Вообще, не знаю. Возможно, я люблю их потому, что никогда не смогу с ними сблизиться. А я этого не смогу. Очень хочу. Но не смогу. Я их боюсь. Ты бы знал, как я их боюсь. Боюсь говорить с ними, боюсь быть видимым ими. Знаешь, я пробовал… Ну, пробовал быть с ними. Много пытался. Но это было невыносимо трудно. Нет, не потому, что я их не понимаю. Я понимаю их очень. Оттого-то люблю. Просто не понимаю того, что они говорят. Ну да. Это, наверное, из-за моей головы. Я понимаю их, и когда они говорят со мной, хочу ответить. Но я не знаю, что они говорят мне. Не знаю, что мне нужно ответить. Я бы вечно смотрел на них и улыбался. Но нет. С ними надо говорить. Иначе они не будут любить тебя. Но это мне безразлично. Я боюсь лишь одного: они будут смеяться. Их смех. Все дело в нем. Я люблю их смех, это так прекрасно. Но просто, когда они смеются надо мной, я не знаю, что мне делать и чувствую себя глупо. Глупо. А ведь я не глупый. Не такой, и поэтому, когда они смеются надо мной, я медленно умираю. Медленно, понимаешь? Это больно и страшно. Ну почему мне нельзя просто быть с ними, смотреть на них, иногда обнимать и брать за руку? Но они всегда ждут от меня каких-то движений и слов, я пытаюсь, пытаюсь делать и говорить… Э-эх. Ладно. Просто все не то, все не то. Не могу я выдержать такого насилия. Прочел недавно у одного писателя сравнение себя с куском мяса, разрезанного и распростертого на полу, и собачья лапа медленно пододвигает один из этих кусков к себе в угол. Ты чувствуешь, Коин? Ведь это ад. Ты чувствуешь это так, как это я чувствую?
Знаешь, Коин. Мне трудно. Столько всего было, есть и будет. И трудно мне все это нести. Весь мир. Это не несчастье, не горе. Просто вот так вот… Такие дела.
Эта башня. И весь мир под ногами. Или Вселенная, может быть? Все здесь. Все. Я ведь не плачу. Не плачу. Просто хорошо мне здесь. Ты знаешь, Коин, я люблю этот мир. Люблю. Он такой детский. Он такой родной. И я счастлив, Коин. Я счастлив. Мне трудно… Ну… трудно все выразить. Не смотри вниз. Не смотри вниз, Коин. Ибо тебе туда захочется.
Знаешь, Коин… видишь там на горе, что грозно стоит перед нами, огромную стаю черных птиц? Это мои усмешки. Они черные, злые, ужасные. Они меня ждут. Эти отродья ждут моего полета, чтобы жадно наброситься на то кровавое месиво, что буду представлять собой я внизу. Но они не знают. Они не знают, совершу ли я свой последний полет. Нужен ли мне этот полет? Полет живет во мне. С того самого случая, про который я рассказал тебе, Коин. Конечно, это вызвало небольшие осложнения: внезапные мучительные боли в затылке, провалы в памяти, озарения и многое другое. Но в моем случае это идет мне на пользу: если бы не это, что бы заставило меня сейчас не оставить этот безумный и великий в своем безумии, чудесный, мучительно-страдающий и прекрасный в своем страдании, благословенный на веки вечные мир?

Поезд тронулся, исчез, как длинная раздвижная дверь, и за тополями по ту сторону рельсов открылась такая громада местности, что дух захватывало. Был ли то темный просвет, или то был лес, был ли это пруд или дом, где люди уже спали, была ли то колокольня или овраг между холмами – никто не осмелился бы туда сунуться, но кто бы смог удержаться?
Люблю Тебя. Люблю Тебя-а-а-аа-ааа-ааааа-аааааааа-ааааааааааааа-ааааааааааааа-ааааааааааааааааааааа…………………………….

Покой в земле нашедших покой,
Питающих поле. В извечном ритме,
Ритме танца и ритме жизни,
Ритме года и звездного неба,
Ритме удоев и урожаев,
Ритме соития мужа с женой
И случки животных. В извечном ритме
Башмаки поднимаются и опускаются.
Еды и питья. Смрада и смерти.

Восход прорезается, новый день
Готовит жару и молчанье. На взморье рассветный ветер,
Скользя, морщит волны. Я здесь
Или там, или где-то еще. В моем начале.
Томас Стернс Элиот