Причина раздоров, не съевшая салат, тем временем представляла собой зрелище не менее привлекательное, и, но, менее раздражительное. Присутствуй по ту пору Роден в комнате Димыча, он непременно вдохновился бы Андреем, и изваял бы шедевр, именованный не иначе как «Переживание Вселенской скорби», или же, выражаясь по-современному: «Пришествие Великого депресняка». Сузившиеся плечи, опущенная голова. Глаза битого щенка сверлили чашку на столе.
— Ну и … — изрёк Димыч, доставая постельное бельё из шкафа.
Гречкин поднял голову, растерянно посмотрел на него, повертел чайную ложку в руках, положил. – Значит вот что, Димыч, не буду я себе смертный приговор подписывать, но и верю я слабо, что из этой фигни можно разумный выход найти. Нет, молчи. Видишь ли… Один безумный шаг в своей жизни я сделал, и знаешь… — Андрей сделал паузу. Глаза блеснули, погасли. – Сдаётся мне, что это всё к лучшему… Да… Валяй-ка. Димыч, что ты там задумал. Работать будем. Только давай пройдёмся, не могу я уже, душно.
Девичьими ладошками ветер ласкал лицо Андрея. Как по команде они с Димычем вдохнули его цветочно-почковый аромат. Где-то залаяла собака, звенели трамваи.
— Ну, слушай, друг мой ситный, — начал старик, — никуда придти нельзя, если идёшь в никуда, а от того нам твою звёздочку сыскать надобно.
— Ту самую единственную?
— Её родимую. Кто зажигает их неведомо, одно знаю точно – дорога к ней есть, и что сбился ты с неё – факт.
— А ты что, дороги к звёздам знаешь?
— Да от чего нет. Ведомо мне такое. Глядишь, и твою сыщем.
— Хорошо всё это, Димыч, красиво так, только меня всё ж одно беспокоит. Ну как сказать… Ну, о чём мы говорили. Ладно, звёзды, бог с ними, мне домой сейчас идти. Я как завтра жить не знаю.
— Ах ты, сирота моя! Ты ж как не присядешь, всё коленки в обратную сторону гнёшь. Вот ты сосиска неугомонная. Ты слушай, только внимательно. Как кошка мышку ждёт. Чуть глаз прищурил, и нет добычи. Глядишь и смекнёшь, где твоя звёздная тропа лежит.
Случилось так, что тот, кто этот мир придумал, дал ключик к счастью, им все шкатулки открываются. А ключик этот страхом зовется. Да, да, Андрюшечка, самое страшное – это самое вкусное, и никак иначе.
— Так это что по твоему, если я смерти боюсь, так больше всего её на свете и жажду, иль чтоб мне морду набили? Шалишь, брат.
— А ты никогда не задумывался, Андрюшенька, от чего люди смерти боятся?
— Нет. Я не боюсь умереть. Я так сказал, для примера. А что касается меня, так знаешь… Одним днём раньше, одним днём позже, какая разница. Мою то жизнь потерять не велика ценность. Только не говори, что жизнь любого человека высочайшая ценность, ибо она дарована Господом, я уже сыт этой чушью сверх меры.
Старик затаённо улыбнулся. Сделал неопределённый жест и продолжил. – Ну, так вот, людишкам чаще всего смерть страшной от того кажется, что они не смерти то боятся вовсе. Что она смерть, раз и нету даже боли то никакой.
— Ага, особенно под пытками, — съязвил Андрей, — Димыч, а ты что-нибудь слыхал о мучительной смерти?
Димыч рассмеялся. В тишине переулка его звонкий смех звучал особенно громко, и неожиданно. Старушка, шедшая впереди, обернулась, испуганно вспорхнули голуби.
— Так ты всё о живых говоришь, – продолжил старик, насмеявшись всласть, — а я о мёртвых. Мучаются живые. Мёртвым не больно. Сама смерть мгновенна, а переживания по поводу неё длятся всю жизнь. Не правда ли глупо – всю жизнь бояться умереть, – и старик снова рассмеялся. Андрей не разделил веселья старика, раздосадованный он перебирал мелочь в кармане, и, не зная что делать с собой, закурил.
— Только вот у тебя не получится.
— Что не получится, Димыч?
— Помирать до старости. Ты живой, но жить боишься.
В задумчивом молчании они подошли к метро. – Ладно, Димыч, поеду к своим страхам. Спасибо тебе. Не совсем понимаю, что ты от меня хочешь, но чувствую — знаешь что делаешь, – и Андрей благодарно пожав старику руку, через секунду исчез в толпе.
Станция метро «Пионерская» в Питере одна из самых веселых станций. День и ночь напролёт толпы граждан поглощают пиво и шавермы. Каждый третий ларёк озвучивает пространство модными хитами. Каждый второй, торгует валютой и скупает краденое. Если вам улыбнулась девчонка, купите презерватив, поскольку они здесь тоже в избытке. А то лечение обойдётся дороже удовольствия.
Столики кафе, менты, бандиты, алкаши, цветочницы и просто гулящий люд. Вдохните весёлую суету, пропахшую табачным дымом и бензином, вливайтесь в это Броуновское движение. Купите банку джина с тоником или возьмите себе чебурек, запейте пивом, кулёк семечек в карман и вперёд к витринам ларьков. Вас ждут американские джинсы турецкого производства, армянский «Adidas» и свежесобранные в подвале «Panasonic-и» и «Philips-ы». Или купите себе китайский «Timex», к чему вам точное время. Куда боитесь не успеть?! Плюньте. Долой дела! Всё что нужно сегодня – поцелуй незнакомых губ, немного денег и вина.
У Гречкина деньги были, немного. Пристроившись на пластмассовом стуле за пластмассовым столиком, он степенно жевал шаверму, пятерым уже пообещав бутылку из-под пива. После ознакомления с витринами ларьков, залез в маршрутку, заново узнавая дома и улицы, проносившиеся за окном.
— Привет, дружище, — сказал он своему дому, вылезая из маршрутки, — ну что, соскучился? Принимай назад. – В почтовом ящике неизменно валялись «Центр плюс» и куча бумажек. Лифт открылся, рука сама нажала нужный этаж, ключ был повёрнут привычным жестом. – Как интересно, — успел подумать он, открывая дверь в свою квартиру, — все ж как сильны в нас привычки. Уж после такого!..
Из открываемой двери Гречкина сразу обдало напряжением, но Галя встретила улыбкой. – Раздевайся скорее, – с лёгкой дрожью в голосе, но приветливо сказала она. — Я на кухню, еду разогрею.
В величавом одиночестве на полу красовались его тапочки, те самые. Гречкин многозначительно хмыкнул и не без удовольствия в них залез. Нерешительно потоптался в прихожей и, переведя дух, зашёл в кухню.
Следы предшествующей посиделки были умело уничтожены. Кухня сияла чистотой. Взамен табачного дыма в воздухе фланировал аромат дорого освежителя. А на столе маленькая икебана гармонично соседствовала с непочатой бутылкой вина и двумя фужерами французского стекла, и конечно салфетки, вилки, тарелки, ножи. Из духовки потёк эдакий вкусненький аромат, заставляя нервно подёргиваться желудок, и вызывая конвульсии пищевода. Галя в кокетливом переднике, закрывающем шикарный «прикид», что-то резала на столе в такт спокойной музыке, завершавшей сей уютный пейзаж экс-гречкиного дома.
— В нашем доме руки мыть принято, – сказала, не поворачиваясь, Галя.
Гречкин отправился в ванную, — Ну вот оно родное, — подумал он, — вылезло, а то я уже подумал, что это и не Галька вовсе. Ну-ка, помоем место укуса.
— Мы тебя ждали, – Галя села за стол, избавившись от передника.
— Угу, — промычал Гречкин, заправляясь салатом.
— Как он мерзко ест, – подумала Галя, поправляя слегка замятую блузку. – Что угу?! – Сказала она Андрею, — Что ты угукаешь, мы тут готовились, ждали. Вот стол приготовила.
— Ну, спасибо. Я же не знал. Да, и потом, кто мы?
— Я и Игорь.
— Ух, как много! И что?
— Да хотели поговорить… Да и просто порадоваться такому событию.
— Ну, так давай радоваться. Или без Игоря не получится?
— Налей мне вина. Звонила Мама, беспокоилась.
— К чему ты всё это говоришь?
— К тому, что ты не один на свете живёшь, и есть люди, которые беспокоятся и ждут.
— Ой, как интересно! И кто же они?!
— Как минимум, вышеупомянутые.
Галя встала, с грохотом открыла духовку. Разложила по тарелкам, то самое вкусно пахнувшее, и снова села напротив. Андрей налил обоим вина.
— Твоё здоровье, — Андрей выпил, и снова заговорил. – Галь, прости, но не вижу я особо каких-то ожиданий, разве что кроме еды. Когда действительно ждут, то … всё иначе. Я это видел в жизни. С порога тебе улыбаются, обнимают. Если задержался где-то, то первым вопросом будет – что случилось, от чего так долго…
Зазвонил телефон. Галя сняла трубку, — Алло. Да. Сейчас. Тебя.
— Привет.
— А, дорогой, здравствуй.
— Где шлялся?
— Игорь, тебе отчёт как, в письменном виде подать?
— Да чего ты заводишься, я просто спросил.
— Извини, с настроением не лады. Ты по какому поводу?
— У меня к тебе дело или просьба, как хочешь. Слушай, не пропадай завтра вечером никуда.
— А что?
— Да разговор есть. Нам, с Галей о многом тебе надо рассказать.
— Ну, хорошо.
Звонок Игоря выдернул Галю из раздражения, переходящем в бешенство. – Ой, да, — вспомнила она, — нельзя же на него накидываться. Ой, ну как надоело.
— Прости, – сказала она, — просто я сильно перенервничала. И после небольшой паузы добавила — А в самом деле, где ты был?
— Я гулял, зашёл в гости к старому другу. Мы заболтались. Прости, я и вправду, если б знал, то пришёл бы раньше.
Смена гнева на милость приятно удивила Гречкина. Он расслабился и стал шутить. Галя подыгрывала ему.
После того, как тарелки перекочевали со стола в раковину и приняли очистительный душ, чета Гречкиных перебралась в гостиную на мягкий диван, перед которым на столике их поджидали фрукты, красиво уложенные в плетёную корзиночку, да ещё одна бутылка вкусненького вина. Местный тамада в виде огромного телевизора, угодливо развлекал своих хозяев голливудским мордобоем. Торшер стелил мягкий свет, создавая для них уютный интим. Пока Гречкин выковыривал пробку, Галя зажгла свечи. По экрану бегал дядька с пистолетом, постреливая в плохих парней, те послушно падали.
Оба не знали, о чём говорить. Андрей разлил вино, сделал вдох, собираясь сказать тост, но запнулся. Не найдя подходящего, изрёк дежурное «За встречу», пихнул в рот конфету и уставился в экран, где звучало предложение оторвать яйца.
Галя вертела рюмку в руках. Огонёк свечи красиво играл в гранях хрусталя. – И что теперь? Вот об этом он точно не думал. Галя резко поставила рюмку.
От стука Гречкин вздрогнул. – Ты чего?
— Да чуть рюмку не уронила.
Гречкин уставился в экран. – Что-то спать охота. Завернуться в одеялко… Опа! – Гречкин стал нервно жевать банан.
— И все-таки, как он мерзко ест. Галя толкнула локтём экс-мужа. Показывая ему пустую рюмку. Тот машинально налил.
А воображение всё сильнее рисовало обоссанные штаны, немытое тело, вшей и вонь. Склизкие волосы и месяцами немытые руки. Её опять дёрнуло волной брезгливого пренебрежения. Галя представила, как эти самые руки шарят по её телу. Она резко встала и пошла в ванну.
— Конечная станция, освободите вагоны. – Пронеслось в голове Гречкина. – Небось, оголодала за годы разлуки. Ну, от чего же не радует тебя, Андрей, перспектива ночи с женой? Да, — сам себе отвечал он, — теперь ещё и удовлетворяй её. Вон намываться пошла. Нет, нет, что делать, блин?
Смыв слёзы, Галя приняла душ. Сначала промелькнула мысль позвонить Игорю. Передумала. Нет, не оттого, что Андрей может услышать, а… да, вовсе не к чему. Предлога положить его в гостиной она не нашла.
— Может сделать вид, что уснул в гостиной? Не, не покатит. Разбудит. Разбудит, и отправит мыться. Проверено. Сказать, что дела, и нужно уехать? Ну, какое сейчас дело? Задержался, так вон скандал чуть не закатила. Ладно, прорвёмся как-нибудь.
Как боевой раскрас индейца, Галя мазала крем на свою мордашку. – Пусть подавится гад! – Было последнее резюме. Решительный шаг в квартиру сквозь распахнутую дверь, прорыв в спальню. Армия подушек и одеял устремилась властным жестом полководца на боевой плацдарм двуспальной кровати. Стремительная атака в гостиную. Боевой клич – Ну что, ты всю ночь собираешься эту муру смотреть?! – Сдавленный стон соперника: «Ну, подожди, скоро кончится. И новый, сокрушительный удар, – Мне на работу завтра. И я хочу спать! – И вот поверженная жертва, сузив плечи, чешет мыться.
Гречкин гонял мыло по ванной. Журчала вода из душа. В очередной раз он пытался схватить его, но оно опять выскользнуло. – Во, – обрадовался он – и я так должен, как мыло, прямо из рук.
Хитрая тень метнулась по коридору. Тихо влилась в спальню. Бесшумно открытая дверь в бельевой шкаф. И вот в руках подушка и простынь…
Жестокая воля диктатора оборвала потуги жертвы. – Ты что это там забыл?! Я уже всё постелила, – раздался его победный глас.
Тень у шкафа заметалась, не зная бежать или сдаваться. – Я вот… В гостиную спать пойду.
— А чем тебе здесь плохо?!
— Да нет, просто там кино будет. Я хотел посмотреть, а тебе на работу завтра… Ну, и…
— И с каких это пор кино тебе дороже жены?! Я ж, вроде, самая красивая в мире у тебя, и лучше не рождалось на свете?!
— Да я не то хотел…
— Что не то? Что не то?! Или кровать тебе не нравится? Сам орал: «Смотри, Галя, какая прелесть, вот развернёмся»!
Победная ярость победителя перешла в истерику униженной, отвергнутой женщины. Спальня заполнилась криками мести и плачем жалости к себе. Гречкин обняв супругу, пытался утешить, как мог, чем поначалу вызвал новую вспышку упреков, но его мягкий, вкрадчивый голос, как и прежде, произвёл магическое действо, и обмякшее тело жены в его объятиях утихло, повсхлипывало немного и уснуло.
Весенний Ветер новых надежд, устав носить пьяный дурман проснувшейся Земли, убаюкивал свою подругу нежную Черёмуху. Ласкала его в ответ она своими ветвями, украшала цветами, целовала своим ароматом, под песни травы, под музыку Луны в танце звёзд.
