Ах, вечер, почему ты приходишь вечером? Комнату мутными, грязными потоками заливали сумерки — серые, вечерние. Тягуче, словно вязкий кисель, растекались они кляксами по линолевым полам, по каменным стенам; они медленно клубились темными, удушливыми облаками под потолком — потолок нависал низко и зримо давил своей тяжестью. Постепенно сгущаясь и уплотняясь в ночной мрак, они начали скрадывать очертания вроде бы давно знакомых, привычных предметов, очертания вроде бы неизменные, скрадывать незаметно и самым причудливым образом, превращая их в тени, зыбкие, колышущиеся тени. Вытягиваясь, тени быстро росли и раздувались до огромных размеров, но также быстро опадая, рассыпались на бесформенные пятна. Ах, мир, ты ведь только тень, только призрак, только вселенская иллюзия. Без солнца ты лишь пустота…
Ночь входила — унылая зимняя ночь, шаги ее неслышны — она кралась. Угрожающе извиваясь, тени расползались во все стороны. Они беззвучно, со злобным вожделением шипели и до омерзения откровенно ласкались друг о друга своими скользкими телами. Наиболее смелые приближались ко мне и пристально смотрели на меня своими пустыми глазами, смотрели пристально, раскачиваясь и сплетаясь в кольца. Обманутая моей неподвижностью, одна маленькая и бледная, видимо, еще молодая тень осторожно коснулась моих пальцев — пальцы чуть напряглись, но она ничего не заметила — открыто и не таясь, обвила она мою кисть и вновь замерла. Я видел, как мутно блестели на ее темной поверхности капельки света — свет падал с улицы, — ощущал, как подрагивает от моего дыхания ее холодное и мертвое тело, но она недолго была бездвижной: внезапно ожив, она медленно заскользила вверх по руке, к плечу, но это было уже чересчур — чуть сморщившись и с отвращением, я тряхнул рукой. Соскользнувшая на пол тень яростно зашипела на меня. В дальнем углу предупреждающе глухо заурчали — я повернул голову. Оттуда, словно ночной паук, выходящий на охоту, выбиралась еще одна, чья-то крупная, насыщенная мраком, тень, выбиралась, замирая при каждом шорохе, настороженно перебирая тонкими лапами, но внезапно замерла — она почувствовала мой взгляд. Я вздохнул. Как они мне все надоели! Тихо ругнувшись, я поднялся с кресла — испуганно дернувшись, тень метнулась в свой угол. Я раздраженно зевнул и потянулся. Колышущаяся тьма с неохотой расступилась, когда я шагнул к проему окна.
За моей спиной скользили тени, но я смотрел на пустынную, убегающую вдаль улицу, вслед за которой убегала и редкая цепочка фонарей. Холодный зимний ветер нес по обледеневшим тротуарам снежную пыль, пригорошнями швыряя ее в замерзающие окна домов — во многих окнах еще горел свет. Я видел, как по шторам и занавесям прыгают голубые, мерцающие блики работающих телевизоров, как появляются и исчезают чьи-то тени, тени-силуэты. Ах, тени, тени, вы ведь всюду. Может там, напротив, никого и нет вовсе? Только тени, целый дом теней — бетонный, многоквартирный. Это, наверно, только днем они люди — приходит ночь, двери закрываются и задергиваются шторы, и их нет, и только тени, только тени мелькают на стекле. Может и нет ничего, вообще, кроме них? И мир — театр, театр теней. Только кто мы в нем? Актеры, зрители? В окне напротив шторы раздвинулись и появилась чья-то фигура. Привет! Я кивнул и усмехнулся. От тени тени — привет! Я ведь знаю, приятель, что для тебя я тоже лишь тень, тень на стекле, лишь темный силуэт. Но он молчал, замолк и я. Ветер качал деревья и их тени раскачивалась, тени-облака скользили в ночном небе серыми миражами, тихо скользила в их просветах луна — тень солнца, — заливая засыпающий город своим серебристым светом и тишиной, и город тонул, тонул в ее свете и тишине, превращаясь в город призрачный, город-призрак, город призраков — безмолвных, зыбких, застывших молчаливыми тенями в ночи. Окно напротив погасло, из-за угла появился прохожий и тень бежала за ним словно пес на поводке. Привет и тебе! Как дела? Ты куда-то торопишься? А я вот стою. Ах, вечер, почему ты приходишь вечером?
