Горизонт на закате ал,
У березок дрожат листы.
По ступенькам смоленых шпал
Поезд прыгает, а мосты
Вопрошая: \»Красиво — нет?\»
Отвлекая от пустяков,
Предлагают мне силуэт
На обложку моих стихов,
Я сперва посидел в купе,
Перебросился парой фраз,
Даже чуточку покорпел
Над строкой, вспоминая Вас…
Неизведанный кармы перст
Друг на друга нам указал…
Взор духовный на Вас отверст:
Ну-ка, что там у Вас в глазах?
Было время я не ценил
Мною встреченных на пути.
Не искал их и не звонил…
Откровение было: \»Чти
Всех и каждого, с кем сведет
На случайных разъездах рок…\»
Каждый встреченный мне дает
Незабвенный завет-урок.
Что от Вас перейдет ко мне
Тайным знанием древних Вед,
Что рассыпаны по стране,
По сердцам, в коих вещий свет?
Полиритмы дороги бьют
Метрономаами по вискам…
Заревые закаты льют
Нежность травам и лепесткам…
* * *
Я в залоожидальной толчее
С заботою, что гнет меня в дугу,
С тревогою в душе и на челе…
О чем? Я рассказать вам не могу.
Я эту боль давно с собой ношу,
Как черную гангренозную руку…
Но, может быть, сегодня я решусь
И дам свое согласие хирургу…
* * *
В окне морозном — круг, прогретый
Дызанием твоим.
Что говорить? Все поздно, позддно —
Стоим, молчим.
Стоим, молчим — и наши лица
Стирает мгла.
Стекло… Ведь это же граница
Уже легла!
Стоим, молчим… И знаем только,
Что это — навсегда.
И уж нельзя добиться толком,
За кем же правота.
И серца сбой, и дрогнул поезд…
Прощанья знак.
И незнакомый резкий проблеск
В твоих глазах.
Все глуше на перроне сонном
Раскат колес.
И остается нерешенным
Больной вопрос.
Клубится снег туманом белым,
Кружится белый снег.
Столбы фонарные, как стрелы,
Бросают тени вслед…
* * *
Пребываю в транзите…
Не зови, визави!
Без нужды возразите:
Я за ты, вы за вы!
Только в этом ли дело,
Если вдруг, не греша,
Поднялавсь и взлетела.
Воспарила душа…
Выключаю транзистор,
Обрывая припев.
Жаль, что серддце пронзится,
Достучать не успев.
Жаль, что должен прерваться,
Не освоив сонет…
А любовь так прекрасна!…
А бессмертия нет…
Илона
Тихо ложится июль на брусчатку.
Я обнаружил в судьбе опечатку.
В шорохе листьев, в звонке телефона
Слышу июльское имя Илона.
В пестром мерцанье неона,
В утреннем говоре клена,
В плеске волны океанской зеленой,
В строчках случайной газетки,
В ритмах Нью-Йоркской подземки —
Только Илона, Илона, Илона…
Воспоминанье — пугливая птица.
Вдруг, осмелев, в изголовье садится,
В храме души моей ты, как икона _
Радость и грусть моей жизни — Илона.
Думами ночи бессонной,
Трепетной песней Сосо-О!
Вкусом случайной слезинки соленой,
Странным иочным озареньем,
Маленьким стихотвореньем —
Снова Илона, Илона, Илона…
Звонкие дни наших встреч улетели,
Стайкой уносятся жизни недели…
Тихо листаю, когда мне не спится.
Светлой любви дорогие страницы.
Отзвук пасхального звона,
Свежесть и легкость озона,
Юности прелесть и нежность — Илона.
Виолончельным разливом,
Воспоминаньем счастливым —
Снова Илона, Илона, Илона…
Тогучинский санаторий
Простучит электричка,
Дальше — поле и луг.
Покажи, медсестричка,
Где здесь мой полулюкс.
Телевизор в порядке,
И чиста простыня,
И бежит без оглядки
За окошком Иня.
Припев:
Тогучинский санаторий…
Сколько нам оставил впрок
Романтических историй
Этот райский уголок.
Спой нам песню, Анатолий*,
Про Иню и старый бор,
Тогучинский санаторий
Стал любимым с этих пор.
Я, забывшись, рисую
Те счастливые дни:
То ежа, то косулю,
То извивы Ини.
Знает сердце причину,
Отчего эта грусть,
Почему к Тогучину
Я душою тянусь…
Припев.
Купе
Садятся в длинный поезд пассажиры —
У каждого свой груз и свой маршрут.
Все где-то были, что-то пережили
И что-нибудь еще переживут.
Но есть закон случайного общенья
И вот попутчик, глядя в потолок —
Душа давно искала облегченья —
Несвязный начинает монолог:
— Ну что мне в ней: задира, балаболка
И тридцать лет прошло — потерян след…
А память вдруг уколет больно-больно.
Как будто вправду бед сильнее нет.
Нет, это не в цветной кинокартине,
А только в доброй памяти моей:
Мой город в серебристом серпантине
Сентябрьских стремительных дождей.
И это я не страшным сном напуган-
Однажды так и было наяву:
Та девочка сейчас свернет за угол —
Все тридцать лет зову ее, зову.
Припев:
Не верю в неземные голоса,
Но если есть на свете чудеса,
Пусть в снах ее, хотя бы в снах ее
Звучит признание мое.
Уснул попутчик, сердце успокоив,
А я его безвинного, браню:
Не ведает, что он подсек под корень
Всю выдержку хваленую мою.
В оконной раме — ты, — как на иконе,
Тянусь к тебе, — а ты вдали, вдали…
И между нами — не стекло в вагоне,
А тридцать лет границей пролегли.
Темнеет за окном степная нива.
Шепчу, молюсь языческим богам:
\» О сбереги меня, богиня Ника
И больше не заманивай в капкан!\»
Воспоминанье — по башке поленом…
Болит душа — и кругом голова…
Мне вспомнились, звучавшие рефреном,
Попутчика последние слова.
Рефрен его я наизусть запомню
И повторю, как заговор, сто раз.
И может в эту иль иную полночь
Ты вдруг услышишь, будто сквозь мираж:
Припев:
\»Не верю в неземные голоса,
Но если есть на свете чудеса,
Пусть в снах ее, хотя бы в снах ее
Звучит признание мое.\»
* * *
В Бруклинском небе Полярная светит звезда,
А вот видна ли она в этот час над Разъездом?
Мне бы однажды хотя б на денек, хоть проездом,
Хоть контрабандой тихонько пробраться туда.
Вот бы прорезать тоннель через толщу Земли,
Вход чтобы здесь, ну, а выход чтоб был — на Титова,
Сел в свой F-train, полчаса подремал — и готово —
Мы бы тогда каждый вечер встречаться могли.
Правда, наверно, я быстро б тебе надоел —
Грех возвращенья мы б сразу с тобой замолили,
Мы бы обратно тогда наш тоннель завалили,
Чтобы отныне я там появляться не смел.
Все — миражи, наваждения, самообман,
Нам не дано возвратиться в отраду и негу,
Пусть я скучаю еще по морозу и снегу,
Только от корки до корки прочитан роман.
Сентиментальность, выходит, всего лишь — порок?
Память о счастье, тоска о потере — химеры?
Нет ни любви, ни надежды, ни чести, ни веры?
Прошлого прах отряхни, преступивши порог?
Что же тогда остается в душе? Пустота.
Чем же заполнить ее? Лишь упиться, разъесться?
Но для чего-то копают тоннель у Разъезда,
И для чего-то над Бруклином светит звезда…
* * *
Черемуха цветет к весенним холодам,
К сибирским поздним заморозкам строгим.
Все, что смогу — продам, а нет — и так отдам,
Чтоб возвратиться к дорогим истокам.
Однажды я вернусь в страну моих надежд
Нежданным, позабытым и недужным
Где будет все иным, неузнанным, но те ж
Любовь, и вдохновение, и дружба.
Мне видится рассвет в березовом лесу
И я, сошедший с ранней электрички,
В дырявом рыжем рюкзаке несу
В деревню колбасу, лимоны, спички…
Была простая жизнь и не хотел иной —
Гол как сокол, да волен точно птица.
Я все готов отдать за то, чтобы весной
Иль хоть зимой в то счастье возвратиться.
Я все начну с нуля, стократ все повторю,
Я буду терпелив и милосерден —
Лишь только б видеть вновь над той рекой зарю,
Предощутить любовь любым предсердьем.
Еще я не совсем потерян для труда
Глаза на месте, руки шевелятся…
Но дни идут, бегут недели, а года
Летят, летят и вспять не возвратятся…
* * *
Тяжелая ветка каштана качается…
О чем приуныл, Билли-бой?
А это грусть первой любви не кончается,
А значит – жива и любовь.
Не знаю, какими назначено нормами –
По сколько любви и кому.
У всех моих песен тональность минорная
Любивший поймет, почему.
Качается ветка каштана и капают
На листья густые желтки…
— Прощай навсегда! —
Мне родная река поет…
О, ночь, отчего так жестки
Подушки на полке вагонной, в гостинице,
И к радости нету дорог?
А скоро и горькая старость настигнется,
Два шага еще – и порог…
Грусть первой любви – доминантою памяти,
В той грусти нет яда и зла…
Круги по воде – юность бросила камешки –
Расходятся… Эх, понесла
Судьбина по кочкам – и чересполосицей…
Конечно, я сам виноват…
Слеза покаянья непрошенно просится…
Ах, если бы в юность назад!
Ах, если бы, если бы, если бы, если бы…
Прости меня, юность-любовь…
Высокий мальчишка сбегает по лесенке…
Не надо грустить, Билли-бой…
* * *
Рождественская ярмарка в Манхеттене…
Холл Вандербилта, главный их вокзал…
Ажиотаж – спешит народ с пакетами
И страстью потребительской в глазах.
А цены – как на мой карман – кусаются:
За кружку четвертак забавы для…
Торопятся бродвейские красавицы
Бойфрендов раскурочить до нуля.
А как иначе поступить с бойфрендами
Уж коль ассортимент здесь о-ляля?
И шляпки с офигительными брендами,
А сумки? Нет, бойфрендов – до нуля!
Вот красной шерсти теплые наушницы –
За двести баксов – умереть не встать!
У нас такие свяжут пэтэушницы –
И можете бесплатно надевать.
А впрочем, это я с позиций нищего.
А у кого не вакуум в мошне,
Понятно, может осчастливить ближнего
Иль ближнюю покупками – вполне.
А я-то здесь не груши околачивал –
Изображал охранника, ну, смех!
Свою щепотку «гринов» вымолачивал,
Чтоб книжечку, свой искупая грех,
Издать на эти маленькие «грины»
И подарить оставшимся друзьям…
На ярмарке – богатые витрины
Цвета и формы лупят по мозгам.
Как славно, есть богатые в Нью Йорке,
Чудесно, что их ярмарка влечет…
Не надо мне ни устриц ни икорки –
Пусть книжечку поставит мне в зачет,
Тот, Кто Имел Весомые Резоны
Волшебным даром наградить меня,
Он ведает, как я творил бессонно,
Дар веший выше золота ценя.
На ярмарке – балдеж, столпотворенье.
Здесь каждому найдется по уму:
Кому-то блестки, мне – стихотворенье…
Не задаюсь вопросом: почему…
Иммигрант
(В подражание Евгению Евтушенко)
F train ползет среди ночной Вселенной
Вдоль синагог, борделей и аптек.
Час после смены в нем, два * перед сменой,
Треть жизни в нем наш бывший человек.
Ты продал все: и дачу, и \»волжанку\»,
Чем дорожил, что собирал весь век…
И мне тебя и жалко и не жалко
Наш бывший, наш совковый человек.
Бежал сюда вдогонку за прогрессом,
Но невозможен от себя побег.
Экс-инженер, писатель и профессор
И в общем-то уже экс-человек.
Судьбу, увы, * не перефиглимиглишь —
Не зря слезинки покатились с век…
* Куда ж теперь? — ответь-ка мне in English,
Наш иммигрантский бывший человек!
F train ползет, а жизнь летит ракетой
И где-то хорошо, но нас там нет.
И все вопросы * ребрами, и где-то
Уже готов на все один ответ…
* * *
Что-то вновь меня выйти из дома подвигло.
Я не голоден шибко, однако, куплю
Пирожки с пылу с жару * любил их с повидлом,
Впрочем, что там любил * и сегодня люблю.
В белой ленте бумажной, чтоб руки не маслить,
Чтобы сладить с икотой * стакан газ-воды…
Ничему из былого в душе не погаснуть —
Прилетела из детства картинка нужды.
В тот убогий ларек * на углу против сквера
Привозил пирожки деревянный \»москвич\» .
Почему-то они иногда пахли скверно,
Но в другие разы * как пасхальный кулич.
А в жел. дор. магазинчик, что был на Лысенко,
Пирожки привозили с капустою * класс!
Продавщицею там была наша соседка,
С Сашкой, сыном ее, вместе топали в класс.
Пирожок за полтинник * сейчас и не купишь?
Не осталось копеек в российской мошне.
Если б даже нашлись * получил бы лишь кукиш
Вместе с матом отборным по этой цене.
Не вернуться за лакомством в детство обратно,
Ну, а если уж так захотелось, дружок,
Я в ромбическом \»Q\» отправляюсь на Брайтон
За пол-доллара сочный купить пирожок.
