ИГОРЬ БÉЗРУК
ХОЗЯИН
(рассказ)
Мы вселились в новую квартиру на пятом этаже высотного дома. Начали обустраиваться. После строителей было чем заняться: подштукатурить, подбелить, замазать щели в плинтусах, застеклить лоджию, чтобы зимой не так сквозило. Материалов, как всегда, не хватало. Хотелось заложить кирпичом перегородку к соседу по лоджии, соорудить антресоли для разных ненужных вещей, которых обычно накапливается масса.
Против нашего дома располагался частный сектор, некоторые жители которого покидали обжитые места и переезжали в новые благоустроенные квартиры. Материалы для их оборудования они брали из своих прежних жилищ: снимали брус, доски, оконные рамы. То тут, то там вдоль улицы виднелись полуразрушенные стены, будто кровавой раной зиявшие выщербленным красным кирпичом и оголенным фундаментом.
Я часто посматривал в окно, соблазняясь бесполезно лежащими останками построек, но совестливое чувство брать чужое сковывало меня, и дальше желания взять что-либо я не шел.
Проблема с материалами, однако, довлела надо мной. Я все чаще ловил себя на мысли, что вот-вот переломится мое незапятнанное сознание, и я ринусь с топором в руках снимать доски, отрывать брус, разбирать печи.
На мою беду соблазн возрастал: еще один человек покинул свое гнездо. Не знаю, месяц ли, два, но я все оттягивал поход. Вот уже упала крыша, обрушилась задняя стена, потом и вовсе всё бывшее некогда возвышением сравнялось с фундаментом, превратилось в пыль, смешалось с землей, утрамбовалось под ногами любопытных детишек. От усадьбы остались сарай, небольшая построечка для угля в северном крыле, забор и три фруктовых дерева: огромная груша, роскошная черешня и пышная слива. Забор тянулся метров на десять-пятнадцать, ограждая лишь фронтальную часть. Здесь же находилась и небольшая дощатая калитка, которую бывший хозяин всякий раз тщательно запирал, поначалу наведываясь ежедневно.
Он приходил чаще после обеда. Открывал калитку, обходило пустой двор, дергал за ручку запертой двери сарая, затем, постояв в задумчивости несколько минут, неторопливо возвращался обратно, снова старательно заперев калитку.
Я смотрел с верхнего этажа на его действия и забавлялся: смешно было видеть, как человек закрывает калитку в заборе, который ничего не ограждает. Ведь за забором ничего не было, и его можно было свободно обойти, если бы кто захотел попасть в тот сектор. Но хозяин, видно, придерживался иного мнения. Он регулярно посещал свой уголок, снимал с крючка калитку, заходил, стоял, потом выходил, запирал калитку и покидал безжизненное пространство.
«Что его толкает сюда?»- задавал я себе вопрос, наблюдая из окна за ним, и окончательно уверовал — корысть, когда увидел, как он продавал сложенные у забора остатки второй половины ограждения какому-то предприимчивому мужику.
Они торговались недолго. Мужик подогнал невесть как добытый грузовик, загрузил доски и камень от фундамента, козырнул хозяину и уехал в неизвестном направлении.
Потом хозяин продавал черешни, разрешая сбор после уплаты. С высоты пятого этажа я не мог рассмотреть его лицо, но явно представлял себе твердые скулы, пухлые губы и узкие корыстные глаза. Почему-то я был уверен, что нос у него самый обыкновенный, а глаза корыстные. И все представлялось мне, как он алчно пересчитывает вырученные денежки и сладко причмокивает жирными губищами, проглатывая выделяющуюся от удовольствия слюну.
Не зная его, я был убежден, что узнаю то обличье из тысячи. И заочно уже презирал его, ту самодовольную улыбку, тот меркантильный блеск глаз, то слизкое потоотделение рук от возбуждения. Теперь каждый приход того человека увеличивал степень моей неприязни к нему и к его действиям. То ли он гонял с деревьев мальчишек, то ли продавал доски с сарая, то ли просто мочился посреди открытой усадьбы, а потом, уходя, тщательно запирал калитку — всегда во мне нечто закипало, клокотало, гудело и возмущалось. Хозяин. Он — хозяин! Но когда в один из дней он срубил все три дерева: огромную грушу, роскошную черешню и пышную сливу,- я не сдержался.
— Всё,- сказал жене.- Это не хозяин. Терпение мое лопнуло.
На следующий день, взяв необходимые инструменты: топор, молоток, плоскогубцы и кусачки,- я отправился к тому несчастному месту.
Забор решил не трогать, хоть доски там тоже хороши. От сарая осталось два пристенка с ладно сохранившейся крепью из дерева. Я положил рядом инструменты и, взяв топор, стал отрывать брус, стараясь работать как можно аккуратнее, дабы не повредить его поверхность. Оторвал один брус, потом другой, добрался до третьего, как вдруг услышал характерный стук калитки и мелкие торопливые шаги. Это был он. Я сразу узнал его. Как и предполагал: твердые скулы, полные губы, обыкновенный малопримечательный нос и узкие серые глаза, которые смотрели на меня с удивлением и некоторой долей возмущения.
— Что вы тут делаете?- обратился он ко мне.
— Брус отрываю,- ответил я, не удивляясь своему спокойствию, ибо в воображении уже десятки раз прокручивал сцену нашей встречи.
Хозяин, встретив явное сопротивление, поначалу опешил. Он не смог извлечь из своего скудного словарного запаса и двух слов, чтобы ответить обидчику громовым и беспрекословным аргументом. Но вот возмущение вскоре вытеснилось любопытством, и уже горячий рассудок вступал в свои права.
— Это моё,- произнес поначалу приглушенно он.- Моё!- Твердо и угрюмо.
— Что?- прикинулся я простачком, вступая с ним в опасную игру.
— Всё,- заскрипел он зубами,- моё!
Я оставил работу, присел на сохранившийся деревянный пол сарая, неторопливо вытащил из кармана брюк носовой платок и вытер им покрытые испариной лоб и шею.
— Не спеши дядя. Садись. Скажи, кто ты, что тебе надо?
Его глаза налились кровью, кисти сжались в кулаках, он весь напыжился, посапывая и роняя обрывистые фразы:
— Да ты… Да я…
Внезапно он рассвирепел, схватил камень и бросился на меня. Я не ожидал от его тяжеловесной фигуры такой юношеской прыти, но все-таки успел вскочить на ноги, перехватить его занесенную надо мной руку с камнем и спокойным, выверенным движением заставить противника отступить. От резкого толчка в грудь хозяин упал навзничь и тут же свернулся клубком то ли от боли, то ли от стыда.
— «Моё»…- передразнил я его, успокоившись.- «Хозяин»… Чего хозяин-то? Оставшегося участка земли? Дак и он не твой – государственный. Полуразвалившегося сарая? Он и без тебя сгнил бы…
Мужчина тихо всхлипывал.
— Брось, хозяин,- перекривился я, не вынося рыданий.- Государство взяло, государство и даст. Если захочет.
Мужчина поднялся и, даже не отряхнувшись, побрел прочь. Его сутулая фигура еще долго маячила вдали. И по тому, как он медленно удалялся, я понял, что он больше не вернется: некуда возвращаться.
Я стал дальше отрывать брус. Он не поддавался, скрипел и стонал под острым лезвием топора, пока, в конце концов, не затих, безразлично отдавшись.
