ИГОРЬ БÉЗРУК
КЛОУН
(рассказ)
Еще накануне вечером Роман понял, как он невыносимо устал и как всё ему до чертиков надоело.
Он смутно догадывался о причине своей усталости и раздражения. Вчера они торговали на выезде. Он и несколько молодых девчонок из фирмы, в которой он теперь работал. Их лично возил на своей «ауди» директор. В одном из районов проводился региональный фестиваль частушечников. Проходил он прямо на свежем воздухе, и предприимчивый директор решил, что при таком стечении народа нет лучшего случая, чтобы заработать приличные «левые» деньги.
Он был владельцем нескольких магазинов по продаже детских игрушек в областном центре. Частенько устраивал подобные выезды, и Роман за три недели работы у него выезжал на подобные массовые мероприятия раза четыре.
Обычно, отправляясь в дорогу, он вставал часа в четыре утра, и на Горького директор подбирал его. В такие дни они работали на износ, до самих сумерек. От импровизированного прилавка – раскладного алюминиевого столика – ни отойти, ни отлучится. Даже чтобы справить нужду, Роман вынужден был просить ближайших лоточников приглядеть за его товаром. И весь день впроголодь, на солнце, с непокрытой головой. К ночи Роман, изможденный донельзя, возвращался в гостиницу, кое-как умывался и как убитый снопом валился в постель, потому что на другой день, как штык, ровно в девять он обязан был стоять с игрушками на небольшом пятачке возле Пассажа.
Но не эта трехнедельная усталость вывела его из себя. Такое можно пережить: отоспаться на выходные, съездить домой в райцентр, повидать своих, в конце концов. Раздражало унижение, которое он испытал на этом фестивале и которое до сих пор жгло его душу.
Первоначально это была его, Романа, идея. Он вообще был человеком богатой фантазии и тут не смог удержаться, чтобы своему новому делу не придать творческий характер.
— Я буду больше привлекать внимание,- поделился он собственными мыслями с директором,- если оденусь во что-нибудь яркое, броское. Мы же продаем детские игрушки, поэтому и выглядеть должны так, чтобы не только заманить к себе детей, но и создать им соответствующее настроение.
Директор как обычно к концу рабочего дня подпиливал маникюрной пилочкой свои широкие розовые ногти. Он всегда, когда принимал в своем кабинете Романа, или раскладывал на компьютере пасьянс, или, вальяжно развалившись в высоком кожаном кресле, подтачивал ногти, слушая его вполуха, и почти никогда не изменяя брезгливого выражения лица. Даже сейчас он, казалось, совсем не воспринимал ни мыслей, ни энтузиазма Романа. И после того, как Роман во всех доступных ему сочных красках расписал свою задумку, тот глянул на него ничего не выражающим взглядом и безразлично произнес:
— Дерзай.
К своей идее Роман отнесся с воодушевлением. В свободное от работы время на деньги, которые ему из своего тугого кожаного кошелька небрежно кинул директор, он закупил нужного материала, а в субботу, не поехав домой, почти полдня убил на то, чтобы заказать в ателье карнавальный костюм клоуна, точь-в-точь похожий на тот, в который была одета одна из игрушек, которую он продавал: атласный комбинезон, левая половина которого была алая, а правая – лимонная. Причем, к лимонной половинке груди притачивался алый рукав, и, наоборот: к алой половинке – лимонный. Таким же лимонно-алым был и конусный шутовской колпак, заканчивающийся на конце сочным ярко-красным бубоном.
Костюм должен был быть готов в понедельник. Во вторник они отправлялись на фестиваль.
Однако, приехав на фестиваль и одевшись в новый костюм, Роман пожалел, что предложил подобную идею. На фестивале оказалось много его давних приятелей и прежних коллег, которые еще хорошо помнили «массовика и затейника» Лужского районного Дворца культуры, неоднократного лауреата многих областных и региональных смотров, одного из лучших в прошлом конферансье Романа Осокина. Теперь это был только клоун, смущенный клоун, клоун раздраженный, не вызывающий у людей того чувства, которое он должен был вызывать своей искрометной улыбкой, своим заразительным весельем, своей бодростью. И если еще в начале дня Роман пытался из себя что-то такое задорное изображать, то к обеду энтузиазм его исчез полностью, и вместо того, чтобы привлекать покупателей, он их просто-напросто отваживал, бурча недовольное: «Не нравится, не берите. Не такое, не ешьте». Само собой, и предполагаемой выручки он не сделал, и тем только вывел из себя директора, припомнившего ему перед отъездом и стоимость ткани, и услуги ателье, и дурацкий цирковой костюм.
— До завтра,- приглушенно сказал директору Роман, выбираясь из его машины у гостиницы.
— До завтра,- с недовольством в голосе ответил ему директор и даже не посмотрел на него.
Роман, как потерянный, побрел в гостиницу, оставляя позади густой рокот уносящейся в темноту «ауди».
Войдя в фойе, он услышал медовые звуки блюза, доносящиеся из бара. Несмотря на час ночи, тот еще не был закрыт. Роман слезно выклянчил у бармена поллитровку «Шуйской» и, не задерживаясь, побрел к себе. В номере, еще не раздевшись, он откупорил бутылку водки и хлебнул прямо с горлышка.
Он попытался еще раз проанализировать причину своего подавленного состояния. Нет, его вывело из себя вовсе не переодевание. Во-первых, это была его идея, во-вторых, ему было не в первой изображать кого-нибудь. Прежде на Новый год он, как правило, наряжался в Деда Мороза; в любительских спектаклях и постановках Дворца культуры ему приходилось играть и Бабу Ягу, и Кощея Бессмертного, раз даже Кикимору Болотную. Шутовские действия на Масленицу или перед Рождеством привлекали его своей широтой, раздольем и ухарством. Такая же разухабистость, по его мнению, должна была привлечь к его товару и покупателя. Кто так просто пройдет мимо красочного клоуна, чей колоритный костюм виднеется не за один десяток метров?
Вывел из себя неординарный эпизод, произошедший на ярмарке утром. Директор тогда встретил своих старых приятелей, предпринимателей из того же райцентра, в котором жил Роман. Похваляясь своими успехами, он кивал в сторону лотка Романа и все время широко улыбался, словно насмехаясь, как показалось Роману, над ним. Как же, всем в райцентре известный в прошлом работник культуры теперь выступает за прилавком! Разве не забавно? Унизительно! Роману стало не по себе. Какая тут торговля… Хотя он мог и ошибиться. Было бы лучше, если бы он ошибся. Они ведь могли смеяться вовсе не над ним. Директор мог рассказать им какой-нибудь уморительный анекдот или вспомнить забавный случай из собственной биографии. Но эти предположения оказались совершенно утопическими, когда оба приятеля вместе с директором неторопливо приблизились к Роману, и один из них, бегло окинув взглядом его небольшой прилавок, с ядовитой ухмылкой произнес:
— Ну, здравствуй, клоун. Всё лицедействуешь?
Это был явный намек. Неприкрытый, циничный намек на его, Романа, прошлое. Прошлое последних неудачных месяцев, в которых было всё: и слезы жены, и жалобные глаза дочери, и презрение к себе, и каждодневная безысходность. Приехав в область и через знакомых получив работу, Роман надеялся, что всё это он навсегда оставит позади, что теперь, несмотря ни на что, он заживет совершенно другой, новой жизнью, и снова теплым солнышком засияют ласковые глаза дочери, и высохнут горькие слезы любимой супруги. Но прошлое, как видно, не оставляет тебя ни на секунду. Оно только притаивается на срок в тайнике времени, чтобы потом в неподходящий (а зачастую и самый безнадежный) момент неожиданно появиться во всем своем ужасающем облике.
Приятели расхохотались. Засмеялся и директор. Потом, видя, как вспыхнул Роман, снисходительно похлопал его по плечу и сказал:
— Ладно, ладно, не обращай на них внимания, они просто шутят. Работай дальше, еще так мало продано.
Сказал и увлек своих приятелей к пивному ларьку:
— Надо выпить за встречу. А Романа мне не обижайте, у него сегодня тяжелый день.
Сказал и снова рассмеялся, чем только выдал себя, весь свой сарказм и свое презрение к нему.
С этого момента Роману как отрубило всё. Такого унижения он перенести не смог. Смотрел вокруг рассеянно, мучительно воспринимал окружающее, с трудом понимал, что он тут делает в этом шутовском наряде, в этом идиотском колпаке. Гаер! Настоящий гаер! Посмешище! Клоун! Вырядился, как Петрушка! Это было непереносимо. Как он доработал до конца, сам не знает. Мог бы обратить всё в шутку, ответить с юморком или подначкой, как раньше это делал, прослыв бойким на язык и находчивым на хохмы, но что-то остро кольнуло в самое сердце, и рана эта никак не хотела заживать. Ему просто указали на место. Дали понять, что грязь из болота никуда не девается…
Ночью в гостинице он, само собой, набрался. Что же — почти не ел целый день, физически устал, да и закуски что кот наплакал: какая-то подсохшая краюха черного хлеба да пара кругляшей полукопченой обветренной колбасы.
Утром встал с чумной головой, но, знал, не от тяжелого похмелья. От мучительной боли. Она не отпускала его всю ночь. Всю ночь он почти не спал, и только думал. И думы эти были полны беспросветности и мрака, горечи и обиды за свою безалаберную жизнь, за талант, так и не проявившийся во всей своей силе, а ставшей только причиной издевок над ним и небрежения.
Всю жизнь, ощущая в себе искру божью, Роман считал, что она выведет его на свет, сделает человеком, поможет стать счастливым. Но чем ярче проявлялся его талант, тем чаще он замечал, наоборот, завистливое отношение к себе, откровенное неприятие, черные интриги и неприкрытую радость в глазах недоброжелателей при его малейшей оплошности. Они торжествовали, когда он оступался, они ликовали, когда он падал, они злорадствовали, когда ему в очередной раз удавалось подняться с колен и снова искрометно блистать своим талантом. Но сегодня, видно, они окончательно выбили его из седла. После такой душевной травмы ему вряд ли оправиться.
Он поднялся с постели, даже не понимая, что ему надо делать, куда идти, зачем? Какой смысл в подобном его ущербном существовании? Чем он сейчас занимается? Работает? Зарабатывает деньги для семьи ценой собственного унижения? Разве это стоит того? Но, может, так оно и должно быть: презрев свою болезненную гордость, своё тщеславие и к черту откинув собственное жалкое достоинство продолжать заниматься тем, к чему у тебя не лежит душа только ради того, чтобы осчастливить близких? Но станут ли они от этого счастливы? Станут ли они счастливы от того, что он, высохший, бездушный призрак будет приносить в дом добытые таким унижением деньги? Или их интересуют только деньги? Деньги, а не он, их муж, их брат, их отец. Че-ло-век, а не добытчик!.. У Романа голова шла кругом. Вдобавок ко всему с утра хмурилось. К дождю?
Как сомнамбула он собрался, взял сумку с клоунским костюмом, доехал до работы, вошел в магазин. Он чувствовал, что непременно должен что-то сказать директору. Что-то выплеснуть изнутри грязное, чтобы очиститься. Как он устал от этой грязи, от этой нелепости и бессмысленности мира! Где-то глубоко внутри, на уровне подсознания, он понимал, что только своей жизнью человек может придать смысл бессмысленности мира. Но как совершить этот гигантский труд, чтобы не рухнуть под тяжестью всего того темного, что существует вокруг? Роман не знал, но чувствовал, что эта тяжесть с каждым днем все больше и больше пригибает его к земле, все упорнее и упорнее тянет вниз, в пропасть ада, в беспросветность и вечный мрак. Сказать об этом директору, поймет ли? Да и сможет ли Роман словами доходчиво объяснить то, что сам только смутно чувствует где-то там, глубоко внутри, в глубине разгоряченного сердца?
Но он непременно должен что-то сказать! Высказать! Потому что он просто дальше так не сможет жить. Не сможет нормально работать, нормально воспринимать мир, принимать его так же, как принимал до сих пор со всеми его нелепостями и несовершенством. И высказаться он должен именно директору, ведь в его глазах вчера он уловил тот злорадный смех, который перевернул всю его душу. Быть может, директор знает что-то такое, что остается для Романа загадкой и что позволяет тому существовать в полной гармонии с миром и самим собой? Что это за загадка?
Роман жестом показал одной из продавщиц в сторону кабинета директора:
— У себя?- хотя видел, что на углу магазина директорской машины нет.
— Еще не было,- ответила та и спросила: — А ты что, сегодня не работаешь, взял выходной после вчерашнего?
— Нет, почему? Работаю. Просто хотел с ним переговорить…
Роман прошел в подсобку, где хранились его вещи, переоделся в клоунский костюм и вернулся обратно в помещение магазина.
— Еще нет?- опять спросил, хотя не прошло, кажется, и десяти минут с того момента, как он появился.
— Нет, нету,- как обычно ответила ему продавщица, молоденькая смазливая девчушка, и в свою очередь спросила: — Игрушки тебе собрать?
— Да, если не трудно, собери, пожалуйста, я пока установлю лоток.
Он как мог дольше тянул время. Он очень надеялся, что вот-вот в магазин зайдет директор и ему не надо будет ничего начинать сначала. Он ему выскажет всё, и всё в один миг закончится. Но директора так и не было. Тот, скорее всего, отсыпался после прошедшего дня. Роман, в принципе, и сам мог не выходить сегодня: они приехали поздно и работали почти целый день. И если бы не это всё наружу выворачивающее душевное состояние, он наверняка бы так и сделал. Но в таком состоянии он не смог бы высидеть в четырех стенах и часа. Он это знал наверняка. Это бы убило его. Лучше чем-нибудь заняться, в чем-нибудь забыться. И работа, не лучшее ли средство от навязчивости черных мыслей?
Роман вытащил на улицу раскладной лоток, установил его, как обычно, в сторонке на пятачке, в двух шагах от остановки. Он всегда торговал здесь в невыездные дни. Это место он выбрал сам. Оно показалось ему самым удобным для торговли: рядом остановка, народ толпою снует мимо, к центру. Как никто раньше не обращал на него внимания? Одна бледная мороженщица с тележкой.
Директор в первый раз похвалил его за находчивость. Но разве для этого особый дар нужен? Обыкновенная житейская смекалка.
Роман вернулся в магазин за ящиком с игрушками. Продавщица уже приготовила его и заполнила накладную. Роман поблагодарил её за помощь и расписался в другой накладной на получение товара.
Директора всё не было. Роман разложил игрушки на прилавке, но отвлечься никак не мог: внутри всё горело. Он продал несколько игрушек, а директор так и не появился.
Когда он продавал, чувствовал, как раздражение подкатывает к горлу. Оно будто собиралось в комок, будто сгущалось, грозя в любую минуту взорваться. Невероятных усилий требовалось Роману, чтобы сдержать в себе этот взрыв.
Но вот, наконец, черная, как воронье крыло, «ауди» с тыльной стороны подкатила к магазину. Роман заметил её сразу: их разделяло каких-то метров шестьдесят. Директор грузно выбрался из своего автомобиля, слегка хлопнул передней дверцей, щелкнул дистанционкой сигнализации, но не направился первым делом, как обычно, к нему, а сразу пошел к себе. Разве не видел Романа? Сто процентов, видел: его костюм и не захочешь увидишь. Не счел нужным?
Роман попросил мороженщицу присмотреть за товаром. Та слегка кивнула головой: ей было не впервой помогать тому. Роман поспешил в магазин. Директор принимал у себя старшего продавца. Роман заглянул. Директор рявкнул, чтобы он подождал. Скверное настроение? Роман беспокойно затоптался в подсобке. Потом закурил у заднего выхода, но волнение так и не прошло. Поразительно, что еще час назад десятки нужных слов и фраз безудержным потоком лились из его уст, но сейчас Роман не мог толково связать и двух предложений. Только жжение в груди, только раскаленный горн обиды. Он почувствовал, что не сможет его удержать в себе и пятнадцати минут. Он вновь сунулся в директорский кабинет, прервав разговор директора со старшим продавцом, чем еще больше вывел того из себя.
— Тебе чего?- взбеленился директор.- Ты разве не видишь, что я занят. Иди работай!
Но Роман решительно прошел в кабинет, несмотря на директорский крик. Он уже плохо контролировал себя. Возмущение достигло в нем точки кипения. Он бессознательно двигался к столу директора, не поднимая на него глаз, лихорадочно шаря по полу глазами и бормоча упорно: «Мне надо с вами поговорить. Мне надо с вами поговорить».
— Пошел вон, быдло!- отчеканил грозно директор, видя, что Роман и не собирается уходить.
На эти слова Роман только улыбнулся страшно и с вызовом вперился в глаза директора.
— А вот тут вы не правы. Я вовсе не быдло. Для вас, может быть, мы все быдло. Нот я не быдло.
— Быдло! Ты самое настоящее быдло!- настаивал на своем директор, приподнимаясь со стула.
Старшая продавщица испуганно выскользнула за дверь.
— Мало того, ты не только быдло,- продолжал, не отрывая своих глаз от глаз Романа, директор.- Ты еще и пьянь подзаборная. Чем ты кичишься? Своим даром? Талантом? Так у тебя давно нет его. Ты весь его пропил. И не за это ли тебя турнули из ДК? Не за это?
Роман не отводил взгляда. Разящая правда слов переплавляла его возмущение в гнев.
— И ты еще что-то вякаешь, скотина. Скажи лучше спасибо, что я дал тебе работу. Что я кормлю тебя и твоих отморозков. Иди работай! А не нравиться, проваливай на все четыре стороны, гнить дальше в помойной яме. Ты большего не достоин, дрянь!
Роман почувствовал, как его охватывает дрожь.
— Да, может быть, я и пьянь, может, и пропил всё, и турнули меня, может быть, правильно, но я не дрянь, я не быдло. Не надо меня, пожалуйста, оскорблять.
— Переживешь,- выпрямился, поправляя пиджак, директор.- Проглотишь.- Он стал успокаиваться, чувствуя себя на высоте: он всё-таки добил скотину. Их всех надо ставить на место. Учить, как жить по-новому. Он взял сигарету, закурил, пока Роман переваривал его слова.
— Понимаешь, Рома,- уже снисходительно произнес он.- Есть новый мир, есть вещи в нем, с которыми нужно просто смириться. Смириться с тем, что ты со своим талантом в дерьме, а мы, бесталанные, на волне жизни. Мы делаем деньги, и на эти деньги можем купить тысячи таких талантов, как ты, которые в конце концов будут снова работать на нас и снова приносить нам деньги. Это реальность. И её нужно только принять. Тебе ясно?- снова посмотрел на него в упор директор.
— Но это не честно,- промямлил, ничего уже не воспринимая, Роман.- Это несправедливо.
— А, брось. Какое «честно», какое «справедливо». О чем ты, друг? Я дал тебе работу. Честно? Ты должен мне принести доход. Справедливо? И честно, и справедливо. Поэтому иди и работай. А не — гуляй. Ты волен, как птица! Свобода выбора – вот преимущество нашей эпохи!- ехидно засмеялся директор.- Пошел вон, скотина,- уже хладнокровно закончил он.
— Нет,- все бормотал Роман,- нет, так нечестно, так несправедливо!
— Пошел вон!- не сводя с Романа глаз, директор выпустил в его лицо струйку дыма. Это стало последней каплей, переполнившей чашу гнева Романа. Не соображая как, он схватил со стола директора массивную бронзовую пепельницу со львом и со всего размаху ударил ею директора по голове. Тот от неожиданности даже не успел прикрыться и мгновенно рухнул на пол. Сколько еще ударов сделал по голове директора Роман, он не помнил. Даже брызнувшая на его клоунский костюм алая кровь не остановила его. Всё прекратилось как-то само собой. Он спокойно переступил через неподвижное тело директора, отбросил в сторону ненужную пепельницу и, как сомнамбула, пошел обратно, на улицу. Он должен был еще доработать этот день. Отчего-то ему показалось, что этот день будет самым удачным в плане выручки. Ему сегодня непременно повезет, и процент его прибыли будет гораздо больше, чем в обычные дни. На вырученные деньги, он купит своей жене и дочке подарки, уйдет с этой не нравившейся ему работы, само собой разумеется, бросит пить (или закодируется), и они заживут очень счастливо. Не может же талант даваться человеку понапрасну. Это свыше. Это от Бога.
