Когда Игорь ушёл Андрей поднялся. Внутри словно что-то выключили. Ему вдруг стало легко. Он чётко понимал что и как ему делать и куда идти. Чёткая, предельная ясность. Кристаллизованная до тонкости, разом поглотившая все чувства. Некий биокомпьютер с природным алгоритмом выживания.
Андрей подошёл к столу, выдвинул центральный ящик, достал отвёртку. За ящиком был тайник, сделанный им на случай непрошеных гостей, и для более вероятной причины – любопытства жены. В доме хоть и не принято было читать чужие бумаги, но и застрахованным быть от этого тоже. Женщина есть женщина.
Он извлёк из-под фанерной заслонки металлический ящик ровный со всех сторон. С секретом. Он открыл его и вывалил на стол свой н.з. в виде 25-ти тонн зеленью, всяческий акций и документов типа прав на машину, военного билета, диплома и т.д. Андрей убрал ящик на место. Подошёл к телефону и набрал с детства заученный номер.
— Алло, Мама?
— Да милый.
— Мама, это я. Жди меня, я скоро приеду.
Он взял телефонную книгу, вернулся к столу, собрал свои тетради и записи, кинул в дипломат.
Он окинул взглядом комнату. – Пожалуй, всё, но, хотя… — И Андрей положил в дипломат несколько кассет, самых любимых. – Да и, — он подошёл к стенке, вы двинул ящик, достал обручальные кольца. Вынул из рамки фотографию, где они Галькой вдвоём счастливые смеялись своей юной любви. Оторвал половину и бросил её на столик у дивана, а сверху кольцо. – Боже мой, как банально! – подумал он, — Банально и пошло. — и убрал фотографию в карман.
Ботинки, пальто, к двери. Вот ключ. По ушам резанул смех из-за полуприкрытой двери кухни.
Ветром облака разогнало совсем. Редкие звёзды переглядывались на небе, видать и в них Весна пробудила дремавшие чувства.
— Как звать тебя? – одна спрашивает другую. А в ответ, потупив глазки, — Аделаида. А он опять к ней – заходи в гости. – И соседа в бок толкает, — смотри какая!..
Но Андрею, впрочем, не было дела до звёзд и их, любовных переглядок, как и до всего остального, что участвовало в празднике Весны, потерявших голову от буйства чувств, разбуженных этой проказницей. Он шёл быстрой походкой и с ясным взглядом.
Два квартала до гаражей. Знакомый «страж порядка», пара слов, и, наконец, любимая машина.
Балдея от комфорта, Андрей ехал в своём «Saab-е». Андрей ехал осторожно, привыкая к движению, благо вечер, и машин не много. Мягкий звук магнитолы «Pioneer» обволакивал его своим потрясающим звуком, и в дополнение чуть подрумяненные закатом облака на вечернем небе.
Загнав машину во двор, Андрей вошёл в парадную, по привычке обойдя лужу в закутке, поднялся на второй этаж и нажал на звонок.
С трудом он узнал женщину, открывшую ему дверь. Да, это была Мама! Но какая! Ей было сорок девять, когда ушёл бродяжничать. На вид ей давали чуть более сорока. Из красивой, ещё стройной женщины она… Боже! Мама! Она седая! Андрей в шоке застыл на пороге.
Наталья Романовна быстро вырвала его из оцепенения, обняв сына и заплакав у него на груди.
Так они простояли около десяти минут, давая волю своим чувствам.
Опять душа Андрея была в смятении. Никакой кристальной ясности не осталось, куда там. Без слов всё ясно. Кричащая боль пронзила его сердце, в горле ком стоял как родной орган, и подступившие слёзы готовы были пролиться в любой момент. Что и произошло, когда он, став на колени, уткнулся в мамин халат, едва успев прошептать: «Мама, Мамочка моя».
Наталья Романовна гладила его по голове и приговаривала: «милый, сыночек мой, вернулся», с тёплой нежностью, как умеют говорить только мамы.
Наталья Романовна суетилась, забывала всё на ходу. Без смысла убегала на кухню, входила в комнату, что-то спрашивала, забывала, зачем пришла, и опять убегала на кухню, вспоминала, возвращалась и опять забывала. Ну так хотелось угостить сына получше, повкуснее. Но только чем?! Из вырученных от вязания денег оставалось пять тысяч, а в холодильнике пустота, те несколько картошин, что валялись в ящике у плиты, но их не хватит даже ей. Хорошо хоть суп остался, да блинов на воде испечь можно. Нет-нет, надо к Лизе постучаться. Она в понедельник пенсию получила, так уж есть что-нибудь, чем угостить мальчика. Ой, ну как не хочется, опять она будет кривить губы, и фыркать, но что поделаешь.
Наталья Романовна и впрямь решилась постучаться к Лизе, в недалёком прошлом бывшей заместителем начальника цеха на одном из военных Н.И.И., кои обычно звались «почтовый ящик». Успевшая уйти на пенсию, раньше, чем всевозможные инфляции и конверсии успели развалить вышеназванный Н.И.И.. отсюда и пенсия была у неё довольно-таки приличная, а уж выхлопотанное удостоверение жителя блокадного Ленинграда, делала её жизнь и вовсе безбедной.
Когда дверь открылась Наталю Романовну встретила слащавая, лживая улыбочка Лизы, которую она скорчила из нарисованных помадой губ.
— Я слушаю Вас, дорогуша. – Проскрипела Лиза, приводя в движение многочисленные жилы и жилки на высохшей шее, покрытой дряблой, морщинистой, словно снятой с трёхсотлетней черепахи, кожей.
— Я к Вам с просьбой, робко начала Наталья Романовна.
— Всё, что будет в моих силах, дорогуша, — ответила Лиза, кокетливо поведя пустыми глазами, в которых на мгновение сверкнуло что-то хищное и одновременно лукавое и подлое.
— Ко мне пришёл сын. Не могли бы Вы одолжить что-нибудь из продуктов до завтра или после завтра. Я не была готова, и знаете, совершенно ничего нет дома.
— Ну, конечно же, дам. Но вот как же, дорогуша, вернёте то мне? У Вас, простите, тараканы, и те с голоду дохнут.
— Я верну Вам, не сомневайтесь. Лиза, понимаете, сын, я его год не видела, только Вы можете помочь. А верну, верну обязательно.
— Ну ладно, посмотрим. Ведь мы соседи, должны помогать друг другу, не правда ли. Но только, дорогуша, смотрите, в срок не вернёте, этот раз последним будет. А так проходите, что ж Вам требуется?
В таких хлопотах пролетело чуть более часа. Наконец угощение было готово, и счастливая Наталья Романовна усадила сына за стол. Купленная Андреем бутылка вина открыта, и тут же налиты рюмки, и после тост за долгожданную встречу.
Суета, охватившая Наталью Романовну, не проходила, похоже, наоборот усиливалась. Забыв про еду она часто что-то говорила, смысл чего сама плохо понимала, и всё спрашивала сына вкусно ли ему, чего ещё положить, сыт ли он, а может супчику поставить. Андрей же наоборот был вроде спокоен, и на все вопросы отвечал односложно типа да; нет, мамочка; спасибо; вкусно.
За чаем оба стали приходить в себя, и на вопрос сына: «ну как живёшь-то», Наталья Романовна отвечала уже более-менее складно.
А рассказывать то особо было нечего. Магазин, куда она в последний раз устроилась на работу, прогорел по непонятной причине. Его продали, а новые хозяева набрали и новых продавцов. И вот уже месяцев пять она живёт тем что вяжет, кому кофту, кому свитер. Ну конечно с этих денег не разбежишься, но на еду хватает.
Та старая еврейка, что у чёрного входа жила, Роза Измайловна, умерла. Хорошая была женщина. Этот жлоб Эдик, что шмотками на рынке торговал и устраивал здесь пьяные разгулы, женился, успокоился, и погодя немного, купив где-то квартиру, съехал. Жена его беременная тогда уже была. Симпатичная девушка, простецкая такая, но строгая. Меня она сразу полюбила, а Лизу по квартире гоняла. Всё за советами прибегала. Она даже сейчас позванивает, а иногда и приезжает. Тоже вязание у меня заказывала. А когда съезжали они, так она мне вещей надарила. Шубку, сапоги и шапку. Шубка из искусственного меха, не дорогая, но симпатичная. Сапожки ничего такие, но промокают, а шапку так я не ношу, не идёт она мне. Ну, а о Лизе и говорить не хочется. Когда Кроликовы съезжали, они мне комнату отписали, говорят, если сын вернётся, так ему пусть будет. А Лизе и так от Розы комната осталась. Ну уж она тут устроила. Ну да Бог с ней, не важно.
— Несколько раз заезжал Игорь, — продолжала Наталья Романовна, — пару раз, когда тебя искали, потом реже. Спрашивал, не нуждаюсь ли в чём. Ну, а что я ему скажу? Конечно, денег я не брала. Ну как взять, отдать то всё равно не смогу. А так у чужого человека… твоя позванивала… ах, ну что же всё это я! Ты устал, наверное, спать хочешь. Пойдём, я тебе твою комнату покажу, она теперь твоя.
По обшарпанному, полутёмному коридору, по пересохшему паркету, выцветшими обоями и дырками на них, сквозь которые сыпалась штукатурка. Мимо старинного телефона, с буковками на циферблате. И снова стены с рваными кусками обоев.
Старая дверь со скрипом и треском открылась. Эта комната была светлей и больше комнаты, где жили они с мамой. От прежних хозяев осталась лишь кровать, шкаф с облупившейся полировкой светло-жёлтого цвета, на левой дверце которого было зеркало с трещиной. Андрею она показалась знакомой. Пейзаж его нового жилища довершала тумба, довольно-таки странного дизайна, некий гибрид комода и письменного стола. Судя по выгоревшим краям и четырём ямкам, служил она подставкой по телевизор. Цветастые занавески на окнах, из-под которых выглядывал пожелтевший тюль.
Ну вот и комната твоя, – наконец молвила Наталья Романовна, с некой затаённой гордостью. – Нравиться?
— Да, ничего Мам. Спасибо. Может, ещё чайку попьем?
— Ну давай, — не уверенно ответила Мама, отказывать было не удобно, но песок то в сахарнице последний, а чаю всего на два раза заварить осталось. Ну что теперь поделаешь. И Наталья Романовна пошла на кухню ставить чайник, оставив сына одного в своём новом обиталище.
Андрей, скрипя половицами, подошёл к шкафу и открыл дверцу. Он не увидел ожидаемой пыли, наоборот шкаф блистал чистотой, а на перекладине висели вешалки. Он открыл вторую половину… Бог ты мой! На верхних полках было заботливо уложено постельное бельё, а на нижних… Андрей держал в руках свою рубашку. Мама купила её, когда он вернулся из армии, а вот эту… он перебирал свои старые вещи. Скрипнула дверь, вошла Мама и позвала пить чай.
Опять они сидели в комнате. Размешав сахар, Андрей принялся намазывать булку щедрым слоем масла, отрезав не менее щедрый кусок сыра. От чего Наталья Романовна, съёжившись, только тихонько охнула. Допив чай Андрей ушёл на кухню курить, куда ему Мама принесла чистое полотенце, сразу объяснив, где теперь находиться их мыло, и, пожелав сыну спокойной ночи, ушла к себе в комнату.
Наскоро ополоснув себя душем, Андрей вытерся, оделся и пошёл к своей комнате сквозь мрак уснувшей квартиры. – Наверное Лиза опять партизанила, — подумал он, пробираясь по коридору, ощупывая стены руками. Вдруг стена подалась вперёд, — наверное, дверь, — коридор слабо осветило, — так и есть, наша комната, — догадался Андрей.
Из комнаты доносился плач. Андрей словно онемел. Этот плачь он узнал бы среди сотни плачей. С детства врезавшийся в память, он болью полоснул по сердцу. Хотелось биться головой о стену, бить её кулаками и ногами вбежать в комнату, взять Мать на руки и как-то сохранить её, сберечь.
Тихонько прикрыв дверь, Андрей направился в свою комнату. Выбил ногой половицу, и больно ударившись о полочку телефона, он таки добрался до своей комнаты. Нащупав рукой выключатель, зажёг свет. Дверца шкафа оставалась открытой.
