цикл \»Опыты крови\»

Вечер. Девушка. Туберкулез

Тебе когда-нибудь выворачивало горло терпкой светло-розовой жижей?
Это когда легкие кажутся разорванными на тысячи бабочек, каждая пытается улететь. Вдох шерша-вее выдоха из-за треска хлопающих крыльев. Может, хотя бы бронхитом болела? Все равно слу-шай, потому что — туберкулез. Сначала тебе не больно. Нет. Но он уже внутри. Ест потихоньку, с аппетитом. Он в твоей слюне, в следах помады на любимо-небритой щеке. Ты не бойся. Ты же хо-тела умереть, не так ли?
Вот.
А потом он становится тобой. Навсегда. Точнее на то всегда, которое тебе осталось.
И когда вы идете вдвоем, на самом деле вас четверо. Внутри у Него — «законная» серая мышка, а внутри тебя — маленький черный зверек. Его обнаружат при вскрытии.
Туберкулез.

Ночь. Улица. Фонарь. Аптека. Так думал Блок в электрическом зареве Петербурга. Так думала неизвестная девушка в городе №. Блоку оставалось 15 лет, девушке оставалось 15 суток. Блок ку-рил и ждал. Девушка откурила и отждала. До того как. Теперь она была занята, она умирала. Блоку надоело стряхивать пепел. Он взял пролетку и куда-то шепотом направил похмельного извозчика. Девушка тормознула такси, протянула деньги, пыталась что-то сказать, но кашель размазал сказан-ное.
Бессмысленный и тусклый свет делал грязь антрацитной. Рядом волной проносился этил, муж-ские желания, визг, сырость. Оба поморщились. Девушке слышались затертые «винилы», Блоку — пошловатая цыганщина.
Скука.
Рядом сидящий напомнил, что приехали. Обоих передернуло, но, разумеется, вышли.
Живи еще хоть четверть века. Или три четверти. Как рукав. Также бесполезно. Ресторан и пол-ночь. Их время не меняет.
Блок опять курит, трет покрасневшие веки. Сливочная морось висит киселем. Он просмотрел, когда она вошла. Девушка изучает Блока с интересом. Блок изучает ее черный трикотаж. Его распушен-ные волосы пахнут, как и положено, ладаном, ее узкие ладони, как и положено, дрожат…
Блок растерян. Она опять исчезла.
Он возвращается к себе. Рифмует, не спит, плачет. Феньки ему кажутся кольцами, синтетическое платье—упругими шелками. Бумага становится Блоком. Тогда он выводит 24 апр. 1906 и засыпает.
Все будет так. Исхода нет.
Кто- то вызвал неотложку. Белая машина. Белый платок. Красный перекресток. Красная кровь. Ум-ный доктор долго шарит ее тело. Какие-то провода. Плачущая соседка. Нательный крест пошлют матери. Волосы, карболка.
Где ключ от ее квартиры?
Скука.
Туберкулез.

Она не дышит. Не бойся. Еще целых 14 минут. И Блок. И незнакомка. И долгие-долгие невские су-мерки. Не спрашивай, я ничего не помню. Нет, это не димедрол. Все это будет. Потом. Вчера.

Дело Мастера

Безымянный поэт морщился и пытался закурить. Чирк-плюх-«Млять»! Морщился и пытался, пы-тался и морщился. Пальцы — дрожали, солнце и глазные яблоки — закатывались. Навстречу про-мелькнула девушка, близорукая и немолодая. Поэт поздоровался. Девушка изогнулась. Поэт начал замолаживать, но запутался в половой принадлежности…
Высморкался-вдохнул-прислушался.
«Жизнь удалась!»,— апрельские коты, дворники и критик Защечников были счастливы.
Поэт был мучительно трезв, и ему не давали. Точнее, давали, но только сдачу. Или сдачи, что тоже случалось. Последняя муза ушла. Ушла, оставив запах женского белья и раздавленного шоколада. Поэту было грустно.
И вдруг (у поэтов всегда случается Вдруг) появилась Она. Она была красива и казалась прозрач-ной. Прозрачной до лунности. Как утверждают современники, поэт очень любил слово «лунность» и ванильные рогалики.
Итак Появилась Она.
С этого момента начинается счастье. Счастье, длинной в однотомник. Поэт сжался и выпятил губы. Но Она, она, как всякая баба, не понимала неизбежности чуда.
Она равнодушно разглядывала витрины.
Безымянный Поэт решился.
—Здравствуйте!
Она смерила Поэта и промолчала.
—Не правда ли…..
—Смотря что.
Молчит.
«Издевается, издевается стерва».
—А как вас зовут?
Она улыбнулась.
—Рита.
Поэт явно понял, но попытался скрыть.
—Знаете, я не первый год пишу…Но такого…то есть такой, еще не знал…В смысле, не встречал. А глаза… у вас удивительные глаза, Рита. И руки. Я хотел сказать…
—…что вы делаете сегодня вечером. Не так ли?
Безымянный поэт удовлетворенно выдохнул.
Её зеленые, чуть косящие глаза засмеялись.
—Нет, к сожалению, нет. Я…А, впрочем, прощайте.
И ушла.
………………………………………………………………………………………………
Маргарита шла вдоль одинаковых лиц, перебирала желтизну букета и думала, что ей скоро испол-нится сорок.

Неврастения

Утро.

Крик.
Кровь.
Это завтра догнало рассветом. Больно — под лопатками и в углу глаза.
Совестливая бессонница. Снов, у которых нет совести, давно не осталось. Жду. Учусь не дышать. Минута, скользкая, как лезвие. Делаю вдох.
Жизнь и я уходим. В клинч. Вечная ничья. Иду варить кофе.

На улице

Лица. Запах немытого тела и свежего асфальта. Продают картофель и искусственные ногти. Около недельного мусора — растоптанные лепестки.
Мусору грустно. Другой — куда удачливей: ему вчера подарили звездочку.
Он счастливит безморщинный лоб. Ему плевать, что сверху таких несколько тысяч — гораздо крупнее. Некто с непроросшей щетиной цепляет:
— Девушка, вам куда?
— Мимо.
Соображает.
— Так вас подвести?…

В магазине.
…
— Две пачки «Мивины».
Смотрят, как на стриженого мамонта. Продавщица. Из-под накрашенной губы — флюс.
— Это всё?
— Да.
Презрение встало на цыпочки и тянется сквозь прилавок. Не унимается.
— Вам что-нибудь ещё нужно?
— Да, но вы мне это дать не можете.
Старческим шепотом в спину:
— Вот шлюха…
Я улыбаюсь.

Встретились.

Целую. В лоб. Вишневый отпечаток. Стирает. На платке — женское имя.
Он хочет «остаться другом». Мне. А я… а я хочу умереть. Жжет в середине легких. Он берет за руку и нежно врет. Люблю его. Очень. Отвечаю междометиями и чувствую пульс. Почему?

Подруга.

Красивая. Курим не-сигареты. Спрашивает. Отвечаю нагло и неумно. Она не замечает. Ее хорошее воспитание растягивает разговор. Ее бросили. Это уже было. Скучно и мёрзло. В луже плавает ку-кольный трупик. Странно, внутри должно быть сердце. Только у куклы — живое. Ухожу.

Одна.

Покупаю гвоздику и розоватый портвейн. Пахнет почему-то свечным воском.
Пью. Горлышко сальное. Дети глядят с восхищением. Чернильный кот греется возле подъезда. Поднимаюсь на крышу. Снимаю обувь: она новая.
Бетон в испарине. Ему тоже страшно. Делаю шаг. Всё.

Вишневый

Кажется, она любила вишни.
Вот и все.
Нет, постой, был еще запах. Она пахла ванилью и хной.
Каждый отрезок, каждый сантиметр пах. Невозможно ни смыть, ни затереть.
Вишневый.
А потом она ушла.
Нет, имени я не помню. Помню только вкус. И еще — цвет. Рыжий, неровный. Говорят, у нее был любовник. Любовник не от «любовь», а от «любиться».
Дрянь! Такая же, как.
— О чем ты думаешь? — затягивается.
— О тебе.
— Врешь,- показывает остро заточенные зубы,- о ней ты думаешь.
— О ком?
— О смерти, конечно.
Улыбается.
-Не будь дурой!
Целую. Опять вишни, протабаченные вишни.
Нежность?
Ненависть?
Обыкновенный симбиоз. Мне холодно, ей скучно.
Она говорит. Она пьет светлое пиво. Она любит вишни.
— Знаешь, я умру первого июля. Я уже знаю, что.
— Зачем?
— Скучно.
…
Роняет зажигалку. Наклоняется. И вдруг — лицом в мои ладони. Теплые капли. Дождь — и размытая тушь.
Боюсь. Ее. Себя.
Я — пластилин. Мне нужен ее запах. Ее боль. Ее мир.
«О чем ты думаешь?»
Я.
Она.
Вишни.
— Обещай!
— Всё?
— Страшно.
— Мне тоже.
— Помоги.
— Не смей!
Она хочет, чтобы я сделала это за нее.
Только пару капель. Если я не помогу, она попросит Его. Она решила.
Не могу. Господи, убей меня. Я не могу. Ее жизнь, ее сны.
Я не могу! Я люблю…
Люблю?
Только пару капель.
«О чем ты думаешь?»
Я не могу, я не…
Соглашаюсь.
Идем к ней. Она достает из кармана пузырь. Маленький, зеленый.
Господи, я не могу!
— Не волнуйся, мне перестанет быть больно.
Приносит стакан. Начинает отсчитывать капли.
— Не надо.
— Надо.
— Я люблю тебя.
— Глупо,- прячет глаза.- Помоги.
Я не могу. Не могу. Немогунемогунемогуне….
Падаю на пол. Хватаюсь за юбку. Слезы.
— Истеричка!
Слезы. Слезы и коричневая юбка.
Она отсчитывает капли.
— Истеричка и баба!
…
Встаю. Отряхиваю джинсы. Прижимаю стакан к ее рту. Пьет.
Прикасается дыханием к моему уху:
— Я тоже, я тоже.
Глаза в глаза. Близко-близко. Две недоспелые, карие, глянцевые вишни.
…
Вот и все.
Кем она была?
Женщиной, женщиной со светлой кожей и темными ресницами.
Больше я ничего не помню.
Ах да, она любила вишни.