Питерская Весна! Что это такое может понять лишь человек лет пять к ряду проживший в Северной столице, но привыкнуть не сможет уже никогда. Одна на другую Весна похожей не бывает. В один год, как кот сметану слизнёт грязно-белый снег на асфальте, а после до Июня, поливает своих граждан мелким сыпучим дождём, мешая его с резким холодным ветром, который выворачивает на изнанку зонтики, да заставляет реветь ночь напролёт машинные сигнализации. В другой лениво, не спеша, даже сонно, Весна вступает в свои владения, даря людям грипп и насморки. К Маю, впрочем, разрешая цвести Черёмухе и немного попеть Соловьям. Вспорхнувшее босоногой девчонкой Лето, быстро доделывает её работу, распуская гирлянды Сирени и выводя на первые поцелуи влюблённых.
В этот 199… год Весна предстала капризной дамой. Она то одаривала людей свеженьким Солнцем и чистеньким Небом, то, надувшись, спесиво сгоняла облака в огромную тучу без краёв. И вот эдакая махина, проплывая над домами, словно гигантский зверь, задевая на крышах домов трубы и антенны, засыпала город своими испражнениями. Синоптики это дело называют осадки, и даже термин у них специальный есть – снег с дождём.
И вот именно эту гадость ловили питерские граждане на свою голову тем самым промозглым утром, с которого и начинается наш рассказ.
Впрочем, народу то было немного, и видать сильная нужда выгнала их из тёплых постелей в эту непогоду. Дрожащий пёс, с мокрой, обвисшей шерстью как-то неловко и нелепо поднимал лапу на жалкий кустик, тупо уставившись на него смотрел хозяин из под кепки, как мхом поросшей склизкими комками этого самого снега, и нервно подёргивал поводок. Пёс виновато поглядывал, но продолжал своё дело. Прячась под зонтом, куда-то спешила женщина, издали, обходя группку мужиков, по виду явно обычных работяг, видимо шествующих за пивом, да мимо грязно-серого дома медленно плыла фигура.
Ну, а уж эту фигуру узнает каждый! Какие только эпитеты не придумали питерские граждане этим представителям человеческой расы, неизбежной составляющей каждого крупного города: бомж, синяк, алкаш, босяк, забулдыга… Перечислять страницы не хватит.
Гречкин – так звали эту фигуру в длинном драповом пальто, висевшем на нём как мешок на шесте, со стёртыми манжетами и отсыревшее к тому же насквозь. Покрытые жёлтыми пятнами грязи брюки, были коротки, как у мальчика переростка, ботинки же, обнажённые столь откровенным способом, представляли собой весьма жалкое зрелище, некогда хорошие, но от долгой и безжалостной службы позабывшие, видать, и имя своё и происхождение.
Обладатель сего наряда Гречкин (как уже упоминалось выше) брёл уныло, не замечал скромных достоинств своего одеяния. Впрочем «снег с дождём» так же не доставлял ему особого беспокойства. Он только втягивал голову поглубже в сутулые плечи, периодически шмыгал носом и думал: – «И люди определённо те же. Тот же город, тот же снег, те же люди». От насквозь мокрых носок в тело Гречкина стрельнуло новым разрядом сырости, от чего он только поёжился, и, вступая ногой в очередную лужу, продолжая мыслительный процесс, брёл дальше.
Люди представлялись ему сплошной серой массой, суть имевшую одинаковую, имея лишь разницу в поле, возрасте и наличия бумаги в кошельке, социальное положение, кажется, называется. Но ни то, ни это, не меняло их к Гречкину отношения. – Ну что эти люди, какое им дело до меня – думал Гречкин – Что я для них. – А люди в свою очередь о Гречкине не думали, что собственно, и давало ему, Гречкину, некое особое право обижаться на них. Даже если его и замечали, то отнюдь не радостно. Пинки, окрики, плевки, хамство. Ну что ещё? Да, большего он вспомнить не мог. Люди так и представлялись ему – собранным для плевка ртом.
Правая рука опять нащупала огромную драгоценность в кармане – смятую пачку «Беломора». В ней ещё оставалось три штуки. Бычки он собирать не умел, да и не хотел. Почти всегда можно найти бутылок на пачку, другое дело еда. Это сложнее. Сколько мытарств он перетерпел, пока научился добывать её. На рынке почти ничего не стащишь – торгашки таких как он за километр секут, да и ментов много. Помойки? Да помойки давно поделены. Засекут, стычка неминуема. У метро он тоже гость чужой. Там и «своим» то бутылок не хватает. Пробовал он и людей денег просить, или же хлеба кусок, но и это занятие оказалось чревато последствиями. Гречкин столько наслушался всего, что и… Эх ёлы-палы!
Долго он будет помнить то красное, пышущее гневом, с прыщами и складками жира лицо огромной тётки. Тётка тогда орала долго, минут двадцать, а он только «стошку» на хлеб спросил. Она сначала отдёрнула от него подальше свою сумку, сказав: «Убирайся ворюга». Гречкин опешил и попытался ей объяснить чистоту своих помыслов и даже руки протянул, в знак открытых намерений, но видать что-то не сработало. Тётка жест рук восприняла как нападение, выхватила из сумки палку колбасы и пустила её в ход как дубину, проехавшись ею несколько раз по физиономии Гречкина, и визгливым криком изрыгала ругательства, кои Гречкин слушать, конечно, не стал, поспешив убраться восвояси. — Эх, да – только выдохнул он, уйдя на безопасное расстояние. В тот вечер он спал голодный.
Голод! Да, голод был единственным чувством, заставлявшим двигаться этого человека. В животе словно затягивало кишки в некую бездну, слабели ноги, руки слегка дрожали, тупела голова. С плывшими перед глазами кругами он брёл в поисках хоть чего-нибудь, что хоть на мгновение снимет этот кошмар. И встречал новые пинки и унижения. Не спасало и знание людей, их натур. Будучи сыт, он быстро понимал, где и что как делать, но голодный…
Ох, да, голод! Терялось всё, и оставался только страх – страх быть битым. Страх и голод, два брата, посилившиеся в душе Гречкина, выгнали напрочь всё остальное семейство человеческих чувств.
Гречкин брел тихо, опустив голову, его ботинки как два ледокола рассекали льдинки на очередной луже. В нос ударило горелым подсолнечным маслом, так пахнут только пышечные. А вот и она. Можно рискнуть, вдруг останутся на столе объедки. И Гречкина втянул запах за заветные двери сытости.
Он медленно оглянулся и занял по привычке самое незаметное место, но откуда был виден весь зал. Могло случиться всякое — прогнать буфетчица, или тётка с красными руками в когда-то белом халате и неким подобием платка на голове, с выпадающими из под него жидкими сосульками волос. Такие тётки есть в каждой питерской забегаловке. Гречкин их называл кухонной тёткой. Они угрюмо, скорее зло убирают со столов посуду, смахивая склизкой серой тряпкой крошки прямо на жующих посетителей, оставляя на столе грязные разводы, порой небрежно унося из под носа тарелки с недоеденными пирожками или стакан с недопитым кофе. Такая церемониться не станет, может тряпкой по морде надавать, и даже в лучшем случае поесть всё равно не удастся. Но видать у Фортуны было хорошее настроение, и она послала Гречкину подарок.
В зале народу было немного. Буфетчица убежала на кухню. За столиком мамаша с сыном поедала творения кухарок, запивая бобово-соевым отваром, который громко именовался в ценнике кофе. Мальчишка, конечно, был весь в сахарной пудре и масле, жуя, он выслушивал, что так едят только свиньи и с ним стыдно появиться в приличном месте… Мамаша не скупилась на эпитеты, но про пышки и «кофе» она, однако не забывала. Аккуратно сложенной вчетверо бумажечкой, ухватив пышечку двумя пальчиками, откусывала маленький кусочек, она делала такой же маленький глоточек и продолжала пенять сыну. Парень за другим столом с тремя полными стаканами кофе и тарелкой, на которой горкой красовались румяные колечки. «Кент-крутой», быстро определил его породу Гречкин, глядя на его дорогую кожаную куртку и «казаки». Парень быстро метал одну пышку за другой, запивая большими глотками кофе. Но только вот объедков пока не предвиделось.
Но что это, что?! Кент, вдруг глянув на часы, быстро вскочил, и на ходу доставая сигарету, выбежал на улицу взмахом руки остановил «тачку» и после короткой фразы в открытую дверь машины, вскочил в неё и умчался в неведомую даль. А на столе! Боже мой! Нет, так не бывает! Два стакана – полные! А на тарелке пышки, около десятка!
Гречкин ещё раз оглядел зал. Опасности не было. Никто не обращал на него внимания. Медленно он перебрался за стол «кента-крутого», и пир, ниспосланный Фортуной, начался.
Гречкин ел прожорливо, но не жадно, быстро, но ровно на столько, что бы чувствовать вкус. Пока он поглощал пухленькие рыженькие колечки с чудными горками сахарной пудры, по телу несколько раз пробежала сырость, вызвав судорогу, видимо в жестоком бою уступая права теплу и сытости. Медленно истома завладевала отвоёванными участками тела. Не сдавались только ноги, Вокруг них образовались лужицы. Пошевелив пальцами и посгибав ступни, Гречкин услышал хлюпанье. — Да, уж — подумал он, но быстро его мысли вернулись к столу, где на тарелке оставались ещё три пышки, самые большие и, наверное, самые вкусные.
Закончив трапезу, Гречкин удовлетворённо выплыл наружу. Ветер рваными клочками разносил по небу то, что некогда было Тучей. Видимо Весне надоело это самое – снег с дождём. И она решила придумать что-нибудь новенькое. Приказав Ветру доставить облака домой и может быть немного посветить Солнышку, которого, пока не было видно. А может, устала Весна от проклятий, которые щедро сыпали ей едва очнувшиеся ото сна граждане, глядя на улицу сквозь заклеенные окна.
Гречкин сытым взором окинул окрестности, удовлетворённо отметив отсутствие осадков, и стал подумывать, куда держать ему путь дальше. Спешить то особо некуда и дел, конечно, никаких, а вот закурить надо, это точно. Но только душевно так, сидя и чтобы вид был, обязательно пейзаж какой-нибудь. Пир то был царским, и покурить, стало быть, надо по теме.
Ход мыслей прервала дворничиха. В задрипанном ватнике, шерстяной мятой юбке, нелепых резиновых сапогах и сбитом на бок платке. Большой алюминиевой лопатой сгребала она жижу с тротуара, издавая при этом неимоверный грохот, столь мерзкий, что бродячая собака обошла дворничиху стороной, да и Гречкину прервала она приятный ход мыслей, но ненадолго, ибо иногда она делала паузы, но вовсе не для того, чтобы пропустить пешеходов, нет. С шумом выпустив воздух из лёгких, и покосившись на не убранную ещё часть тротуара, она продолжала скрежетать лопатой.
Воспользовавшись ближайшей такой паузой, Гречкин мысленно послал ей один из излюбленных в народе эпитетов.
Поиски не были долгими. Перейдя через дорогу, он увидел искомое. Ах, Бож ты мой! Всё на потребу души — маленький прудик с остатками льда, между которых весело резвились утки, наполняя гамом туманную тишину весеннего утра. От пруда в стороны разбегались песчаные дорожки. А главное скамейки!
Выбрав наиболее «пейзажную», Гречкин уселся на неё, приготовившись к последнему акту Балета Удовольствий.
Ну вот извлечена из пачки папироса. Гречкин продул её не сильно, но не и не слабо, в самый раз, чтобы листочки табака не попадали в рот при затяжке, неспешно смял мундштук. Из самого дальнего кармана извлёк спички, всё же немного отсыревшие. Положил папиросу в рот, несколько раз чиркнул спичкой, содрал «черкаш», но таки заставил гореть окаянную. В нос ударил противный запах серы.
Вот и затяжка, наконец, Слегка зашумела голова, приятной тяжестью налились ноги, Гречкин закайфовал совсем. Он жмурился как кот на солнышке и потягивался как эта грациозная зверюга.
Под затяжки папиросы Гречкин томно созерцал пейзаж. На скамейке справа о чём-то ворковали старушки, ещё один собачник поджидал своего пса. Молодая мамашка, держа одной рукой коляску, другой за капюшон своё чадо, смотрела, как тот бросал крошки от булки уткам, под их одобрительный кряк. Суетились вокруг воробьи, да глупо качая головами, разгуливали голуби.
Теперь обсохнуть бы и можно дальше идти, надо добыть курева и еды конечно, но главное это ночлег — проблема номер один. И откуда это ощущение тревоги, ведь хорошо всё. Ну да ладно, Бог с ним.
Но напрасно Гречкин пытался отмахнуться от тревожного сигнала, сопутствовал он ему целый день, в целом удачный, редкий день, принёсший доход в виде десяти бутылок, что, конечно, обеспечило куревом, и хлеб завтра точно будет. А уж дежурство у «обжирательного трейлера» кормило целый день остатками хот-догов и гамбургеров, и недопитым чаем. И отправляясь на поиски ночлега, он так же не мог отделаться от противного, сосущего чувства, от которого ныл желудок.
Гречкин честно пытался отогнать его, затолкать внутрь, ибо ночлег его волновал всё ж больше, но, увы, безрезультатно. А для ночлега необходимо было найти хороший теплоцентр, либо сухой, тихий парадняк. Две ночи он мыкался, где придётся, поскольку прежнее его обиталище, хорошее очень, в подвале, затопило. Пристроился, было на одной лестнице, но вечером вылез амбал в голубой, линялой майке, с помойным ведром в руках, и сказал, что, если увидит его ещё хоть раз, то спустит со ступенек вперёд собственного визга, что конечно… Эх, да, куда идти?…
Совсем стемнело. Гречкин стоял во дворе смотрел на окна. Он иногда любил смотреть в эти жёлтые квадратики, слушать шум из окон, и придумывать жизнь обитателям. Сейчас он сочинял жизнь окошку с цветочными занавесками. – Красивые занавески – думал он – нежные, со вкусом. — Окно было на втором этаже, и из него лилась медленная, красивая музыка. — Пускай там живёт нежная, красивая девушка, с длинными волосами. – Продолжал Гречкин, жуя кусочки хлеба, отламывая их от горбушки, что нашёл на мусорном бачке.
Когда горбушка была почти доедена, а мечты донесли до прекрасной любви, что вошла в сердце девушки, громко хлопнула дверь парадной, с размаху ударившись о стену, застонали петли.
Гречкин вздрогнул. Дверь явно открыли ногой, и он собрался скорей уйти от греха подальше, но вдруг почувствовал мягкий толчок, кто-то, споткнувшись о его ноги, упал в лужу. Раздался смех. Гречкин повернулся, намереваясь помочь упавшему, но его остановил резкий удар. Слегка мотнув головой, он разогнал туман перед глазами. Напротив него стоял парень, мокрый, руки были сжаты в кулаки. Кампания, вывалившая на улицу, ржала и улюлюкала. Женский голос визгливо кричал: «Гриня, ты ж как свинья в лужу». «Свинья, она и в Африке свинья» – добавил мужской. Гриня же окончательно рассвирепев, бросился на «обидчика». От сильного удара Гречкин упал кому-то в ноги, и видимо обрызгал.
— Ты что, сволота, убью! – только услышал он. Удар. Гречкин упал. Его подняли. Снова удар. Били зло, и умело, находя места побольнее. Встав кругом, его пинали от одного к другому. Вскоре компашке надоело развлечение. Гриня напоследок пнул лежачего мужичонку. Женский голос крикнул: «Да оставь ты бомжика, пошли».
Медленно покачиваясь, как баба с ведрами, полз по двору ментовский «уазик», выхватывая фарами куски тёмного двора. – О, смотри, лежит родимый! – раздался голос в нём. Машина остановилась, из неё выскочил сержант. – Надрался скотина, блин. Ой, погоди, Серёга, кровь тут. Похоже, избили…
