Кремлевский старец! Впереди цинга,
изъеденные мошкою болота,
и ссохшегося тополя нога
обветрена, как в октябре погода,
и чудь, и мерь, и черти-кто еще
в бойницы глаз горизонтально смотрит,
и небо, словно прорванный мешок,
крупицы сеет с цветом желтым воска.
Ни волоска Москвы, что лезвиями кровель
изрезав воздух, тихо изошел
заката зеленеющею кровью,
ни Питера. Исакий под горшок
острижен, маятник Фуко
стучит в груди и в жилах тонко ноет.