В моем уютном доме

«Это очень больно?»

«Да, я тебе уже говорил»

«Говорил…»

Все были здесь. Весь их большой и дружный союз.

«Еще не поздно передумать», — Мысли старого Еноха излучали горечь.

Так бывало всегда, когда возникала угроза потерять одного из своих. Становилось обидно, грустно и страшно. Словно рушится мир. Словно теряешь частичку себя. За всю жизнь Авимелех лишь однажды испытал подобное на собственно опыте. Несколько столетий назад, когда они потеряли малыша Михаиэля.

Михаиэль совершил тогда странный и совершенно непонятный для Авимелеха поступок. Он стал смертным и ушел к людям. Просто превратился из бесплотного существа в женщину и ушел. Говорили, что по началу у него были серьезные проблемы с внешностью, но потом ему все-таки удалось стать красивым, изящным, настоящей красоткой, и завоевать сердце того мужчины, ради которого, собственно все это и было.

Да, он сделал это ради человека. Ради мужчины, душа которого странным образом влекла душу Михаиэля, словно притягивая ее к себе магнитом. До некоторых пор Авимелех не мог понять, что же это за влечение, что за безумство, если ради него можно решиться на такое. Отказаться от вечности, от свободы. Променять все на короткий миг человеческой жизни. Теперь понимал.

В его мыслях снова возник образ хрупкой фигурки в синем костюмчике, сидящей, съежившись, в самом углу огромного старого кресла. Это кресло с темно-вишневой обивкой напоминало голодную пасть хищного зверя, готовую в любой момент захлопнуться и проглотить целиком свою жертву. Бессмысленный многоликий ящик по имени Телевизор увлеченно вещал о чем-то сразу несколькими из своих голосов, претендующих на звание человеческих. Всеми силами пытался он привлечь к себе внимание. Он говорил, он смеялся, он пел. Все для нее. Но она его совершенно не слушала. Она тихо, почти беззвучно плакала. А ее душа разрывалась на части от тоски и одиночества.

На какое-то мгновение Авимелех снова почувствовал ее душу. Так близко и так реально, словно находился рядом.

Душу, ради которой он готов был сейчас на все.

«Нет, я не передумаю»

«У тебя есть время еще раз поразмыслить над своим решением, все взвесить».

«Нет. Времени нет. Жизнь человека слишком коротка, чтобы я мог позволить себе думать. Давайте будем уже начинать».

«Может…»

«Начинайте. Пожалуйста, давайте начинать… и не забудьте, я должен стать МУЖЧИНОЙ».

Мысли друзей всецело окутали его горьковатой энергией своей бесконечной печали. Друзья прощались с Авимелехом, желая ему удачи, уверяли в том, что будут рядом до самого конца его столь скоротечной отныне жизни, что он всегда сможет на них рассчитывать. Наверное, он расплакался бы, если бы умел плакать. Ему было больно оттого, что он всех их сейчас потеряет. Не одно тысячелетие дружбы, преданности и взаимовыручки успело связать их в единое целое. Потерять эту связь – значит, потерять все, чем жил в течение многих веков. Потерять себя…

Но, он был уверен, что впереди его ждет нечто гораздо большее, нежели то, что он имел прежде. И, наверняка это большее стоило тех потерь, которые ему придется пережить.

Душа сжалась от боли в ожидании чуда, превратилась в маленький пульсирующий комочек. Мысли стали путаться, теряться, растворяться в пространстве. Вскоре душевная боль, такая знакомая и привычная, сменилась совершенно другой болью, неведомой, новой и от этого совершенно невыносимой.

Именно об этой боли предупреждал его старый мудрый Енох. Он называл эту боль физической. Но Авимелех не мог себе даже представить, насколько ужасной она может быть. Боль становилась все сильнее и сильнее. Она растекалась горячей липкой субстанцией по его существу, зарождаясь из ниоткуда, но, при этом не исчезая, а накапливаясь и заполняя собой все вокруг. Ее становилось все больше и больше… все больше… и больше…

***

Все началось, когда Мара со своей мамой впервые перешагнула порог этой квартиры. Странное ощущение.

Та растерянность и разочарование, которые охватили ее в первое мгновение при виде помещения, претендующего на роль их родного дома, всего за несколько минут совершенно необъяснимым образом преобразовались в нескончаемую, бескрайнюю радость. Ей вдруг показалось так хорошо здесь, так уютно, спокойно и так надежно!

Хотя о каком уюте можно было тогда говорить? Мрачные стены, покрытые грязными выцветшими обоями, серые, почти утратившие прозрачность окна в обрамлении рам с облупившейся краской, страшненькая кухня, никогда не знавшая заботливой руки хозяйки.

Но, не смотря на все то безобразие, что предстало ее взору, Мара поняла, что хочет здесь остаться. Очень-очень хочет.

— Да-а, квартирка не ахти какая, — мама со вздохом оглядела жилье, любезно предоставленное ЖЭСом ей с дочерью в качестве служебного, — Ну ничего. Мы с тобой наведем здесь порядок. Нас же двое, правда?

— Конечно, мамочка! – Мара крепко-крепко обняла маму за таллию и прижалась лицом к ее мягкому животу. Это все, до чего могла дотянуться тогда маленькая десятилетняя девочка, впервые в жизни получившая возможность жить отныне в своем собственном доме.

— Ура! У нас теперь своя квартира! Правда, ура?

— Конечно!

И они с мамой засмеялись.

***

Авимелех открыл глаза. Это было так странно – открывать глаза. И закрывать. Какое-то время он изумленно наблюдал за тем, что происходит. Открываешь глаза – видишь небольшую часть пространства перед собой, а закрываешь – ничего не видишь, становится просто темно. Раньше с ним никогда такого не было. Раньше он видел все и всегда.

Авимелех прислушался и замер от неожиданности. Он не ощущал больше своих друзей. Он догадывался, что все они рядом, но не мог почувствовать их как раньше.

Зато теперь он мог чувствовать кое-что другое – свое тело. Да, у него теперь есть тело! Свое собственное! Как у людей! Осознавая это, он в глубине души улыбнулся и его рот растянулся в такой незнакомой до этого физической улыбке.

Оглядевшись по сторонам, Авимелех понял, что лежит посреди подвала, именно там, где находился до этого вместе со своими друзьями. Теперь он был тут один.

Тусклая лампочка, окруженная живым облаком мелких насекомых, лениво освещала грязное и сырое помещение. Прямо над головой тянулись две водопроводные трубы, с одной из них монотонно капала горячая вода, наполняя воздух теплым паром. А песок на бетонном полу вонял кошачьими испражнениями. Эта вонь жутко раздражала только что обретенное обоняние, вызывая неведомые ранее позывы тошноты.

«Интересно, какой я?» – подумал Авимелех и первым делом, конечно, ощупал себя ниже пояса. Немного успокоился – они не ошиблись, он стал мужчиной.

Однако радость оказалась недолгой. Когда Авимелех поднял руку перед глазами и увидел ее в свете лампочки, то даже вздрогнул от неожиданности. Рука не была похожа на руку человека, скорее, на лапу животного. Она была покрыта редкой, но довольно длинной рыжей шерстью, так, что и пальцев-то почти не было видно. Он вскрикнул, с удивлением услышав свой собственный голос. «Енох! У меня шерсть! Енох!» – мысленно вопил он. Но связки, никогда не ведавшие ранее голосовых вибраций, испускали наружу лишь хриплые стоны. Авимелех сам не понял, как ему удалось вскочить на ноги. Окинув ошеломленным взглядом свое тело, понял – эта рыжая шерсть покрывает его целиком. Осознавать подобное было еще ужаснее, чем перенести ту самую физическую боль. Да, теперь он был человеком, но каким!

***

Мама работала тогда дворником в ЖЭСе. Только поэтому ей удалось получить служебную квартиру. Теперь же, обретя ее, мама должна была в течение десяти лет продолжать там работать. Лишь после истечения этого срока квартира могла перейти к ним с дочерью насовсем. Мама мечтала тогда лишь об одном, как сможет через десять лет устроиться на нормальную работу и, наконец, начать зарабатывать побольше денег. А пока приходилось довольствоваться мизерной зарплатой да временными подработками, не приносящими, впрочем, большого дохода.

За все время учебы в школе Тамаре так и не удалось влиться в коллектив своего нового класса. Она была бледной невзрачной худышкой с бесцветными косичками и одевалась совсем не по моде. У нее никогда не было красивых пенальчиков и сумочек, как у других девчонок, не было возможности угощать друзей чем-то вкусненьким на переменах. Это только говорят, что деньги не главное. Может, они, конечно, и не главное. Но в школе, среди сверстников, всегда большое значение имеет то, из какой ты семьи. Дети умеют быть очень жестокими. Особенно к тем, кто не такой, как остальные. Поэтому Мара всегда чувствовала себя изгоем среди избалованных и сытых одноклассников. И она очень от этого страдала.
Возвращаясь домой из школы, она часто плакала, свернувшись маленьким беспомощным комочком в самом углу голодной пасти старого кресла, а ее измученная душа готова была разорваться на части от обиды.

Именно в такие моменты обычно и начинало происходить то, что так шокировало в начале. Это был голос. Чей-то тихий, но довольно отчетливый голос, который появлялся из ниоткуда, и осторожно прокрадывался в самую глубь ее израненного сознания. В какой-то момент он незаметно возникал и начинал нашептывать свои ненавязчивые и такие нужные именно в этот момент слова.

« Все хорошо. Все хорошо и будет еще лучше. Просто они не понимают главного – смысл жизни не в деньгах, а в душе, в том какая она. А у тебя светлая душа, красивая и чистая, самая лучшая. Им этого не понять. Пусть говорят, что хотят, но ты – самое лучшее, самое прекрасное, что есть на свете…».

Было непонятно, откуда берутся эти слова. И, хотя она ясно осознавала, что кроме нее никто больше их не слышит, они не пугали ее, а наоборот, утешали и успокаивали. Под их монотонное шуршание она засыпала, и казалось, словно чьи-то любящие объятия согревают ее, нежно раскачивая, как дитя в колыбели.
А колыбелью казался их дом, их с мамой маленькая, но уже почти своя квартира.

***

«Авимелех! Ты меня слышишь? Ну, ответь мне. Авимелех!» – голос Еноха ворвался в мысли, нарушив и без того некрепкий сон. Авимелех вскочил и уселся на трубах. Вот уже больше суток он здесь, изнывает от бессилия и отчаяния. Ему даже начало казаться, что весь остаток отведенных ему человеческих дней так и придется провести в этом грязном подвале.

— Енох! Это ты, Енох? – голос, который ему все-таки удалось подчинить себе за долгие часы одиночества, покорился беспрекословно, выпустив на свет зародившиеся в голове мысли, — Енох!

« Не кричи. Тебя могут услышать. Наконец-то мне удалось с тобой связаться. Нужно сказать, это не легко. Ну, здравствуй, новый человек!» – голос Еноха был очень слаб и почти не узнаваем. Но он был!

— Енох, — произнес Авимелех уже шепотом, — Помоги мне. Пожалуйста, помоги мне. У нас что-то не получилось. Я теперь просто не знаю, что делать.

«А, по-моему, все хорошо. Ты зря паникуешь. Так должно быть, так всегда бывает, ты просто растерялся. В таких условиях многие теряются. Помнишь Михаиэля? Ему тоже многое пришлось пережить, прежде чем все уладилось. Но ты добился самого главного. Ты теперь человек».

— Посмотри на меня! Я даже не похож на человека! У меня шерсть!

«Все правильно, — монотонно шуршал в голове голос Еноха, — Все в порядке. Ты должен понять – ты стал не каким-то чужим человеком. Ты стал собой. Принял свой материальный облик. Именно свой, а не чей-то. В материальном мире мы все такие, просто не знаем об этом. Так что успокойся. У нас все получилось. И даже совсем не плохо».

— Да уж. Только не совсем понятно, что же мне теперь делать.

« Я уже все продумал. Прежде всего, нужно избавиться от шерсти…»

— Это понятно, но как?!!

« Не перебивай. Лучше внимательно послушай. Эта шерсть совсем не такая жесткая как у людей и не такая густая, как у животных. От нее избавиться совсем не трудно. Можно даже пальцами повыдергивать. Попробуй, если не веришь. Но выдергивать вручную слишком долго. Я нашел способ получше. Помнишь семью из 23й квартиры этого дома? Они уехали в отпуск вчера утром. Их не будет дома еще очень долго. Запасной ключ они оставили у соседки, тети Тани из 24й, моей подопечной, как ты знаешь. Поэтому все складывается наилучшим образом. Ее растяпа-муженек, этот изверг, который изводит меня своим табаком и откровенным хамством, это обжора, этот неряха, этот..! Прости, я отвлекся. Ну, так вот, моими стараниями этот плохой человек сегодня напился и забыл запереть входную дверь. Обязательно наказал бы его за это, если бы не ты, мой мальчик. Самой же хозяйке нездоровится, и она приняла снотворное. Тоже, кстати, не без моего участия. Она спит крепким сном с самого обеда. Когда стемнеет, ты должен пойти к ним и взять ключ от 23й. Я покажу, где он лежит. Потом зайдешь в 23ю и закроешь входную дверь. Там я скажу, что делать дальше».

— Я все понял, Енох, спасибо!

«И будь очень осторожен. Тебя никто не должен увидеть ни на улице, ни в подъезде. Надеюсь, ты это понимаешь. Поэтому постоянно прислушивайся к тому, что я буду тебе говорить».

***

Жизнь очень резко изменилась, когда Мара, окончив школу с красным дипломом, без проблем поступила в институт. Ей повезло с выбором. ВУЗ оказался как раз тем самым, который как нельзя лучше подходил ей. Здесь она впервые в жизни поняла, что человека могут ценить не только за принадлежность к финансово благополучной семье, но еще и за ум, доброту и отзывчивость. Это был совсем другой мир, совсем другие люди, умные, целеустремленные. Их объединяли общие интересы и, как результат, общая выбранная профессия. Среди этих людей Мара вдруг почувствовала себя совсем другим человеком, значимым, нужным и интересным. У нее появилось много подруг. И было так странно замечать, что их гораздо сильнее волновали Тамарины мысли, чем ее одежда.

Веселая студенческая жизнь быстро втянула Мару в свой круговорот. Вечеринки, конкурсы, КВН, олимпиады, другие мероприятия. Мару, умную, старательную, прилежную, веселую, всюду приглашали. И она, словно очнувшись от долгой спячки, расцвела, не в силах сопротивляться больше той жизненной энергии, которая так долго копилась в ней. Она расцвела, как по весне вдруг расцветает впервые в жизни молодая яблонька, простоявшая несколько лет тоненьким хилым прутиком посреди упругих, крепких деревьев и цветение которой уже никто никогда и не надеялся увидеть.

Из маленькой бледной школьницы волшебным образом очень быстро преобразилась в стройную голубоглазую блондинку. А, благодаря своей детской непосредственности и доброте, стала чуть ли не звездой всего факультета. И вот тут-то, конечно, не обошлось без ухажеров. Мара просто сводила парней с ума своей естественной и ослепляющей красотой, мягко сочетающейся с умом и готовностью помочь всем, всегда и во всем.

А на втором курсе у нее появился парень. Первый за всю ее жизнь.

***

С трудом, но ключ все-таки повернулся в замочной скважине. Дверь открылась. Авимелех быстро проскользнул внутрь, стараясь делать все как можно тише, и сразу же закрыл дверь за собой. Его окутала плотная тьма.

— Енох, я ничего не вижу! Я ослеп!

«Глупый, люди не видят в темноте. Ты что, забыл? Нужно включить свет. Выключатель слева на стене».

Свет вспыхнул, резанув по глазам своей непривычной яркостью.

«Иди в комнату. Там тоже включи свет. Теперь подойди к шкафу. На верхней полке под одеждой коробка с эпиллятором».

— Нет! Ты хочешь сказать, что я должен вырвать себе шерсть этой штукой?

«У тебя нет другого выхода. Это лучший способ. Если бы у Михаиэля в свое время была такая возможность, представляешь, каких проблем он мог бы избежать! Это тебе не руками драть, согласись. После эпиляции шерсть уже не вырастет. Разве что отдельные волоски, но для мужчины легкое оволосение считается нормальным. Взял? Теперь иди в ванную и действуй. Только волосы нужно сначала обрезать ножницами. Да, смотри, не забудь потом все за собой убрать. После тебя все должно остаться так, как было до твоего прихода. Соберешь все в мешочек и вынесешь на улицу».

Ванная.
Авимелех впервые был здесь. Ванная комната всегда была табу для него и для всех его друзей. Как и баня в прежние времена. Но баню строили отдельно от жилых помещений, теперь же все иначе, совсем не так, как было раньше. Лишь понаслышке он знал, что это такое — ванная. Говорили, там слишком много темной энергии, поэтому находиться там таким существам, каким он был раньше, просто невозможно. Вход туда строго воспрещен! Опасная зона!

Включив свет, Авимелех увидел перед собой светлое помещение с зеркалами, белыми полотенцами и стенами, сверкающими цветной кафельной плиткой. Он даже не ожидал, что легендарная «опасная зона» может оказаться такой красивой. Приятный запах парфюма заставил даже закрыть глаза от удовольствия. А ведь оказывается, иметь обоняние не так уж плохо, как подумалось там, в подвале.

Авимелех сделал все, что сказал ему Енох. Вглядываясь в большое зеркало на двери, он аккуратно обрезал шерсть ножницами, и приступил к эпиляции. Симпатичный прибор, громко стрекоча, принялся с легкостью избавлять тело от тонких волосков, оставляя после себя гладкую розовую кожу. Это было больно, приходилось терпеть. Нельзя сказать, что дело продвигалось быстро. Но все-таки продвигалось, и довольно успешно. В некоторых местах он оставлял участки необрезанных волос, там, где по его многовековым наблюдениям они обязательно должны быть у каждого мужчины.

Так, постепенно отражение в зеркале приобретало действительно человеческий вид. Оголив тело до самого подбородка, Авимелех вышел из ванной.

— Енох, ну как?

«Чудесно. Очень хорошо».

— А с головой что?

«Подбородок побреешь бритвой. Волосы на голове срежешь машинкой с насадками. Поищи, это все там должно быть. Какой же ты недогадливый!»

В ванной действительно все это нашлось, и откуда только Енох так много знает? Не зря его уважают за мудрость. Через пару бесконечных часов в зеркале перед Авимелехом предстал, наконец, настоящий человек: симпатичный молодой мужчина, высокий и крепкий, с не очень аккуратной рыжевато-каштановой стрижкой, катастрофическим раздражением на коже всего тела, несколькими мелкими порезами на лице и ослепительной белозубой улыбкой.

Аккуратно собрав шерсть в мешок для мусора, найденный на кухне, Авимелех очистил и разложил по местам приборы, подмел и даже вымыл пол. А потом долго плескался в теплом и до безумия приятном душе, осознавая, что быть человеком все-таки не так уж и плохо. Какое-то время он наслаждался этим нехитрым мероприятием, ощущая каждой клеточкой своей кожи, как по телу стекают струйки воды. Потом вытерся одним из полотенец, и уже совсем чуть было не покинул квартиру, прихватив мешок с шерстью, как голос Еноха в голове остановил его у порога: « Куда это ты собрался?»

— Я все сделал, нужно уходить.

«В таком виде?»

— Не понимаю, что еще не так?

«Ты не перестаешь меня поражать, малыш, неужели переход в материальный мир стал таким большим стрессом для тебя, что ты забываешь об элементарных вещах. Люди ходят в одежде! Надеюсь, ты это помнишь?»

— Да, правильно, эта мелочь у меня совсем из головы вылетела.

« Мелочь!… Иди к шкафу и подбери себе что-нибудь. Но только не забудь — мужское!»

В шкафу оказалось много всяких красивых вещей. Даже глаза разбежались. Но Авимелех сконцентрировался и представил, во что может быть одет молодой, не лишенный привлекательности, парень. Конечно, на нем обязательно должны быть брюки. Брюк висело много, и он выбрал черные, потому что их было больше всего. Хозяин не сразу должен заметить пропажу, а, может, и вообще не заметит. Еще должна быть рубашка. Белая подойдет. И пиджак. Но пиджаков оказалось мало, и все – разного цвета. Авимелех на время задумался. « Пиджак не бери, – заметит, — прошуршал в голове голос Еноха, — Возьми лучше курточку, вон ту, зеленую. Хозяин ее давно не носит, просил жену выбросить, но та все жалеет. Так что никто не расстроится, если ты ее возьмешь». Авимелех надел короткую летнюю курточку, аккуратно сняв ее с плечиков.

Окинув взглядом свое отражение в большом, во весь рост, хозяйском зеркале, Авимелех остался очень доволен достигнутым результатом. Все вещи как нельзя лучше ему подходили. И по росту, и по размеру. «Хорошо. Теперь носки поищи и возьми в коридоре туфли. Лучше черные, их несколько пар».

Туфли жали. Авимелех потоптался немного по коврику в коридоре и понял, что ходить в них будет сплошным мучением.

— Мне больно, я не смогу так ходить.

«Всем больно вначале. И вообще, физическая боль – постоянная спутница человека, так что, хочешь ты, или не хочешь, на тебе придется к ней привыкнуть. А ходить в одних носках нельзя. Это неприлично… вот так. Молодец. Теперь уничтожь все следы своего пребывания и выходи. Дверь закрой снаружи. Потом иди и положи ключ там, где ты его взял, в 24ю квартиру. Уже утро, но в подъезде сейчас никого нет. Иди, я присмотрю, чтобы хозяева не проснулись. Да, и возьми у них что-нибудь поесть. Людям необходима материальная еда, иначе наступает голод и можно даже умереть».

— Да, да. Я понял. Все понял. Иду. Спасибо, Енох. За все…».

***

Когда это случилось впервые, Мара не придала произошедшему большого значения.

Был прекрасный весенний вечер. Сергей пригласил ее в кино, и она, конечно, согласилась. После сеанса они долго бродили по улицам, наслаждаясь прогулкой, вечерним городом и обществом друг друга. С Сергеем было весело и легко, время неслось незаметно. Но как бы ни хотелось растянуть удовольствие, а прощаться все-таки пришлось.

— Мне нужно домой. Мама, наверное, волнуется, уже почти одиннадцать.

Сергей, конечно, проводил ее до самого дома, как и полагается в таких случаях. Походя к подъезду, Мара подняла глаза на свои окна, и увидела свет за вишневыми занавесками кухни. Это ее ничуть не удивило. Мама никогда не ложилась спать, не дождавшись возвращения дочери.

— Мама еще не спит. Хочешь, зайдем ко мне, я вас познакомлю? Чаю выпьем.

— Почему бы и нет?

Они зашли. Мама встретила их с улыбкой. Все начиналось как нельзя лучше. После короткого знакомства гость был радушно приглашен на кухню и усажен за небольшой, устеленный яркой цветастой клеенкой, кухонный стол. Мама суетливо захлопотала над приготовлением чая, а дочь быстро соорудила несколько аппетитных бутербродов, мастерски применив полный набор вкуснятины из холодильника.

Все это время Сергей развлекал обеих рассказами из студенческой жизни. Он знал их великое множество и никогда не пропускал возможности повеселить кого-нибудь то ли выдуманными то ли реальными, но всегда безумно забавными историями. Когда все уселись за стол, его рассказы были весело подхвачены Марой. А мама просто нежно улыбалась, глядя на эту красивую пару.

И вдруг все пошло не так.

Сначала громко завопила кошка Маруся, заставив всех вздрогнуть от неожиданности. Ее обычно нежный голосок резанул слух так, словно это был не кошачий вопль, а скрежет металла, многократно усиленный рупором. Потом она, выскочила из-под стола, как торпеда, выпущенная боевым судном в сторону взятого на прицел противника, и пронеслась прямо по Сергею, оставляя кровавые полоски на его руках и шее. Никто даже и сообразить не успел, что происходит, как Маруся все с теми же леденящими душу воплями вскочила на подоконник, разбив при этом вазон с фиалкой, и исчезла в темном проеме открытой форточки.

Мама, охнув, заметалась по кухне, не в силах сразу сообразить, что же ей теперь делать. Потом спохватилась и побежала за ватой и йодом.

А Сергей тем временем непонятно почему уронил себе на колени чашку с кипятком. Он громко вскрикнул и вскочил, отряхивая ладонью чай с колен, поскользнулся на образовавшейся луже и чуть не упал. От позорного темного пятна на его парадных брюках поднимался пар. Мара подала полотенце. На крик прибежала взволнованная мама. В руках у нее уже была баночка с йодом и кусок ваты. Снова сочувственно охнув, она принялась быстро устранять последствия «аварии». Ловко очистив пол от образовавшейся грязи и протерев стул, она снова усадила гостя на его прежне место, и стала обрабатывать ему йодом царапины, оставленные когтями Маруси.

Сергей словно в трансе наблюдал за ее движениями.

— Ничего, ничего. Это она у нас всегда такая шустрая, все бы ей побегать.

— Но, мама, она никогда раньше на людей не бросалась. Странно, что это с ней такое?

— Наверное, к кавалерам спешила, весна все-таки, — смущенно улыбнулся Сергей, пытаясь перевести все в шутку, — А тут я у нее на дороге.

Мара улыбнулась, поддерживая товарища, но странное чувство тревоги, внезапно возникшее в ее душе, говорило, что шутка еще не окончена.

Когда мама налила гостю новую порцию чаю взамен утраченной, он вдруг снова по непонятной причине опрокинул его себе на колени, не успев сделать ни глотка. Только на этот раз уже и сама кружка со звоном разбилась о пол.

— Да что же это?!! – Сергей снова вскочил, быстро смахивая кипяток с колен, — Простите! Ради бога, простите! Не понимаю, что это со мной!

— Ничего, ничего, Сереженька, бывает, бывает… — мама оперативно замела осколки кружки и вбросила в ведро, — Это к счастью.

— Да, к счастью, — смущенно повторила Мара, не зная, что сказать.

Сергей совсем растерялся.

— Знаете, я пойду уже. Наверное, я просто устал. И голова что-то вдруг разболелась. Да, я просто устал, — и он засобирался.

Но уйти сразу не получилось. Потому как в коридоре вдруг выяснилось, что один из туфлей гостя куда-то бесследно исчез. Тамара с мамой долго искали пропажу, ругая при этом бандитку-Маруську, но когда нашли, радости особой не испытали. Туфель оказался исцарапан и погрызен так, что тонкая импортная кожа восстановлению уже явно не подлежала. Совсем растерянный и поникший Сергей быстро напялил ошметок обуви на ногу, открыл входную дверь и, споткнувшись о порог, не вышел, а буквально вылетел на лестничную клетку, вскинув при этом руки, как плывущий кролем спортсмен и расквасив себе нос.

Мама снова охнула, теперь уже гораздо громче, чем после неприятностей на кухне. Ее голос глухим эхом прокатился по лестничным пролетам подъезда, перекрывая собой грохот от падения гостя, и замер где-то в самом низу. Она хотела снова войти в роль медсестры, но Сергей мгновенно вскочил на ноги, буркнул невнятное «Не надо ничего. До свидания», и быстро убежал вниз по лестнице, прикрывая рукой свой разбитый и кровоточащий нос.

Нужно ли говорить о том, что на этом их отношения с Марой закончились. Сергей, конечно неплохой парень, но теперь он стал обходить Мару стороной. Может быть, он просто стеснялся своей неуклюжести тем вечером? А может, Мара ему внезапно разонравилась? Впрочем, неважно. Да и Мара не очень-то переживала по этому поводу. Ничего серьезного она к Сергею никогда не испытывала.

***

Через какое- то время все повторилось с ее новым парнем. Потом еще с одним. Казусы с ухажерами стали повторяться теперь с ужасающей закономерностью. Тамарины отношения с каждым новым кавалером были просто прекрасными до тех пор, пока она не приглашала их к себе домой.

И вот тут, лишь только переступив порог ее дома, все они совершенно менялись, непонятным образом становясь рассеянными, неуклюжими, нервными, а иногда даже агрессивными. Они били посуду, ломали краны, падали, спотыкаясь обо все подряд, рвали вещи, и свои и хозяйские. И, что самое ужасное, некоторые даже травмы получали в виде синяков, порезов и Маруськиных укусов.

Мама сначала подшучивала над дочерью, намекая, что у нее довольно извращенный вкус на парней и что все ее поклонники сплошь неудачники и растяпы. Мара с удовольствием подхватывала шутки, и они вместе смеялись. Однако вскоре обе поняли, что становится уже совсем не смешно. Все это стало настораживать Тамару, и даже пугало ее. Впечатление создавалось такое, будто сам дом мистическим образом ревновал Мару ко всем ее поклонникам.

Перестав водить парней домой, Мара вначале обрадовалась, решив, что наконец-то нашла выход. Выход, который практически сам собой напрашивался с учетом сложившихся обстоятельств. Встречаться в квартире кавалера, или же на нейтральной территории. Ничего сложного. А отговорку, чтобы не приглашать его к себе домой всегда можно было придумать какую угодно.

Но вот только радоваться, как выяснилось, было рано. Теперь, когда она сама собиралась на свидание, стали происходить странные вещи. Терялись то помада, то кофточка, которую она собиралась надеть. Иногда волосы оказывались вдруг спутанными до такой степени, что приводить их в порядок приходилось бесконечно долго. Если же собраться все-таки удавалось, в самый последний момент появлялась злополучная Маруська и рвала единственные колготки.

Обычно это становилось последним аккордом в опере ее терпения. И Мара, проклиная свою неуклюжесть и в особенности это невыносимое животное, которое было так непредусмотрительно пригрето на их с мамой груди, раздевалась обратно, со злостью расшвыривая вещи по сторонам и пытаясь попасть ими в кошку. Потом она включала телевизор и обиженно плюхалась в огромное кресло, с удивлением замечая, как давящее чувство тревоги, не покидавшее ее на протяжении всего процесса сборов, вдруг бесследно испарялась, не оставив и следа. Ей становилось так хорошо и спокойно на душе, что через пару минут она уже ни капли не расстраивалась из-за того, что никуда не пошла.

В довершение всех этих неприятностей с некоторых пор стал ломаться телефон. Причем только в тех случаях, когда Тамара хотела поговорить с кем-либо из парней. Если же звонили подруги или кто-нибудь маме, все было хорошо. Такого изощренного предательства от маленького зеленого аппарата Мара не ожидала. «Вот и еще одним другом меньше», — думала она, глядя с укором на этот подлый кусок пластмассы, но поделать ничего не могла.

Не удивительно, что со временем поток поклонников резко поиссяк. Но это было не самым худшим происшествием в ее жизни. Хуже было то, что многие на факультете стали как-то косо на нее поглядывать. Парни при виде Мары вдруг оказывались чем-то очень заняты, и совершенно не имели времени с ней пообщаться, девчонки незаметно перешептывались у нее за спиной.

Однажды Наташка, Тамарина лучшая подруга, сообщила ей по секрету, что ее почему-то все считают ведьмой. Причем не в шутку, а на полном серьезе. Говорят, что она колдует и держит дома барабашек. Эту глупость кто-то из парней ляпнул на дне рождения у Лариски. Непонятно почему, то ли в шутку, то ли от обиды за то, что Мара отказалась тогда прийти. А все вдруг неожиданно и очень активно поддержали его и принялись рассказывать друг другу наперебой о том, как они бывали у Мары в гостях.

Девчонки вначале отнеслись к этому как к очередному приколу. Но теперь и они стали избегать своей недавней подруги. В итоге лишь Наташка не утратила своего хорошего к ней отношения. Все это было до слез обидно. «Взрослые люди, а верят во всякие дешевые сказочки про колдовство. Ну, за что все это на мою голову?»

***

Когда веселая студенческая жизнь торжественно осталась позади, Мара попала по распределению на один из заводов. И тогда она строго настрого запретила маме работать. Сказала: «Хватит тебе уже. Теперь я буду деньги зарабатывать. Квартиру ты все равно уже отработала. А здоровье совсем плохое. Сиди-ка ты лучше дома». Мама действительно заметно сдала в последнее время. Стало пошаливать сердце, подскакивало давление. Все чаще приходилось вызывать « Скорую помощь».

Мара очень переживала за маму, и переживания, к несчастью, вскоре оправдались. Спустя всего несколько месяцев с момента ее трудоустройства случилось непоправимое – мама умерла.

Соседи помогли с похоронами, за что огромное им спасибо. Хотя правильнее было бы сказать в этом случае, они не просто помогли, а практически все сделали сами. Мара же, как во сне смотрела вокруг, словно не понимая, что вообще происходит.

А происходило как раз то, что рано или поздно все равно бы неизбежно произошло – она осталась одна. Одна одинешенька во всем этом сложном и совершенно безразличном к ней мире.

Девушка очень долго не могла привыкнуть к своей изменившейся жизни, никак не могла принять случившееся. И, наверное, она еще не скоро пришла бы в себя от депрессии, навалившейся на нее тогда, словно голодный хищник на обессиленную и израненную жертву, если бы не он. Он был единственным, кто не оставлял ее в трудные минуты, кому не нужно было ни о чем говорить – он и так все знал, и всегда умел подобрать такие нужные именно сейчас слова.

Это был все тот же тихий голос в ее голове, возникающий ниоткуда именно тогда, когда это было необходимо. Приходя с работы по вечерам, Мара залезала с ногами в большое старое кресло, и включала как всегда телевизор. Не потому, что хотела его посмотреть, вовсе нет, просто с телевизором казалось, что в квартире кроме нее еще кто-то есть, что она не одна. Бездушный пластмассовый ящик тихо болтал о чем-то своем, но Мара не слышала его. Она слышала лишь то, как сжимается все у нее в груди, там, где сердце. Сжимается сильно, до боли, до слез, которые тут же начинали потоком литься по лицу. И тогда она начинала слышать тихое шуршание в своей голове: «Все будет хорошо, не нужно плакать. Ты вовсе не одна. Я никогда не оставлю тебя, я всегда буду рядом, потому что ты очень много значишь для меня. Ты – самое чистое, самое лучшее, что есть на этом свете…».

Прислушиваясь к словам, Мара как в детстве тихо засыпала, ощущая всем телом тепло чьих-то невидимых, а может и не существующих вовсе, объятий.

***

День выдался самый обычный, такой же, как и вчера, такой же, какой, наверное, будет и завтра. Утром прошел дождь, делая зелень яркой и свежей, а к вечеру солнце так высушило все вокруг, словно и не было того утреннего дождя.

На работе все было монотонно и скучно. Единственная подруга Мары, Леночка, еще на прошлой неделе укатила в отпуск со своим новым парнем, оставив ее наедине с целой армией чуждых по духу работников-старожилов. Не с кем стало и поговорить. Но Маре и не хотелось общения. Она покорно корпела над кучей бумаг на своем столе, размышляя при этом о чем-то постороннем. И даже не заметила, как рабочий день подошел к концу.

Героически преодолев закономерную давку в автобусе и заскочив по дороге в продуктовый магазин, она медленно приближалась к своему подъезду, равнодушно разглядывая потрескавшийся асфальт под ногами. Вечер не сулил ничего интересного.

Мара не сразу заметила парня на скамейке у дома. Парень сидел один и внимательно наблюдал за ее неторопливым приближением. Когда Мара приблизилась к скамейке, парень встал и, робко переминаясь с ноги на ногу, преградил ей дорогу. Мара растерянно подняла глаза от асфальта и уставилась на него снизу вверх, не понимая, что происходит.

— Привет, — парень улыбнулся, обнажая ряд ослепительно белых зубов, и густо покраснел.

— Привет, — девушка, пребывая в легком замешательстве, обвела его взглядом с ног до головы, пытаясь распознать в нем кого-то из своих знакомых. Но это ей так и не удалось.

Неожиданный собеседник имел совершенно обычный вид: белая рубашка, черные брюки с аккуратными стрелочками, зеленая летняя курточка, очень похожая на ту, что носил когда-то сосед из 23й квартиры. Парень как парень. Немного рыжеват, не совсем аккуратно выбрит. Но зато глаза какие красивые! Надо же!

Парень молчал, видимо не зная, с чего начать разговор. Потом выдохнул: «Ах, да!», и быстро поднял со скамейки большую красную розу.

— Это тебе.

Мара взяла из его рук цветок и улыбнулась.

— Мы что, знакомы?

— Да, конечно. Тебя зовут Тамара.

— Точно.

— Мы с тобой давно знакомы, ты, наверное, просто меня не узнала.

Сильно кольнуло в груди. И отпустило, оставив легкую волну тепла, медленно растекающуюся по внутренностям. Странное ощущение, как будто бы она действительно его давно и хорошо знает. И этот его голос…

Мара опустилась на скамейку, поставив под ноги сумку с продуктами. Парень присел рядом.

— А как тебя зовут?

— Авимелех.

— Нет, навряд ли мы знакомы. С таким именем я бы тебя запомнила. Оно что, библейское что ли?

— Не совсем. Хотя, может и библейское тоже. Был такой царь. Я появился на свет вместе с ним, в один день. Пока он был жив, меня никак не звали. А потом, когда он умер, его имя перешло ко мне. Ну, как бы по наследству, чтобы его помнили… чего ты так смотришь?

— Какой еще царь?

— Авимелех… — парень заикнулся и замолчал, глядя на Мару через плечо.

А Мара тем временем пыталась сообразить, то ли он шутит, то ли он ненормальный. Ей бы очень не хотелось удостовериться в последнем. Однако взгляд юноши, брошенный на нее через плечо, успокоил и все-таки склонил к мысли, что, скорее всего это была шутка. У сумасшедших не бывает таких глаз. Юморист, однако. Это же надо такое придумать – царь Авимелех.

Постепенно они разговорились, точнее, разговорился он, а Мара лишь слушала, невольно ловя себя на мысли, что ей ужасно нравится этот смешной, и такой наивный с виду рыжий парнишка.

Он с увлечением и каким-то по-детски безобидным восторгом рассказывал, как ему удалось сорвать в парке розу на клумбе, как его чуть не схватил злобный мужчина в синем костюме, оказавшийся представителем правопорядка. И как за ним потом увязалась большая бездомная собака, пытаясь понюхать ноги. Мара сначала улыбалась, поражаясь его простоте, потом начала откровенно хохотать. Все это действительно было смешно и походило на сюжет дешевой импортной комедии, которые она обожала. Было такое впечатление, словно парень впервые сегодня вышел на улицу, просидев до этого всю жизнь взаперти. И, судя по всему, он получал огромное удовольствие от окружающего мира. А в особенности, оттого, что сейчас ей об этом рассказывает.

Парень говорил и говорил. Так, словно лавина слов, долгое время копившаяся внутри, вырвалась вдруг наружу совершенно неудержимым бесконечным потоком. А она слушала и слушала. То подхватывала его шутки сама, то искренне вместе с ним смеялась. Мимо проходили люди. Соседи, знакомые, просто прохожие. Кто-то здоровался, искоса поглядывая на парочку, кто-то не обращал внимания. Мара автоматически отвечала на приветствия. Но никто не мог сейчас надолго отвлечь ее от собеседника. Внимая его непрерывному монологу, Мара не переставала раздумывать, откуда же она его все-таки знает. Однако ответа не находила.

А тем временем на улице начало темнеть, и стало зябко. Мара поежилась, а парень снял куртку и накинул ей на плечи, заботливо поправив воротничок. Только тут Мара с нескрываемым сожалением поймала себя на мысли, что пора домой. Ведь не могут же они всю ночь просидеть вот так на лавке, хотя, нужно признать, что именно этого ей больше всего сейчас хотелось. А уж чего ей точно не хотелось никоим образом, так это отпускать своего нового старого знакомого. Ей почему-то казалось, что если она его сейчас отпустит, то может никогда больше не увидеть. Допускать этого было никак нельзя.

— Может… пойдем у меня посидим? Выпьем чаю, — как ни боялась она этих слов, они словно сами собой вырвались наружу.

Нет, она совсем не опасалась его. Даже напротив, было так хорошо и спокойно с ним рядом, так уютно, легко и так здорово, что казалось, будто он был не просто давним знакомым, которого она по непонятным причинам никак не может вспомнить, а близким и чуть ли не родным ей человеком.

Боялась она совершенно другого в этот момент. Того, что творилось со всеми парнями в ее квартире. Но поворачивать назад было слишком поздно. Парень с радостью принял приглашение и, легко подхватив сумку с продуктами, уже поднимался вместе с Марой по мрачной лестнице ее родного подъезда.

Войдя в дверь квартиры, он поставил сумку в угол, и присел, чтобы развязать шнурки на ботинках.

— Ну что, Авимелех, представление начинается, — вздохнула Мара, закрывая за собой дверь и глядя на гостя с нескрываемой тревогой в глазах. Парень поднял на нее взгляд:

— Ты о чем?

— Да так, ни о чем. Ты меня не слушай, проходи.

Когда гость снял, наконец, свою обувь, Мара с изумлением уставилась на пятна крови на его носках.

— Ой, что это? У тебя же кровь!

— Ерунда. Это ботинки… жмут…

— Ботинки жмут? Как же ты ходишь? Это же, наверное, очень больно!

— Ничего. Енох сказал, что всем сначала бывает больно. Боль – постоянная спутница человека.

— Енох? Это что, тоже царь такой? – Мара с неподражаемой оперативностью притащила из кухни аптечку и уже отрезАла большой кусок пластыря с зеленой прослойкой марли посередине.

— Да. Это тоже был царь… Откуда ты знаешь?

— Снимай носки, царь.

Гость послушно стянул окровавленные носки, а Мара заботливо заклеила раны пластырем.

— Босиком пока походи. У меня тут чисто. Ну, давай, пошли чай пить. Только осторожно, смотри, не сломай себе ничего.

— Хорошо.

Странно, парень совершенно спокойно прошел на кухню и уселся за стол. Никакой внезапной нервозности или раздражения. И кружки, стоявшие на столе, так и остались благополучно на нем стоять. Заметив под столом Маруську, Мара вздрогнула, и замерла в ожидании очередной кошачьей истерики. Но вместо отчаянных воплей Маруська издала нежное « Мяу», легко вспрыгнула на колени гостю, свернулась клубочком и заурчала. Авимелех улыбнулся, перехватив изумленный взгляд хозяйки, и ласково опустил руку на мягкую шерстку кошки.

— Какая ты приятная… пушистая… — пробормотал он, поглаживая зверька.

Сделав вид, что совсем не удивилась, в конце концов, ничего сверхъестественного не произошло, Мара принялась за приготовления чая и бутербродов. Потом подала все на стол и уселась напротив гостя. Парень быстро принялся за еду. Нужно сказать, уплетал он так, словно не ел целую вечность. Мара задумчиво наблюдала за ним, подперев рукой подбородок, и ощущая, как в ее душу робко закрадывается странное и неведомое доселе материнское чувство.

— Слушай, может тебе борщ разогреть? Ты такой голодный!

— Борщ! Я всегда хотел попробовать!

«Без комплексов», — подумала Мара и разогрела борщ. Тарелка опустела в считанные минуты.

— Еще?

— Ну… наверное, да. Если только тебе не трудно.

Вторая тарелка опустела так же быстро. Потом в ход пошел купленный сегодня хлеб, но уже гораздо медленнее.

— Ты извини, я не ел уже три дня.

— Заметно.

— Голод – такое странное чувство.

— Да уж. Мне это знакомо, можешь не извиняться.

Мара медленно размешивала сахар в чашке, с умилением глядя, как Авимелех расправляется с четвертым куском хлеба. Так матери обычно смотрят на своих уплетающих чад, радуясь их здоровому аппетиту.

— Ну, рассказывай.

— Что

— О себе. Только не сказочки про царей. Скажи, где ты живешь, чем занимаешься, сколько тебе лет. Ну и все такое. Может, я тебя все-таки вспомню.

Гость помолчал, глупо теребя остатки хлеба в руке.

— С позавчерашнего дня я уже нигде не живу. А до этого жил здесь, в этом доме.

— А-а. Так ты жил в нашем доме! Вот почему ты мне показался таким знакомым! А в какой квартире?

— В этой…

— В какой этой?

— В этой, здесь.

— В моей что ли? – Мара усмехнулась, — до позавчерашнего дня, говоришь? Я тебя серьезно спросила, а ты меня опять подкалываешь. Ну а если кроме шуток?

— Это- правда… — Авимелех робко поднял на нее свои красивые и до безумия честные глаза, в которых и намека не было на улыбку. У Мары словно перевернулось все внутри от этого взгляда, да так и замерло в перевернутом виде. Как можно так явно врать и так честно при этом смотреть? Стоит этому у него поучиться. Сделав вид, что клюнула на шутку, Мара улыбнулась:

— Хорошо, и как же тебе удавалось жить в нашей квартире, оставаясь при этом незамеченным? Да, и что же произошло позавчера, какое такое знаменательное событие, что ты решил больше здесь не жить?

— Я стал человеком.

Парень был явно не в себе, хотя странное ощущение, на покидавшее Мару все это время, переполнило вдруг до краев. Что-то было не так. Не так просто, как могло бы показаться со стороны. Во всем этом сквозило что-то странное и такое загадочное. Что-то, чего она не смогла бы сейчас объяснить даже самой себе. И его голос, где же она его слышала?

— Я думаю, — робко заговорил Авимелех, прервав ее размышления, — Я думаю, что должен сразу сказать тебе правду. Можно было бы придумать что-то более похожее на реальность в твоем понимании этого слова. Но это была бы ложь. Я не хочу начинать отношения со лжи, даже если правда может тебя удивить и показаться не совсем обычной. Но только ты, пожалуйста, не бойся меня. И не думай, что я сошел с ума. Не хочу, чтобы ты плохо думала обо мне…

— Ну и…

— Я – домовой… Точнее, теперь уже бывший домовой. Я жил в твоей квартире. С самого начала. Когда сносили старые дома, что стояли раньше на этом месте, мне стало негде жить. Мне и моим друзьям. А потом построили этот дом, и мы расселились по квартирам. Это было так необычно. И мне сначала здесь совсем не понравилось. Но когда появилась ты – все изменилось.

— Подожди, домовой – это же что-то сказочное. Я смотрела такой мультик про домовенка Кузю. Маленький такой человечек. Ты хочешь сказать, что все эти годы жил в нашем доме в виде такого маленького человечка? Этого просто не может быть. Даже если бы твоя сказка могла бы вдруг оказаться правдой, мы с мамой тебя заметили бы, как ни прячься. Так что не прошла твоя шутка. И хватит меня подкалывать. Не хочешь о себе рассказывать – и не надо. Но зачем же так врать, ты меня, что за дурочку держишь?

— Домовой – это не маленький человечек. Тебя обманули. Домового нельзя увидеть. Его можно только почувствовать. Или услышать, если обладаешь особой чувствительностью. Ведь ты же слышала меня. Слышала?

Тамара ощутила некое оцепенение при этих его словах. И словно в трансе продолжала слушать его объяснения.

— У домового есть душа, но нет такого тела, как у людей. Понимаешь? Это сущность совершенно другого плана. Но мы многое умеем и без тела. Например, передвигать вещи, или играть с животными, они-то нас видят в отличие от людей…

— А еще телефоны ломать, волосы запутывать, помады прятать. Да? – Тамара сама не ожидала, что задаст ему этот вопрос. Он как-то сам вырвался. Но совершенно неожиданно для себя самой, она вдруг поняла, что верит ему. Невозможно объяснить, почему. Верит – и все.

— Ну, в общем, да… я могу… вернее, мог… — Авимелех опустил смущенно глаза, весь съежился от стыда и густо покраснел.

— Так, значит… ты хочешь сказать, что все это был ты?

— Ну, да. Это я.

Мара аж привстала, подозревая, что это один из старых знакомых по институту, услышавший где-то сплетни о недавних событиях с ее поклонниками. И что теперь они просто решили разыграть ее. Сидят сейчас, ждут своего дружка и ухахатываются.

Будь на этом месте кто-нибудь другой, она выгнала бы любого взашей за такие шуточки. Но только не его. Этот парень, не смотря ни на какие приколы, вызывал настолько сильное чувство симпатии, что она готова была позволить ему даже эти глупые приколы.

А внутри, наперекор здравому смыслу что-то упрямо твердило: «Он говорит правду». И его голос… этот его голос… нет, этого просто не может быть…

— Хорошо, допустим, я тебе верю. Ну, тогда, куда ты спрятал мою любимую помаду? Я уже неделю не могу ее найти.

— Извини. Она в коридоре, в тумбочке для обуви.

Тамара кинулась в коридор и открыла тумбочку резким движением.

— Ну и где? Я не вижу.

— На второй полке. Крайний справа туфель. Нашла?

Помада действительно лежала именно там. Девушка в шоке осела на пол. Но потом все-таки заставила себя подняться, вернулась на кухню и уселась на свой табурет. Гость сидел, все так же виновато опустив голову.

— Ладно, а где лежат мои документы?

— До позавчерашнего дня они лежали в серванте. В правом ящике.

— А утюг? – уж этого точно никто из знакомых знать не мог, даже девчата. У них с мамой почему-то считалось дурным тоном выставлять напоказ утюг.

— Ты прячешь его в диван, — быстро нашелся парень. Хоть бы задумался на минуту ради приличия, — Там у тебя еще покрывало лежит, синее, на котором ты гладишь.

Заметив замешательство Мары и ее ошарашенный взгляд, Авимелех робко добавил, подливая масла в огонь:

— Можешь у меня еще что-нибудь спросить. Ты убедишься, что я тебя не обманываю. Например, когда вы с мамой сюда приехали. Или как звали твою первую учительницу в новой школе, твою подругу по институту, твоего первого парня, и второго и третьего и всех остальных, даже по порядку их появления в твоей жизни, если хочешь, как тебя в детстве дразнили, в каком году был куплен этот холодильник…

— Хватит!

Парень покорно замолчал, уставившись на свои руки. И Мара тоже озадаченно молчала. Больше проверять не имело смысла. Происходящее походило на сказку, но, все же, судя по всему, было реальностью. Она еще немного поразмыслила, глядя остекленевшими глазами на домового и прислушиваясь к приятной волне тепла, растекающейся по телу. А потом позволила-таки необъяснимой вере в его искренность, зародившейся в самом начале разговора, завладеть собой целиком.

— И… и как же тебя угораздило стать человеком?

— Я материализовался. Это было так больно! — гость несказанно обрадовался продолжению разговора и поднял на нее свои прекрасные и до неприличия честные глаза.

— Да? – Мара просто не могла теперь оторвать от него свой взгляд.

Вся его внешность излучала столько искренней доверчивости, нежности, доброты и еще чего-то такого прекрасного и такого живого, что казалось, светилась изнутри неуловимым для глаз притягательным и чистым светом, зачаровывая и завладевая каждой стрункой ее души

— У вас, что машина какая-то есть специальная, которая домовых превращает в людей?

— Нет. Конечно, нет. Это в материальном мире – машины. А в нашем все по другому. У нас есть любовь, есть вера, есть желание. Когда совпадают желания многих, оно исполняется, каким бы оно не было абсурдным. И чем большее количество душ желает одного и того же, тем быстрее оно становится реальностью. У людей раньше тоже так было, но люди забыли об этом. Они разучились использовать свой дар и потеряли его. А мы — нет. Мне помогли мои друзья. Их было очень много, и все они одновременно захотели, что бы я стал человеком. Видишь, у нас получилось.

— Невероятно! Это просто чудо! А если кто-нибудь из вас пожелает причинить вред? Что, тоже исполнится? Странно тогда, почему вы до сих пор не захватили все на Земле в свои руки.

— Мы не люди. В нашем мире нет зла. Нет алчности, нет зависти, нет жестокости. У нас совсем другие понятия о жизни. Домовой никогда не может испытывать радость, когда кому-то плохо. И уж тем более, никогда не может этого хотеть. Он может повоспитывать немножко, но только для пользы самого человека, а вреда он никогда не причинит, он не способен.

— Ну, тогда, зачем же ты издевался над всеми моими парнями? Ради развлечения? Ведь это был ты? Я не ошиблась?

— Они не любили тебя. Ты ждала от них любви, а они тебя не любили. Поверь мне, если бы хоть один из них испытывал к тебе это чувство, я ни за что не тронул бы его. Я стал бы напротив, оберегать его. Как тебя, как твою маму. Но они не любили, а я не хотел, чтобы ты страдала из-за них.

— Не любили? Откуда ты знаешь?

— Тот, кто видит душу, видит все, что испытывает эта душа. Я видел их души как на ладони. И в них не было того, что было нужно тебе… и я видел твою… она у тебя такая нежная, такая светлая… и я сам тебя полюбил. С первого дня. Сразу, как только ты переступила порог этого дома.

— Но мне тогда было…

— Десять лет. Да, ты была совсем ребенком. Маленькой девочкой с огромной и чистой душой. И я просто не мог не полюбить тебя… и не мог не стать человеком. Я стал человеком для того, чтобы быть рядом с тобой и дарить тебе то, чего ты всегда ждала – свою любовь…

***

Мара прижималась к его груди, оставляя следы слез на рубашке. На улице светало. Они просто молчали, сидя в большом красном кресле вдвоем. И ей было так хорошо, так спокойно и надежно в его объятиях. Было именно так, как и должно было быть. Именно так, как ей всегда хотелось, чтобы было. Он крепко прижимал ее к себе, а она таяла, как мороженое, в его руках, поддаваясь окутавшему ее теплу. Теплу его рук, теплу его любви…

Не удержавшись, она тихо всхлипнула. Авимелех нежно коснулся губами ее волос:

— Все будет хорошо, не плач. Все будет просто прекрасно, поверь мне.

— Ты ведь останешься со мной? Ты обязательно должен остаться. Тебе все равно теперь негде жить, а этот дом и твой тоже.

— Конечно. Я стал человеком ради того, чтобы быть рядом с тобой. И конечно я останусь. Я бы остался рядом, даже если бы ты меня прогнала. Поселился бы где-нибудь в подвале или на лавке возле твоего дома. И каждое утро провожал бы тебя на работу, а вечером встречал, и проводил бы ночи под твоим окном в надежде увидеть хотя бы твой силуэт за шторой…

— Да. И я жила бы в постоянном сопровождении грязного, небритого и посиневшего от голода бомжа. Нет уж, решил быть человеком, так будь достойным представителем нашего вида. Будешь жить у меня. Я тебе помогу на работу устроиться. Ты ведь физического труда не боишься?

— Рядом с тобой я ничего не боюсь.

Мара усмехнулась и расположилась поудобнее в его руках. Неужели это и есть то самое чудо, которое она всегда ждала и в которое иногда так трудно поверить?

— Я останусь с тобой. Я никогда тебя не оставлю. И твоя душа больше не будет чувствовать себя одинокой. Ты очень много значишь для меня. Ты – самое главное, что есть в моей жизни. Ты – самое чистое, самое лучшее, что есть на свете…

Он говорил, говорил. И Мара сама не заметила, как уснула, согревшись в его руках и, поддаваясь мягкому шуршанию его тихого, нежного, с детства знакомого голоса.

23.06.2003