Своды красных сосен над лиловым снегом,
Под зеленой шапкой созревают ели,
В голубых сугробах топчатся березы,
На ветвях рябины — гроздья чайной розы,
Застывшее, немое закрытое,
Полозья синей лыжни,
Павильоны, залы террассы, всё безлюдно. Появление человека — явление странное. Вот он — впереди, на лыжне, черный силуэт движется. Там, за стоящей, лежащий и висящей в оцепенении постановкой холодного цвета и застывшего запаха, только лишь он движется, и он суетен. Человек на лыжах суетен и нереален. Как видение из другого мира. Гость, случайно забредший. Он отдельный. Нет в человеке точек соприкосновения с зимним павильоном; он непрозрачен, у него в руках правильные и прямые лыжны палки. Он размеренно и точно движется. Между тем, как фактура леса — вся квозная, плавная, вся разной глубины и плотности. Вертикальный рельеф. Горизонтальный рельеф. Некая панорама — по мере продвижения она разворачивается, и каждая ель, в синей или зеленой шапке, каждая береза, дуб, сосна, каждая деталь неоднозначно зыбка, и действуют они во взаимосвяи друг с другом. Человек, попавший в этот спектакль — диссонирует с ним.
Но — стоит ему, этому лыжнику остановиться, как он становится действующим лицом. Его неподвижность становится его действом в представлении, разыгрываемом в лесу.
Это зима, и статичность ее персонажей — неприменное условие успеха. Все попытки описать отдельные элементы этого спектакля равнозначны вырезанным из общей фотографии, и наклеенным в разных местах фигурам. Всё вместе это — очарование застывшей Поэмы Зимнего Леса. Отдельные зарисовки можно сделать, но все вместе — нужно только пережить, прочувствовать, стать деревом, сугробом, иголкой на снегу, веткой, разбегающейся по синему-синему небу; и всем этим вместе…

Своды красных сосен над лиловым снегом,
Под зеленой шапкой созревают ели,
В голубых сугробах топчатся березы,
На ветвях рябины — гроздья чайной розы,
Застывшее, немое закрытое,
Полозья синей лыжни,
Павильоны, залы террассы, всё безлюдно. Появление человека — явление странное. Вот он — впереди, на лыжне, черный силуэт движется. Там, за стоящей, лежащий и висящей в оцепенении постановкой холодного цвета и застывшего запаха, только лишь он движется, и он суетен. Человек на лыжах суетен и нереален. Как видение из другого мира. Гость, случайно забредший. Он отдельный. Нет в человеке точек соприкосновения с зимним павильоном; он непрозрачен, у него в руках правильные и прямые лыжны палки. Он размеренно и точно движется. Между тем, как фактура леса — вся квозная, плавная, вся разной глубины и плотности. Вертикальный рельеф. Горизонтальный рельеф. Некая панорама — по мере продвижения она разворачивается, и каждая ель, в синей или зеленой шапке, каждая береза, дуб, сосна, каждая деталь неоднозначно зыбка, и действуют они во взаимосвяи друг с другом. Человек, попавший в этот спектакль — диссонирует с ним.
Но — стоит ему, этому лыжнику остановиться, как он становится действующим лицом. Его неподвижность становится его действом в представлении, разыгрываемом в лесу.
Это зима, и статичность ее персонажей — неприменное условие успеха. Все попытки описать отдельные элементы этого спектакля равнозначны вырезанным из общей фотографии, и наклеенным в разных местах фигурам. Всё вместе это — очарование застывшей Поэмы Зимнего Леса. Отдельные зарисовки можно сделать, но все вместе — нужно только пережить, прочувствовать, стать деревом, сугробом, иголкой на снегу, веткой, разбегающейся по синему-синему небу; и всем этим вместе…