— Лай-ла! Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла! Ла-ла-ла-ла! Ла-ла-ла-ла-ла!
Смерзлись сосульки на ресницах — достань руку, прижми к глазу, жди, когда кулак окоченеет, а они растаят. Либо рви с корнем, в продолжение стрижки наголо.
В караулке автомат мигом обрастал инеем, и у того, кто пробовал стереть с чёрного ствола белую хвою, мог примерзнуть палец. Трудно, сделав открытие, не иметь свидетелей: что это, мираж палеоботаники? Или астроботаники? Или где там ещё вода есть, а жизни как высшей ступени развития материи нет, и вода пока томится поисками формы, чтоб с высшей ступени её все же не пустили в бассейн для психов?
Наверное, Крыженкову в детстве не рассказывали сказок про репку и заюшкину избушку, и теперь в его жилах текла сукровица. Вот что из этого выходит. Побреется — и давай на лицо куски газет клеить, да снять забывал, а может, забывал нарочно. Зайдёшь в сортир — сидит Крыженков без штанов, колени выше погон. А перед ним — салага, и Крыженков салаге про жизнь рассказывает. Салага стоит — руки по швам. Слушает. С тряпки капает. А Крыженков кряхтит, жмурится.
У себя в Дзержинске Крыженков пилил железо и посылал мастера, обедал до отвала, а потом ходил на дискотеку пить, бить, танцевать. Теперь он слонялся по караулке, расстегнувшись до пятой пуговицы, и говорил: мать — сука, не прислала денег на день рождения. И трудно было понять, почему озноб снова пробирает тело: от этих ли слов, от тепла, или от того, что ремень ещё не согрелся и теперь он, твёрдый как берёста, не хочет убавлять в длине две лишних пяди, а гирлянда из пряжки, штык-ножа и подсумка с патронами все норовит обломать тебе ногти.
Крыженков тыкал в календарик иглой и пел:
— Лай-ла! Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла! Лай-ла-ла-ла! Ла-ла-ла-ла-ла!
Если Крыженков не пел, он ел, со свистом всасывая горячие макаронины. Когда не было макарон — говорил. Когда не говорил — орал. Он был вездесущ как шагающий по твоему следу хозяин леса. Он был остов невидимки, закутанной в цвет хаки, с запахом костра, напалма, солярки, раскисших от мочи досок. Он был глашатай правд: \»не умеешь — научим\» или \»не хочешь — заставим\». Эта правда была одна: ненужных собрали, чтоб дать им яд, а размножаться не дать или хотя бы оттянуть неизбежное при виде соперничества двух столбиков в диаграмме удач и несчастных случаев. И ненужные взяли яд, но умрут не прежде, чем выйдут за круг ненужных..
Крыженкову оставалось четыре месяца. Он уже подписал договор с приезжим майором, что больше не будет пилить железо, а будет работать в милиции, а после работы — вонять носками и надевать фуражку на голову детёныша с аллергией, орущего в своём манеже.
От этой правды спасал только сон.
Я не умел засыпать по команде и спать днём тоже не умел. А меня всегда заставляли спать днём, в тихий час. Или в мёртвый час, прозванный так за сходство детского сада с мёртвым домом. Я не засыпал никогда, и однажды меня отложили от других детей в кладовую. И я тихо лежал мёртвый час в центре бездонно черного куба, а Тутанхамон с тех пор мой брат. Я пробовал сделать это и сейчас, но всё равно не получалось.
Чтобы караул не вырезали, как в Чирчике, устав велит спать вполглаза и в одежде. Это помеха небольшая. Можно сдвинуть подсумок и штык-нож набок, чтоб они легли на нары, и забыть о них. А если надеть шапку так, как её носит урла, и лечь головой на затылок, то из шапки получается подушка и нимб сразу, и люди на нарах-вертолётах становятся похожи на Бориса и Глеба. И к наступившему одиночеству пора добавить ещё что-нибудь хорошее, потому что заснуть и проспать два положенных часа всё равно не удастся — слушая навязчивую капель времени, сон не создашь.
И тогда приходит истина.
На грани жизни и сна это получается запросто. Всё настоящее бывает на грани и только на грани. Самолет — аттракцион, по-настоящему люди летают только во сне и поодиночке. Так и здесь: воруя сон, вдруг начинаешь слышать Баха лучше Баха, потому что уходишь с ним туда, где есть всё и остаётся только выбрать. И тебе вдруг открывается, что Бах принес в этот мир только то, что уместилось в его ладонях, когда он опустил их в океан. Бездонный океан вокруг и внутри тебя. Внутри тебя и оказывается узел, в котором связаны начала всех причин. И всё, что ты делал раньше, всё, ради чего раньше жил — внимание! — стало вдруг пронзительно логично и узнаваемо, и оказалось это лишь ступенькой под твоим последним шагом, и ничто, ничто, ничто на этом пути не было случайно. И слово \»никогда\» вдруг разворачивается в другое измерение, открывая тебе понятный и горестный смысл. И понятно тебе только сейчас, и только на время, а горестно было и будет всегда. Вот это и есть истина. Запомнить её невозможно. Проснёшься — и жизнь тут же берет своё. И так до смертного часа.
